Современное церковное сообщество очень разнородно, а потому его трудно описать с помощью традиционной трехчастной схемы: правые–центр–левые. Однако ее можно использовать, чтобы показать особенности соотношения сил внутри Церкви. До последнего времени все попытки создания типологии оказывались неудачными. Да и о терминах, безусловно, можно спорить.

Первый вариант. Деление по идеологическому основанию.Это наиболее простой и вполне очевидный вариант, по крайней мере, для людей знакомых с церковной публицистикой последних лет. В этой схеме я учитываю лишь те сообщества, позицию которых можно описать через идеологию, систему взглядов или набор принципов. Справа будет православно–патриотическое движение, в центре — так называемое «молчащее большинство», слева — «церковные либералы».

Казалось бы, можно с уверенностью говорить о том, что у нас есть многочисленные и сильные правые. Но кто эти правые? Это действительно традиционалисты и консерваторы? Трудно говорить об этом всерьез после того, как три поколения в России выросли только на советских традициях, и обращение к христианским традициям — это реконструкция, пусть искренняя и благочестивая, но все–таки игра. Вполне уместно правых называть «православно–патриотическим движением», которое с идеологической и организационной стороны, пожалуй, давно оформилось. Поэтому термин вполне устоявшийся.

Зато другой термин — «церковные либералы» — удачным назвать трудно. Казалось бы, в Церкви есть либеральное крыло. Но оно не требует реформ, не имеет и не стремится иметь свою программу. У него нет своих лидеров. Эта группа малочисленна. Не то что сегодня, но и в перспективе ближайших лет, эта группа не сможет сыграть существенной роли в церковной жизни. На мой взгляд, более удачное название для этой группы — либерально–консервативная интеллигенция.

В середине 1990–х «правые» стали называть «левых» «неообновленцами». Этот термин, хоть и хлесткий, но категорически несправедливый, так как пытается установить связь сегодняшних сторонников церковных реформ с обновленцами 1920–30 годов, для которых церковные реформы были средством решения очень специфической для наших дней задачи. Это был сословный бунт белого духовенства против церковной иерархии. Пределом их мечтаний был женатый епископат. В начале 1920–х годов этим умело воспользовалось ЧК, поддержав обновленцев в борьбе против патриаршей Церкви. Исторический урок обновленчества — это крах попыток использовать государство, уже враждебное Церкви, богоборческое, для решения своих церковных задач. Не этим ли сегодня занимаются сами «православные державники»? Так что в этом смысле «неообновленцами» даже скорее можно назвать их самих.

Что же тогда в этом случае центр? «Молчаливое большинство» до последнего времени никто не спрашивал, и оно всё еще не имело возможности высказаться.

Как же его услышать? В самой Церкви такие механизмы еще не созданы. Уточнить некоторые цифры и увидеть определенные тенденции помогают различные социологические и религиоведческие исследования[46]. Сегодня уже нельзя не говорить о том, что общее количество тех, кто в опросе называет себя «православными» (70–80%), и тех, кто с точки зрения церковного установления может действительно считаться членом Церкви (38–40%), отличается в два раза. Но даже если речь идет о 40% — это очень много. Это все равно самая большая религиозная община в современной России. Нам нужно и дальше внимательно всматриваться в эти «40%», чтобы понять, каково качество их веры, и решить, в чем Церковь может на них опереться.

Пока что, приходится с грустью констатировать: это большинство по–прежнему мыслит и верит в рамках описанного в начале статьи «постсоветского православия». Но если в Церкви побеждает «постсоветское православие», то вторая группа — также с некоторой долей условности названная в публицистике «православная интеллигенция» — оказывается под давлением. А это значит, что происходит радикальное смещение центра тяжести.

Второй вариант с условным названием «Правые в центре».На эту тенденцию стоит обратить особое внимание. За последние год–два произошли неожиданные изменения. Православно–патриотическое движение, получив знаки символической поддержки со стороны некоторых синодальных зарождений, пытается выдать себя за центр. Мол, мы–то и являемся тем самым «молчаливым большинством», о существовании которого многие только слышали, но его еще не видели. В результате такого смещения правых к центру, собственно центр оказался вытеснен влево. Дальнейшая задача правых намечена вполне определенно — показать, что либерально–консервативный центр — это вообще за пределами Церкви[47]. А справа при таком раскладе находятся радикальные группы, не выдержавшие испытания «эсхатологическим чувством» — непримиримые борцы с ИНН, «пензенские сидельцы», диомидовцы и т. п. Однако считать их «просто правыми» — большая ошибка. Это именно радикальные группы, имеющие собственное, по сути не православное, а сектантское понимание природы и границ Церкви[48].

Часть организаций и отдельных священников и церковных публицистов трудно отнести к какой–либо группе, так как они в зависимости от ситуации могут выступать то с православно–патриотических, то с либерально–консервативных позиций. В свою очередь те, кто в целом находятся на либерально–консервативных позициях, в некоторых вопросах могут солидаризироваться то с патриотами, то с «левыми». Однако такая солидарность, как правило, не носит публичного характера.

Третий вариант. Деление по церковному основанию.Если отказаться от идеологической доминанты и опереться на тех, кто активно участвует в церковной жизни, то общая картина будет выглядеть иначе. В основу классификации здесь положено понимание церковного возрождения, описанного в главе «Реконструкция с элементами реставрации». Справа — те, кто преимущественно за реконструкцию, слева — те, кто за инкультурацию.

Те, кого сегодня «православные патриоты» упорно называют «либералами», на самом деле представляют либерально–консервативный центр. Это прежде всего авторитетное приходское духовенство Москвы и Санкт–Петербурга, среди которых в последнее время наиболее известны благодаря своим выступлениям, например, протоиереи Алексий Уминский и Георгий Митрофанов. К этой же группе можно отнести и преподавательский состав многих духовных школ. Справа от них — немногочисленная группа духовенства и мирян, которая ориентированна на серьезную монашескую традицию, связанную с 10–20 «состоявшимися» монашескими общинами. Слева — приходы и интеллектуальные кружки, занимающиеся прежде всего катехизацией и миссией среди населения городов–миллионников. Эти группы проявились в дискуссии 2011 года вокруг документа о роли церковнославянского языка в жизни Церкви[49].