Российский революционный случай превзошел все исторические прецеденты. Партия большевиков в России взяла на себя ответственность за судьбы всей страны и народа, крикливо предлагая осчастливить даже весь мир. Разумеется, тем, что отнимет достояние богатых и поровну («справедливо») разделит его между бедными.

Началась гигантская по масштабам и кровожадности «экспроприация эксплуататоров».[44]Основной движущей силой при этом были коммунисты. Не просто так Ленин называл их армией.[45]Армия, как известно, всегда одной из главных функций имела жестокое, насильственное подавление всякой оппозиции.

Был выдвинут лозунг: «Не останавливаться на полумерах, а принимать самые решительные действия при переходе власти к Советам».[46]И коммунисты действовали.

По русской земле помчался гигантский кроваво–красный «локомотив истории».[47]Колеса этого локомотива беспощадно давили собой многочисленные многовековые ценности русского народа.

Но «машинисты» локомотива меньше всего обращали на это внимания. Для них наступил праздник. Кровавое вооруженное восстание «для угнетенных и эксплуатируемых» — всегда праздник[48]а для коммунистов, кроме того, искусство.[49]

Революционеры — все эстеты, но правда у них немного своеобразный подход к искусству (у них ко всему своеобразный подход, это в высшей степени оригиналы).

Пожар, например, во время парижской коммуны, есть чудовищность, однако он представляется сторонникам коммуны красотою.[50]

Ленин всегда понимал революцию, как высочайший акт творчества.

[51]Он умудрялся слышать в ней даже музыку[52](музыку штыков и расстрелов? — В.С.). А Микола Бажан, украинский писатель, в интервью корреспонденту газеты «Неделя», в день своего 70летия сказал, что в революции очень много даже поэзии.[53]

Эстетическая идея в новом человечестве помутилась. И немалая «заслуга» в этом как раз революционеров.

«Праздничные торжества искусствоведов» вылились в беспощадное жестокое подавление сопротивления и всякой оппозиции. Уже в «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», написанной Лениным в начале января 1918 года, перед большевиками была поставлена основная задача «беспощадное подавление сопротивления эксплуататоров». Этот тезис Ленин подчеркивал не однажды.[54]Он (тезис) стал основной государственной задачей в осуществлении политики диктатуры пролетариата.[55]

Диктатуры! Но и здесь не обходится без словесной казуистики. Оказывается, установили не просто диктатуру, а «диктатуру по–новому»![56]

Что это такое? А это значит, что сущность этой диктатуры не в насилии.[57]Вероятно, советские идеологи забывают (или хотят забыть), что любая диктатура, с любыми определениями, — это не что иное, как ничем не ограниченная, не стесненная никакими законами, опирающаяся только на силу, власть.[58]

Но революционеры упорно твердят, что диктатура пролетариата означает не только насилие, а главным образом не насилие. Основная функция диктатуры — творческая, созидательная (?).[59]

При таком смешении понятий для наших революционеров диктаторы Франко, Пиночет или Пол–Пот, казалось бы, должны быть в высшей степени творческими людьми, которых живьем уже надо выставлять в анатомическом музее. Но они не утруждают себя заботой о логике и последовательности.

Для них и разрушение — творческое начало. Лозунг Жюля Элизара (Бакунина), этого революционера номер один, так и гласил: «Страсть к разрушению — творческая страсть».

И революционеры разрушали. Виртуозно. На этом пути они действительно достигли настоящего «искусства».

Вскоре оппозиции не стало. Провели всероссийскую ломку всех старых институтов. Опять же, ломку «по–советски». Доходит до кретинического фанатизма. Один автор совсем недавно написал такую фразу: «Проведенная в первые же недели после Октября демократизация армии явилась советской формой слома старой армии».[60]«Ревность не по разуму» о всем революционном. Простая ломка старых учреждений, а подводится под какие амбициозные эпитеты! Не просто ломка, а наша, советская, революционная. Какая дикость и какое варварство оценивать преобразование не с позиции достижений (улучшений), а с позиции масштабов разрушения. Этот психологический акцент весьма метко характеризует нутро русской октябрьской революции.

Удивительные люди, эти революционеры. Вот признание одного из ведущих «художников» революции.

«Раньше мы разрушали. Так было надо. Дай мне эти спички и прикажи: уничтожь дом. Я сделаю это за пять минут. Научилась. А вот попроси восстановить его, отвечу: я строить не умею, зови каменщика. Раньше нужны были деньги — мы делали налет на банк. А теперь? У самих себя не будешь ведь конфисковывать деньги, правда?»[61]

Строить революционеры не умеют, денег у них нет, но берут на себя ответственность осчастливить весь мир.

Здесь мы немного отвлеклись, чтобы нагляднее покачать испорченность мыслительного аппарата идеологов революции в некоторых вещах.

Что же касается диктатуры, то утверждать, что сущность диктатуры пролетариата — не в насилии, может только человек с недостаточно ясными представлениями о логике, кроме того — явно не марксист. «Марксист лишь тот, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата».[62]Но какая борьба может быть без насилия?

Диктатура пролетариата рождена насилием,[63]питается насилием, сама есть насилие и проявляется в насилии… Назови ее как угодно, хоть «диктатура по–супер–новому», а суть явления останется прежней. Советским идеологам, поэтому, приходится прибегать ко лжи, явной клевете на историю, к искусной маске на историческую действительность, казуистике и словоблудию.

Для революционеров всех толков насилие является наивысшим авторитетом во всех вопросах. Революция, по утверждению Энгельса, которая, как мы сказали, наиболее выразительно проявляется в насилии, несомненно, есть самая авторитетная вещь, какая только возможна. Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков, пушек, т. е. средств чрезвычайно авторитетных; и если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие.[64]Как видим, Энгельс весьма правдиво обрисовал кровавый облик революции.

Революционеры с самого начала видели выход из существовавшего в царской России положения в революции именно кровавой.

«Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и все–таки приветствуем ее наступление», — сказано в одном революционном документе.[65]

В бакунинском «Катехизисе революционера» еще более четко обрисован этот кровавый облик революционера. В глубине своего существа, не на словах только, а на деле (революционер) разорвал всякую связь… со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями и нравственностью этого мира. Он для него враг беспощадный… И если бы он продолжал жить в нем, то для того только, чтобы его вернее разрушить.[66]

Революционер отказывается от мировой науки. Он изучает денно и нощно живую науку — разрушение.

Суровый для себя, революционер должен быть суровым и для Других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нем единою холодной страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно к этой цели, он должен быть готов и сам погубить своими руками все, что мешает ее достижению.[67]

Он не революционер, если ему чего–нибудь жаль в этом мире. Все и вся должны быть ему равно ненавистны. Тем хуже для него, если у него есть в обществе родственники, дружеские или любовные отношения. Он не может и не должен останавливаться перед истреблением всего, что может помешать ходу всеочищающего разрушения.

А если это шедевры архитектуры или живописи, случайно оказавшиеся в поле схватки?

Вопрос для революционера бессмысленный. Тут людей жалеть не приходится, а не то что каких–то каменных дурачеств подлого прошлого. Их даже, если не помешают, следует так разрушить, чтобы никакой и памяти не осталось об эксплуатации обманутых и рабов.[68]

Население революционеры делят по спискам на пять категорий. Это по порядку их вредности делу «очищающего разрушения». С тем, чтобы первые номера были убраны со сцены ранее последующих. И единственный принцип при составлении списков — это польза, которая принесется революционному делу от смерти того или иного человека.

Первая категория — это те, чья внезапная и насильственная смерть потрясет, как гальваническим током, всю страну и правительства, наводя на него страх и лишая его умных и энергичных деятелей.

Вторая категория — список тех, кто совершает поступки зверские, помогая своими действиями и распоряжениями довести народ до неотвратимого бунта. Этим революционеры даруют жизнь (но временно!) ради невольной помощи их делу.

Третья категория — это все остальные «высокопоставленные скоты», те, кто пользуются по своему положению связями, влиянием, силою, богатством, известностью. Их надо опутать, прибрать к рукам, вызнать слабости и грязные тайны, так скомпрометировать их, чтобы они, как рабы, как веревочные куклы.

Результатом будет бесследная гибель большинства и революционное созревание оставшихся немногих.[69]

Ну, чем это хуже фашистской философии?!

Революционеры всеми силами способствуют развитию и усугублению тех бед и зол, которые должны побудить к восстанию массы.[70]

Бакунин даже древние слова Гиппократа, относящиеся к исцелению страждущих, делает многозначительным эпиграфом к прокламации, призывающей к разрушению, — слова о том, что огонь — последнее и самое целительное средство.

Он призывает огонь на Россию. А для пущей удачливости советует соединиться с разбойниками.

А во имя чего? Во имя одного и того же: «Мы должны отдаться безраздельно разрушению, постоянному, безостановочному».

Революционеры, как гомункулусы, все на одно лицо.

Ведь посмотрите: явилась французская революция, и тут же явились миру все гнусности, беспорядки и насилия революционного правительства. Повсюду произошел взрыв негодования и отвращения против французских «демократических» учреждений. Но…

Народ надо держать в узде. Никакой мягкотелости. Диктатура…

В петроградских и московских газетах в 1918 году широко публиковалась статья Ленина, показывающая его личную, тем самым и вообще революционную большевистскую, позицию на этот счет.

Диктатурой пролетариата, как она осуществлялась до тех пор, Ленин определенно недоволен. Советская власть, по его словам, до тех пор более походила на кисель, чем на железо. Чтобы придать ей твердость железа, Ленин не видит другого исхода, кроме личной диктатуры. Видите, как легко аморфная «диктатура пролетариата» переходит в личную диктатуру?

Как может быть обеспечено строжайшее единство воли, составляющее необходимое условие всякой твердой власти? — спрашивает Ленин и дает на этот вопрос такой ответ:

Подчинением воли тысяч воле одного. Это подчинение может, при идеальной сознательности и дисциплинированности участников общей работы, напомнить больше мягкое руководство дирижера. Но оно может принимать и резкие формы диктаторства, — если нет идеальной дисциплинированности и сознательности. Но так или иначе, беспрекословное подчинение единой воле для… успеха процессов работы, организованной по типу крупной машинной индустрии, безусловно необходимо.

Так как «идеальной сознательности» (увы!) в наличии не имеется, то вывод ясен: без «резких форм диктаторства» не обойтись.[71]

…Среди серых зданий–развалюх — аккуратный белый особняк. «Что это такое? «… Ну, разумеется, это то, чем только интересуются в царстве «трудящихся»… Это — штаб, т. е. место, где разрабатываются способы, как принудить 150 миллионов народа (исходя из численности населения молодой советской республики — В.С.) трудиться не покладая рук, для того, чтобы 150 тысяч бездельников, именующих себя «пролетариатом» (это так называемые партийные работники — В.С.) могли бы ничего не делать. Этот строй, как известно, называется «диктатурой пролетариата».[72]При всей общей антисоветской настроенности, как глубоко прав Шульгин в этих словах.

И никто не обратил внимания на то, что все наши преобразователи и революционеры видели в народе и стране только известный объект, известную данность, над которой они производили свой страшный опыт. Притом, какая удивительная самоуверенность! Во имя какой–то туманной, «высшей и безусловной» цели требовалось производить эти опыты обязательно и принудительно!!!

Как производить их — в этом сами–преобразователи несогласны: сколько голов, столько систем и приемов. В одном только сходятся: в твердом намерении неумолимо действовать на мысль, сознание.[73]

Напрасно возражают им слабые голоса, что у человека не только ум, что у него есть душа, что именно в сердце у него та крепость, на которой ему надо строить всю свою жизнь.

Но нет, они все свое внимание обращают к мысли и вызывают ее к праздной, в сущности, деятельности в вопросах, давно уже решенных.

А спросили ли партийные руководители, спросили ли по настоящему, по совести, у народа, чего он сам для себя хочет, что он сам считает для себя благополучием? Нет, не спросили.

Огромный кусок мира — Россия — служит коммунистам в качестве объекта их неугомонных опытов на ярмарке партийного тщеславия. Вся эта «народная» партийная политика — не более, как игра «в народец».

Большевики пришли к народу с готовыми планами переустройства жизни, со своими собственными планами, а народ им был нужен не более как материал, из которого они могли бы лепить по этим планам «новый мир».

Чтобы не быть голословным, приведем две цитаты из сочинений Ленина, в которых только политический слепец не заметит отношения партии к народу, определяющееся утилитарными партийными запросами.

«Мы не можем строить власть, если такое наследие капиталистической культуры, как интеллигенция, не будет использовано (разрядка наша В.С.)». Эту мысль В. И. Ленин повторял неоднократно.[74]«Мы», в данном случае — явно не интеллигенция. Интеллигенция — миллионы людей — нужна тем, кто скрывается за этим «мы» только для того, чтобы ее использовать.

Ну, помимо интеллигенции, есть еще классы. Крестьянство, например.

К весне 1921 года, по определению В. И. Ленина налицо было «недовольство громадной части крестьянства».[75]Имеется в виду недовольство политикой военного коммунизма начала 20–х годов.

Спустя некоторое время. «Крестьянство находится теперь в таком состоянии, что нам не приходится опасаться с его стороны какого–нибудь движения против нас».[76]Очевидно, что и здесь «мы» и «нас» ничего общего не имеют с народом.

На протяжении истории человечества кто только не выступал от имени «трудовых масс», и кто только не являлся их «благодетелями». Теперь вот — коммунисты, которые по словам их вождя, в народе видят скорее оппозиционную силу, чем союзника…

Революция, на фундаменте которой строится социализм, тем опаснее, что ее горькая пилюля густо позолочена, что она к несчастному народу приходит под видом «друга», «избавителя». Революция, однако, не такой уж «платонический бессребреник», а требует для себя за труды «мзды».

Что же она требует? — Очень многого. Она требует, во–первых, жертв телом и кровью. Революция стремится к насильственному перевороту существующего строя, а такие перевороты немыслимы без крови. Революция начертала на своем знамени: «История человечества есть история классовой борьбы». Для нее грубый материализм, требование желудка — единственный фактор истории, почти исключительный кодекс жизни. В какую бы форму ни выкристаллизовывалась революция — национальную или интернациональную она одинаково гибельна.[77]

Революция — это разрушение, разложение… вражда… борьба одного класса против другого.[78]

Революция наполнена безумствами. Она умеет разрушать, а не созидать, умеет вырывать с корнем, но не сеять.[79]

Высшая справедливость, на завоевание которой большевики скликали народ фабричными гудками и которую завоевывали, перетягивая через трупы своих же русских собратьев, оказалась грудой обломков, хаосом, где бродит оглушенный человек. «Жажду» — вот что испытывает он, хотя и не находит в себе смелости сказать это вслух. «Жажду», потому что большевики выпили из его души последнюю каплю божественной влаги.

Рай, который грезился большевикам и во имя которого они наматывали кишки своих идеологических противников на свои кровавые штыки, а своих единомышленников превращая в живой механизм, в номер такой–то — человека в номер, — этот рай оказался призрачным, и уже в нем, этом мнимом раю, надвигается новая революция, пожалуй самая страшная из всех революций революция Духа.[80]

Всякая революция есть плод беззакония.[81]А всякое предприятие, в основу которого положено зло, лишено будущности или будущее его «еще более ужасно, чем начало. «От злого начала злой конец бывает».[82]История полностью подтверждает это положение.

Мы твердо убеждены: грубая физическая (внешняя) сила является силой, как таковой, для бессознательного животного, а не для интеллектуально–духовного человека. «Мысль убивать нельзя» — известный всем афоризм. Но кроме того мысль убить нельзя. И в этом, пожалуй еще больше истины.

Для духовного человека внешняя сила — бессилие. Во многих случаях для него значительно действеннее обычное человеческое слово. Поэтому, если человек сохранит то существенное, что отличает его от животного, если в человеке не угаснет его специфическая, животворная мысль, если ему не суждено, а мы в это твердо верим, прийти в это жуткое животное состояние, то «революция, основанная на насилии, лишена будущности».[83]

Прав ли В.С. Соловьев, ясно предвидевший ту пропасть, к которой двигалось русское общество его времени в своем общественно–политическом развитии, покажет ближайшее будущее.