Вскоре после издания декрета от 20 января 1918 года большевики приступили к повсеместной конфискации монастырских имуществ и «национализации» самих монастырей. Эта акция на деле вылилась в разбойничий поход против монастырей.

На начало 1918–го года в России было 1.253 монастыря. Сюда входили, кроме собственно монастырей, архиерейские дома (82), подворья (50), мелкие скиты (75).[570]

Специального декрета о упразднении монастырей советская власть не принимала. Планомерное осуществление этой цели началось задолго до издания декрета об отделении, а наиболее интенсивно происходило в 1918–1919–ом годах.

По поводу закрытия монастырей и монастырских храмов прекрасные слова написал в то время член Собора проф. Н. Д. Кузнецов.

«Монастыри начали возникать в России вскоре после ее крещения и существуют уже 1000 лет. По отчету обер–прокурора св. Синода за 1914 год в России находилось 550 мужских и 475 женских монастырей. Многие из них, как например. Соловецкий, Валаамский, Лавра Киево–Печерская, Троице–Сергиева и Почаевская, приобрели известность и за пределами России. Что же, все они обязаны своим вековым существованием, полной их ненужности для народа и стремлениям монахов собирать с народа деньги? Неужели же русский народ настолько глуп, что в течение 1000 лет не мог понять всего этого и может сделать это только теперь с появлением в России людей, назвавших себя народными комиссарами?..

Кто способен думать о целой России и о себе самом не под влиянием затуманивающей ум классовой ненависти и алчности, тот, хотя бы он был и малообразован, должен понимать, что вопрос о таких вековых явлениях, как монастыри, не только легкомысленно, но и преступно решать с плеча, слушая лишь людей, наполненных враждой и злобой к монастырям.

Каждый благоразумный человек, особенно призванный к государственной деятельности и строительству, обязан по всем таким вопросам обращаться к истории и спросить, что свидетельствует она».[571]

А свидетельствует она не в пользу большевиков. У цитированного автора и у многих других, назовем историка В. О. Ключевского, есть глубокие, научные, монументальные работы о неоценимом общественном значении монастырей России. Большевикам до этого дела нет. Закрывали и уничтожали все церковное.

Начиналось с национализации монастырских имуществ.

В связи с национализацией монастырских имуществ весьма примечательный запрос в ноябре 1918–го года поступил из Ярославля. Местный отдел по ликвидации церковных и монастырских имуществ запрашивал Наркомюст, может ли он (отдел) самостоятельно производить обыски в храмах, а также в кельях монастырей «на предмет поисков благородных металлов»?[572]Наркомюст на этот запрос ответил утвердительно.

Судьба монастырей, этих «нелепых и уродливых анахронизмов», как и в случае с храмами, полностью зависела от усмотрения местной власти.[573]

Монастырские храмы с самого начала подлежали ликвидации на общих основаниях.»[574]Некоторые губадотделы («губернские административные отделы») вообще приравнивали монастырские храмы к домовым (?), что значительно ухудшало их перспективы на будущее.[575]

И все же в течение 1918–го года национализация монастырских имуществ, как в центре, так и на периферии Советской России, проходила медленно.

К концу года поступили сведения лишь из некоторых губерний, в том числе из Костромской, где национализация монастырских имуществ началась за несколько месяцев до издания инструкции НКЮ от 24–го августа 1918–го года и даже до издания декрета 20–го января.[576]

Якобы в целях «упорядочения церковных дел» и осуществления национализации церковных и монастырских имуществ (скорее всего ради именно этой цели) в многих губерниях в то время была учреждена должность «комиссара по монастырям».

Они несли явные военно–диктаторские функции, во избежание «антисоветских» выступлений монашествующих. Осуществляли контроль хозяйственной жизни монастыря[577]подписывали приходные и расходные хозяйственные документы; визировали заявки на доставку Дров, разрешения на отпуск церковной утвари из ризниц монастырей во временное пользование в других близлежащих приходских храмах; следили за движением монастырского населения, за распределением жилой площади и т. д.

Словом, «комиссар был полномочным представителем советской власти в монастыре, осуществлявшей административный и политический надзор за бытом и деятельностью монастырского населения»,[578]т. е. фактически руководил всеми сторонами монастырской жизни.

Это явное и беспардонное вмешательство и регламентация светской властью церковной жизни продолжалось, к счастью, не так уж Долго. Институт «монастырских комиссаров» не получил широкого распространения, хотя, по мнению советских историков, он сыграл положительную роль.[579]

В силу ряда обстоятельств национализация монастырских имуществ растянулась на несколько лет и завершилась в основном только в 1921–ом году, хотя первоначально исходили из того, что ее можно осуществить в течение нескольких месяцев.[580]

В 1918–ом году национализация церковных имуществ была проведена лишь в нескольких губерниях.

Обеспокоенный этим, VIII Отдел НКЮ в декабре 1918–го года напомнил губисполкомам, что в инструкции по проведению в жизнь декрета предписывалось провести национализацию церковных (в том числе и монастырских) имуществ в двухмесячный срок со дня опубликования инструкции (30–го августа 1918–го года), а между тем от большинства губисполкомов на то время не поступило никаких сведений о «проведении этой акции».[581]

Подогретая директивой центральной власти, местная власть закатала рукава.

Начало 1919 года. Калужский отдел юстиции сообщил, что из всех 16 находящихся в пределах губернии монастырей и общин монахи и монахини выселены.[582]

Курский отдел юстиции также сообщал, что монахи и монахини постепенно выселяются из занимаемых ими помещений.[583]

Монастырское имущество передавалось учреждениям просвещения, здравоохранения, социального обеспечения. Трудоспособных монахов, зачисляли в «трудовые формирования», нетрудоспособных — в дома призрения.[584]

Пермский губисполком дошел в своей ревности до того, что на полном серьезе запросил VIII Отдел НКЮ: «Должен ли в дальнейшем существовать монашеский институт? «[585](Если нет — выполним!?).

В Москве из большей части монастырей монахи были выселены к середине 1920–го года.[586]

По решению Моссовета все бывшие монастырские помещения должны были поступить исключительно в пользование Отдела народного образования.[587]

Но на практике монастыри использовались для самых различных нужд, общежительные корпуса занимались, как правило, под учреждения, «имеющие общеполезное значение».

В богатейшем Спасо–Андрониевском монастыре, например, были устроены пролетарские квартиры для рабочих Рогожско–Симоновского района, Новоспасский монастырь превращен в концентрационный лагерь. Страстной монастырь занят Военным комиссариатом, в Кремлевском Чудовом монастыре разместился кооператив «Коммунист».[588]

Была закрыта (за «активную контрреволюционную деятельность») Троице–Сергиева Лавра в Сергиевом Посаде, который переименовали в Загорск.[589]

В общей сложности к концу 1920–го — началу 1921–го года по сведениям VIII Отдела НКЮ в Советской республике было ликвидировано 673 монастыря,[590]в 1921–ом году — еще 49, т. е. всего — 722 монастыря.[591]Монахи большей частью из всех монастырей были выселены.

В большинстве из них, несмотря на распоряжение, обязывающее использовать монастыри исключительно для нужд народного образования, расположились советские (в 287) и военные учреждения (в 188).[592]

Национализация монастырских имуществ и ликвидация монастырей признается советской прессой (иногда), как «сложный и во многом драматический процесс».[593]

Национализация монастырских имуществ и ликвидация монастырей, скажем мы, — одна из самых жутких, кровавых и антихристианских акций.

Большевики не гнушались никакими мерами. Кощунство, наглость, алчность и насилие — всегда были орудием революционеров. Здесь они нашли себе полное применение и выражение.

В целях выживания в таких условиях монастырям необходимо было найти новую форму существования. Ненадолго она была найдена. Это — «монастырские коммуны».

Многие монастыри в начале 20–х годов пытались противостоять процессу «социализации», реорганизуя свои общины в трудовые коммуны на общих со всеми основаниях.

Пункт первый Крестьянского наказа (декрета о земле) предоставлял монашествующим возможность заниматься сельскохозяйственным производством на монастырских землях, конфискованных в пользу государства.

Основной закон о «социализации» земли (19–го февраля 1918–го года) давал возможность монастырям сохранять монастырские хозяйства путем перехода на устав сельскохозяйственной артели.

В статье 4 подчеркивалось, что право пользования землей не может быть ограничено: ни полом, ни вероисповеданием, ни национальностью, ни подданством.[594]Поэтому, если церковный причт или монастырская братия выражали желание обрабатывать землю личным трудом, то им предоставлялся надел на общих с другими гражданами основаниях или оставлялась в пользование часть церковной или монастырской земли.[595]

Еще в 1918–1919 гг. земотделы получили массовые ходатайства монастырского населения с просьбой признать за монастырскими общинами право юридического лица, о регистрации их как организации земледельцев, с правом получать субсидии, землю, постройки и т. д., наряду со светскими, крестьянскими союзами.[596]

Необходимо отметить, что монашествующее население искони жило коллективно. Монастырский быт — это коллективный быт.[597]Монастырские уставы предписывали монашествующим трудолюбие, коллективный труд и коллективное потребление. Это был осуществленный христианский социализм.

Монастырские хозяйства были образцовыми и показательными. Никитский монастырь в Тульской губернии, преобразованный в 1919–ом году в трудовую артель, в 1921–ом году решением Тульского облисполкома был ликвидирован. Насельники монастыря обратились в ВЦИК с жалобой. Проверкой было установлено, что «артель зарекомендовала себя вполне трудоспособным деятельным коллективом». Комиссия ВЦИК 27–го ноября 1921–го года отменила решение губисполкома о ликвидации артели, т. е. удовлетворила просьбу насельников о предоставлении им прав трудового коллектива.[598]

Аналогичный случай произошел в Богородице–Владимирской женской пустыни в Крапивенском уезде той же губернии Комиссия ВЦИК признала хозяйство артели образцовым Решение губисполкома было отменено. В определении Комиссии отмечалось также, что все обязанности перед государством эта артель выполняет своевременно и полностью.[599]

В Костромской губернии, по данным на февраль 1921–го года действовали еще 22 монастыря, правда на урезанной экономической базе.[600]

Приблизительно такое же положение было и в Симбирске, где некоторое время существовал свой «Совнарком»[601]Здесь не особенно спешили с национализацией монастырских имуществ, с осуществлением декрета об отделении Церкви от государства.[602]

В редких случаях власти относились к существованию монастырских и приходских общин по–человечески Но такие случаи все же были.

В Ярославле, например, местный губисполком еще до известного «контрреволюционного» мятежа разослал по уездам директиву о привлечении монахов и монахинь на службу в отделах Совдепов по проведению в жизнь декрета от 20–го января 1918–го года» Затем — мятеж, национализация монастырских имуществ в Ярославской губернии на первых порах вообще не проводилась.[603]

«Народный комиссариат по национальным и религиозным делам», организованный в «Калужской республике»,[604]тоже проводил довольно здоровую политику в вопросе национализации монастырских имуществ. Это, конечно, не могло понравиться ортодоксальным большевикам.

А уж случай в Рязанской губернии, где сельский совет села Горлово на заседании 8–го февраля 1919–го года постановил полным составом войти в приходский совет местной церкви,[605]вообще не укладывался в их умах.

Осуждению со стороны центральной большевистской власти подверглась и позиция Троице–Рослайского волостного исполкома (Моршанского уезда Тамбовской губернии), который постановил оставить метрические книги у духовенства.[606]

Не получила одобрения и тактика Костромского горисполкома, который допускал духовенство в комиссию по охране памятников искусства и старины VIII Отдел НКЮ «разъяснил» костромчанам, что «при создании комиссий по охране памятников искусства и старины на местах не следует привлекать церковников».[607]

С самого начала социализации монастырей была принята принципиальная установка — последовательно и настойчиво ликвидировать монастырские общины.

30–го октября 1919–го года Наркомзем и Наркомюст дали соответствующие указания в форме циркуляра земотделам. Предлагалось строго отличать объединения хозяйственные от религиозных организаций, имеющих богослужебные цели, отказывать в регистрации Производственных и вообще хозяйственных объединений из монашествующих, лишать их права надела инвентарем и землей. Устанавливалось, что членами коммун, трудовых артелей и товариществ монахи и священнослужители, как лишенные избирательных прав, быть не могли. В состав трудовых объединений могли входить только послушники.[608]

В резолюции «Об отделении Церкви от государства» III Всероссийского съезда деятелей советской юстиции (июнь 1920–го года) признавалось «недопустимым и противоречащим интересам революции предоставление религиозным коллективам особых прав и привилегий» (прав земледельческих коммун, производственных коммун).[609]

В конце 20–х годов центральные и областные газеты еще сообщали иногда о монастырских делах, «напоминая читателям, что этот реликтовый институт (! разрядка наша — В.С.) в стране еще существует».[610]

Так, в июне 1928–го года «Правда» опубликовала статью, посвященную монастырским колхозам. В ней сообщалось, что монастырские колхозы существуют и, в частности, в Тверской губернии они пользовались всеми льготами, наравне с остальными колхозами.[611]

Наркомзем РСФСР, в связи с этим, разъяснил, противореча всем принятым до этого постановлениям и многолетней практике, что в советских законах не содержится каких–либо изъятий для монастырских колхозов, что они должны иметь ту же поддержку со стороны земельных органов, что и все прочие колхозы.[612]

Однако, в период осуществления массовой коллективизации судьба монастырей и монастырских трудовых артелей в нашей стране была окончательно решена, как всех «социальных институтов, чуждых социалистическому образу жизни».[613]

Исторические материалы, отражающие сложный и драматический процесс национализации монастырских имуществ и ликвидацию монастырей, всевозможные приговоры ревтрибуналов, жалобы, заявления разных лиц и групп, протоколы заседаний, собраний, сходов и т. и, как впрочем и все церковно–исторические документы, Рассредоточены в настоящее время в государственных архивах.

Это такие как: фонд Наркомвнудел и Наркомгосконтроля РСФСР в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР СССР), фонд Наркомюста И Наркомпроса РСФСР в Центральном государственном архиве РСФСР (ЦГА РСФСР), фонд Наркозема РСФСР в Центральном государственном архиве народного хозяйства СССР (ЦГАНХ СССР), фонды Красикова, Бонч–Бруева и др. в Рукописном отделе Музея истории религии и атеизма в Ленинграде (РОМИР), фонды Шпицберга и издательства «Безбожник» в архиве Всесоюзного объединения книжной торговли (АВОКТ). фонд Троице–Сергиевой Лавры. Облземотдела и Моссовета в Государственном архиве Московской области (ГАМО), фонды крупных монастырей Москвы в Центральном государственном архиве Москвы (ЦГАМ).

Все эти архивы, равно как и многие другие, для церковного историка практически недоступны.