В мае 1922–го года государственные органы «заинтересовала» личность митрополита Петроградского Вениамина (Казанского).

Его предварительно известили, что он будет привлечен к суду за сопротивление изъятию ценностей из храмов и взяли с него подписку о невыезде из Петрограда.

29–го мая, на следующий день после обращения митрополита к пастве с предупреждением не общаться с тремя обновленческими священниками — Введенским, Красницким и Белковым, — Владыка Вениамин был арестован. Он прохаживался по Никольскому кладбищу в Александро–Невской Лавре, когда прибежал взволнованный келейник и сообщил, что в митрополичьих покоях происходит обыск. Прибывшему митрополиту объявили о его аресте.[408]

О митрополите Вениамине, связи с печальными событиями этого времени во всем Петрограде, следует говорить особо.

Полоса изъятия церковных ценностей до Петрограда дошла сравнительно поздно: в середине марта 1922–го года.

Главой Петроградской епархии с лета 1917–го года был митрополит Вениамин.

Петроградцы давно его знали и были глубоко привязаны к нему за его доброту, доступность и неизменно–сердечное и отзывчивое отношение к своей пастве, к нуждам ее отдельных членов. Митрополит Вениамин, уже будучи в сане митрополита, охотно отправлялся по просьбам совершать требы в самые отдаленные и бедные закоулки Петрограда. Рабочий, мастеровой люд, часто приглашал его для совершения крещения, и он радостно приходил в бедные кварталы, спускался в подвалы, в простой рясе, без всяких внешних признаков своего высокого сана.

Приемная его была постоянно переполнена, главным образом, простыми людьми. Иногда он до позднего вечера выслушивал своих посетителей, никого не отпускал без благостного совета, теплого утешения, забывая о своем отдыхе и сне.

Проповеди его были просты, без всяких ораторских приемов, без нарочитой торжественности. Но именно незамысловатость и огромная искренность проповедей митрополита делала их доступными для самых широких слоев населения, которое массами наполняло церковь, когда предполагалось служение митрополита.

Даже среди иноверцев и инородцев митрополит пользовался глубокими симпатиями. В этой части населения он имел немало близких друзей, которые несмотря на разницу верований, преклонялись перед чистотой и кротостью его светлой души и шли к нему в тяжкую минуту за советом и духовным утешением.

Он был необыкновенно чуток к бедным, переживал нужды своей паствы, помогал всем, кому мог; в случае надобности — просил, хлопотал.

Если в России в то мрачное время и был человек абсолютно, искренне «аполитичный», то это был митрополит Вениамин. Это было в нем не вынужденным, не результатом какой–либо внутренней борьбы и духовных преодолений, а естественным, как дыхание.

Всякую политику он неумолимо отметал во всех своих действиях, начинаниях и беседах, даже интимных. Политика для него просто не существовала. Политические проблемы не вызывали в нем никакой реакции. Ни страха, ни расчета здесь не было. С известной точки зрения, может быть, это был недостаток, уход от жижи, но так было. Из духовного облика митрополита нельзя исключить эту черту, тем более, что она очень характерна для его в высшей степени цельной натуры.

Таков был тот, на долю которого выпало в качестве главы Петроградской епархии столкнуться с подступавшей все ближе волной изъятия церковных ценностей.

Нетрудно было предугадать, зная характер митрополита, как отнесется он к изъятию. В этом вопросе для него не существовало колебаний. Самое главное — спасение гибнущих братьев Если можно, хотя немногих, хотя едину душу живую исторгнуть из объятий голодной смерти — все жертвы оправдываются.

Митрополит был большим любителем церковного благолепия. Для него, как и для простого верующего, священные предметы были окружены мистическим нимбом. Но силой своего проникновенного духа он отбрасывал в сторону эти настроения и чувствования, в его глазах совершенно невесомые сравнительно с задачей — спасение людей.

В этом отношении он шел дальше Патриарха и не видел никаких препятствий к сдаче даже священных сосудов, лишь бы исполнить свой христианский и человеческий долг.

Но наряду с этим, ему представлялось необходимым всячески стремиться к тому, чтобы отдача церковного имущества носила характер именно добровольный, характер пожертвования.

Ему, несомненно, претила процедура изъятия, какого–то сухого, казенного, принудительного акта — отдачи из–под палки, под давлением страха и угроз.

Он был заранее уверен или, по крайней мере, питал надежду, что население горячо и единодушно отзовется на его призыв, что оно пожертвует во славу Божию, во имя долга христианского с радостью все, что только возможно.

Для чего же прибегать, хотя бы только внешним образом, к насилию, ненужному и оскорбительному для населения, в этом святом деле?

Другая, вызываемая давлением обстоятельств предпосылка к пожертвованию церковных ценностей, должна была, по его мнению, заключаться в народном контроле над расходованием всего пожертвованного.

Население заранее было убеждено, что вторгаясь грубейшим образом в сферу интимнейших чувств верующих, отнимая у них то, что украшало храмы и богослужения и ими же пожертвовано на храм, власть в то же время ни единого гроша из отнятого ею не передаст по объявленному назначению. На этой почве могли возникнуть протесты и кровавые столкновения и в Петрограде.

Существовало для митрополита еще одно препятствие к исполнению требований власти. Препятствие, которое для него было непреодолимым. Благословить насильственное изъятие церковных предметов он не мог, ибо считал такое насилие кощунством.

Если бы власть настаивала на принудительном характере изъятия, то ему оставалось бы лишь отойти в сторону, не скрывая своего отношения к насилию. Это вряд ли содействовало бы умиротворению умов, как бы митрополит ни настаивал на необходимости пассивного, спокойного отношения.

Впрочем, даже благословение митрополитом насильственного изъятия не изменило бы положения: в результате получилась бы только потеря митрополитом своего духовного авторитета.

Петроградский совет, по–видимому, был недостаточно посвящен в глубокие политические расчеты московского центра. Петроградская власть искренне считала, что единственная цель декрета об изъятии — это получение в свое распоряжение церковных ценностей на нужды голодающих. Поэтому Петроградский совет вначале в этом вопросе держался примирительной политики.

Члены комиссии «Помгола» (помощь голодающим) при Петроградском совете начали «кампанию по изъятию» с неоднократных визитов в «Правление Общества Православных Приходов».

Придавая этому учреждению большое значение (весьма преувеличенное) в смысле влияния на верующие массы, члены «Помгола» стремились сообща с Правлением выработать такой порядок отдачи ценностей, который был бы наиболее приемлемым для этих масс.

Со своей стороны. Правление, оказавшееся неожиданно для себя в роли посредника между населением и властью, проявило большую уступчивость. Оно еще более, чем члены «Помгола», боялось стихийных беспорядков и кровавых осложнений.

Смягчить форму изъятия, не затрагивать, по возможности, религиозных чувств населения — к этому сводились, в сущности, все пожелания Правления. Вначале оно встретило известный отклик и в среде «Помгола». Митрополит находился в курсе переговоров.

Наконец, 5–го марта 1922–го года митрополит получил официальное приглашение — пожаловать на завтрак в «Помгол» для участия в выработке инструкции о порядке исполнения декрета о церковных ценностях.

6–го марта митрополит явился в Смольный в сопровождении нескольких лиц, в числе которых находился бывший присяжный поверенный и юрист, консультант Лавры Иван Михайлович Ковшагов. Владыка представил Комиссии собственноручно им написанное и подписанное заявление. В этой бумаге, в корректном тоне указывалось:

а) Церковь готова пожертвовать для спасения голодающих все свое достояние;

б) для успокоения верующих необходимо, однако, чтобы они сознавали жертвенный, добровольный характер этого акта:

в) для этой же цели нужно, чтобы в контроле над расходованием церковных ценностей участвовали представители верующих.

В конце Владыка указывал, что если, паче чаяния, изъятие будет носить насильственный характер, то по своему пастырскому долгу, он должен будет осудить всякое активное содействие такому изъятию. При этом митрополит ссылался на тут же процитированные им каноны.

Митрополит встретил в «Помголе», как это удостоверялось и в обвинительном акте, самый благожелательный прием.

Выставленные им предложения даже не обсуждались детально, до такой степени они казались приемлемыми. Общее настроение было светлым, митрополит встал, благословил всех и со слезами сказал, что если так, то он собственными руками снимет ризу с Казанского образа Богоматери и отдаст ее на нужды голодающих братьев.

Но увы, вся эта иллюзия соглашения оказалась быстротечной. Московский центр, по–видимому, остался недоволен Петроградским советом, не уразумевшем истинных целей похода на церковные ценности. Перспектива изъятия по добровольному соглашению с духовенством, пожалуй, увеличила бы престиж последнего, что вовсе не улыбалось врагам Церкви. Не соглашение, а раскол, не примирение, а война. Таков был лозунг, о котором не догадался Петроградский совет.

Надо думать, что Петроградскому совету было сделано соответствующее разъяснение или внушение и когда уполномоченные митрополита явились, как было условлено, через несколько дней в «Помгол», чтобы поговорить о деталях соглашения, то они встретили там совершенно другое настроение и даже других представителей «Помгола».

Посланцам митрополита было весьма сухо объявлено, что ни о каких «пожертвованиях», ни о каком участии представителей верующих в контроле не может быть и речи. Церковные ценности будут изъяты в административном порядке. Остается условиться лишь о дне и часе, когда духовенство должно будет сдать власти «принадлежащее государству» имущество.

Представители митрополита заявили, что они не уполномочены вести переговоры на этой почве и удалились.

Легко понять, как глубоко был потрясен митрополит докладом своих представителей! Было ясно, что все его планы и надежды рушились.

Однако он не мог легко расстаться с тем, что считал уже достигнутым. Он отправил в «Помгол» вторичное заявление, в котором, ссылаясь на уже состоявшееся соглашение, вновь перечислил свои соображения, настаивая на них и указывая, что вне этого порядка он не видеть возможности способствовать умиротворению масс и благословить верующих на какое–либо содействие изъятию ценностей.

На это заявление никакого ответа не последовало. Всякие переговоры были прекращены. Чувствовалось приближение грозы.

Между тем, кое–где в Петрограде уже начались описи и изъятия, по преимуществу в небольших церквах.

Особо острых столкновений, однако, не было. Вокруг церквей собирались, обыкновенно, толпы народа. Они негодовали, роптали, кричали по адресу членов советской комиссии и «изменников» — священников бранные слова, изредка имели место оскорбления действием, наносили побои милиционерам, бросали камни в членов комиссии, но ничего серьезного не было. Самые «возмущения» не выходили за пределы обычных нарушений общественной тишины и порядка.

Власти тоже, по–видимому, не думали о муссировании этих событий. Но в ближайшие дни предстояло изъятие ценностей из главных храмов. Многое заставляло думать, что тут не обойдется так благополучно. Власти подготовляли какие–то особые меры. Население глухо волновалось.

В эти же дни произошли события, оказавшие решительное и неожиданное влияние не только на изъятие ценностей и на судьбу митрополита, но и на положение всей Русской Церкви. События эти послужили тем зародышем, из которого в скором времени выросла так называемая «Живая Церковь» (обновленцы).

В те дни никто еще не предвидел возникновения раскола среди духовенства. Наблюдались, конечно, разногласия, чувствовалось, что среди духовенства есть элементы авантюрного характера, склонного пойти на все требования власти, но серьезного значения им не придавали.

Духовенство держало себя пассивно, даже «лояльно». Для раскола нужен был, если не повод, то предлог и притом демагогического порядка. Этот предлог был найден, не без усиленного подстрекательства, разумеется, со стороны врагов религии и Церкви.

Наступившая заминка после сорванного соглашения по вопросу об изъятии давала возможность фрондирующей, недовольной части духовенства выступить под флагом необходимости безотлагательной сдачи церковных ценностей.

24–го марта 1922–го года в «Петроградской Правде» появилось письмо за подписью 12–ти лиц, среди которых были и будущие столпы «Живой Церкви»: священники Красницкий, Введенский, Белков, Боярский и другие. Авторы письма решительно отмежевывались от остального духовенства, укоряли его в контрреволюции, требовали немедленной и безусловной отдачи всех церковных ценностей и т. д.

Надо, однако сказать, что несмотря на вызывающий тон письма, авторы его не могли не признать (такова была сила правды), что следовало бы все–таки во избежание оскорбления религиозных чувств православного населения, чтобы в контроле участвовали представители верующих.

Нужно также заметить, что в числе подписавших письмо были лица просто недальновидные, увлеченные своими товарищами и впоследствии глубоко раскаявшиеся в подписании этого письма. Враги Церкви торжествовали. Раскол был налицо. Нужно было только всячески его раздувать и углублять, а на это Советы мастера.

Петроградское духовенство было невероятно поражено и возмущено письмом 12–ти, в котором оно имело полное основание усматривать все признаки клеветнического доноса. На состоявшемся многолюдном собрании духовенства авторам письма пришлось выдержать жестокий отпор.

Главным защитником выступления 12–ти был Введенский, произнесший пространную речь, чрезвычайно наглую и угрожающую. Ясно было, что он уже чувствует за собой могущественную «руку».

Митрополит со свойственной ему кротостью постарался успокоить разбушевавшиеся страсти. Для него самым главным было предотвратить кровавые столкновения между верующими и властью.

Медлить было нельзя. Положение становилось все более напряженным. Было решено вступить в новые переговоры с властью, и по настоянию митрополита задача эта была возложена на Введенского и Боярского, как на лиц, удовлетворяющих власть. Этот выбор одобрили.

Новые посланцы быстро уладили дело. Между митрополитом и Петроградским советом состоялось формальное соглашение, изложенное в ряде пунктов и напечатанное в «Правде» в начале апреля. Кое–каких уступок для Церкви все–таки удалось добиться. Самое существенное было то, что верующим предоставлялось право заменять подлежащие изъятию церковные предметы другим равноценным имуществом.

Митрополит обязался, со своей стороны, обратиться к верующим с соответствующим воззванием, которое и было напечатано в том же номере газеты. В этом воззвании митрополит, не отступая от свой принципиальной точки зрения, умолял верующих не сопротивляться даже в случае применения насилия при изъятии.

Казалось бы, с этого момента все споры и недоразумения между духовенством и властью следовало считать законченными.

Изъятие проходило с большой интенсивностью. Серьезных препятствий не встречалось, если не считать отдельных случаев народных скоплений и обоюдных оскорблений. В конце концов изъятие было произведено всюду с таким успехом, что сам глава местной милиции вынужден был констатировать в официальном донесении вполне спокойное проведение кампании.

Но грянул гром, и с совершенно неожиданной стороны.

Введенский. Белков и Красницкий, выдвинувшиеся за эти дни, — не желали останавливаться на своем пути.

Благодаря содействию и подстрекательству врагов Церкви, перед ними открывалась новая грандиозная перспектива — захватить в свои руки церковную власть и пользоваться ею под крылышком известных органов.

В начале мая в Петрограде разнеслась весть о церковном перевороте, произведенном группой этих священников, об «устранении Патриарха Тихона от церковной власти». Точных сведений никто, впрочем, не имел.

Введенский, возвратившийся после «переворота» из Москвы в Петроград, направился прямо к митрополиту и заявил ему об образовании нового, высшего церковного управления и о назначении его. Введенского, главой управления по Петроградской епархии.

В ответ на это со стороны митрополита последовал шаг, которого, вероятно, никто не ожидал, зная удивительную душевную мягкость и кротость Владыки. Всему есть предел. Митрополит проявлял величайшую уступчивость, пока речь шла только о церковных ценностях. Цель изъятия и, с другой стороны, опасность, угрожающая верующим, оправдывали такую линию поведения.

Митрополит не только разумом, но и инстинктом искренне и глубоко верующего христианина сразу понял, что речь идет уже не о «священных сосудах». Волна мятежа подступает к Церкви. И митрополит ответил категорическим отказом признать такое положение.

Этим митрополит не ограничился. На другой же день вышло постановление Владыки, по смыслу которого Введенский был объявлен находящимся «вне Православной Церкви», с указанием всех мотивов этого постановления.

Впрочем, кротость Владыки сказалась и тут. В постановлении было сказано: «Пока Введенский не признает своего заблуждения и не откажется от него».

Постановление, напечатанное немедленно в газетах, вызвало ярость со стороны советской власти.

В первое время озлобление было так велико с их стороны, что совсем забылся провозглашенный принцип «невмешательства» в церковную жизнь.

Заголовки газет запестрели о том, что митрополит Вениамин осмелился отлучить от Церкви священника Введенского: «Меч пролетариата тяжело обрушится на голову митрополита!»

Нечего и говорить, что все эти бешеные выкрики выдавали окончательно и закулисное участие врагов Церкви в «живо–церковной интриге», о чем, впрочем, все догадывались.

Однако, после бешеных атак первых дней наступило некоторое раздумье. Обаяние митрополита среди верующих было очень велико. Отлучение Введенского не могло не произвести на них огромного впечатления.

Физически уничтожить митрополита было нетрудно, но возвещенное им постановление пережило бы его и могло создать серьезные последствия, угрожавшие в зародыше раздавить новую «обновленческую» церковь. Решили, поэтому, испробовать другой путь — путь угроз и компромиссов. Через несколько дней после отлучения к митрополиту явился Введенский в сопровождении бывшего председателя Петроградской ЧК, Петроградского коменданта Бакаева, который с этой должностью совмещал должность чего–то вроде «обер–прокурора» при вновь образовавшемся «Революционном епархиальном управлении».

Введенский и Бакаев предъявили митрополиту ультиматум: либо он отменит свое постановление о Введенском, либо против него и ряда других духовных лиц будет на почве изъятия церковных ценностей возбужден процесс, в результате которого погибнут и он, и наиболее близкие ему лица. Митрополит спокойно выслушал предложение и ответил категорическим отказом. Введенский и Бакаев удалились, осыпав митрополита угрозами.

Митрополит ясно понимал, что угрозы эти не тщетны и что с того момента, как он стал поперек дороги большевикам, в связи с образованием «Обновленческой церкви», он обречен на смерть. Но сойти с избранного пути он не пожелал.

Предчувствуя, что ему придется вступить на многострадальный путь, он приготовился к ожидавшей его участи, отдал наиболее важные распоряжения по епархии, повидался со своими друзьями и простился с ними.

Предчувствия не обманули митрополита. Через несколько дней, вернувшись после богослужения в Лавру, он застал у себя «гостей» — следователя, агентов и охрану. У него произвели тщательный, но безрезультатный обыск.

Затем ему было объявлено, что против него и еще некоторых лиц возбуждено уголовное дело, в связи с сопротивлением изъятию церковных ценностей, и что он с этого момента находится под домашним арестом.

Этот льготный арест продолжался недолго — 2 или 3 дня, по истечении которых митрополита увезли в дом предварительного заключения, где он находился все дальнейшее время, до своей мученической кончины.

Дело катилось по уготовленным рельсам советского «правосудия».

Кроме митрополита по делу привлечено было большинство членов «Правления общества православных приходов», настоятели некоторых церквей, члены различных причтов и просто люди, попавшиеся во время уличных беспорядков при изъятии ценностей, — всего 87 человек.[409]

Этот процесс возбудил огромное волнение в городе. Сотни лиц, семьи обвиняемых, их друзья, стали метаться по городу, хлопоча об освобождении заключенных и спеша запастись защитниками.

Существовавшая тогда еще легальная организация Красного Креста (имеющая целью помогать политическим заключенным) и разные другие общественные кружки и организации считали желательным, чтобы защиту митрополита взял на себя бывший присяжный поверенный Я. С. Гуревич, который с момента прихода новой власти оставил адвокатуру и в судах не выступал. Но было ясно, что именно это обстоятельство, т. е. отношение Гуревича к новой власти и юстиции в данном случае оказывалось препятствием к его участию, ввиду исторического значения процесса для Русской Церкви в целом. Так смотрел на этот вопрос и сам Гуревич. Кроме этого возникало еще одно тактическое, так сказать, препятствие — его еврейское происхождение.

Защита митрополита была тяжелой и ответственной задачей. В таком деле и при такой обстановке возможны со стороны защиты промахи и неудачи, от которых никто не застрахован. Но если они постигнут русского адвоката, никто его в них не упрекнет, тогда как защитник–еврей при всей его добросовестности, может сделаться мишенью для нападок со стороны групп и лиц, антисемитски настроенных.

Все эти переговоры и сомнения были разрешены неожиданно быстро: сам митрополит обратился из заключения к Гуревичу с просьбой взять в свои руки его защиту, не колеблясь и не сомневаясь, ибо он. Владыка, ему безусловно доверяет. Все вопросы были исчерпаны этим заявлением и Гуревич немедленно принял на себя защиту.

Процесс начался в субботу 10–го июня 1922–го года. Заседание советского революционного трибунала проходило в зале филармонии на углу Михайловской и Итальянской улиц.

В этот день с раннего утра толпа народа запрудила Михайловскую, Итальянскую и часть Невского проспекта. Несколько десятков тысяч человек стояли там несколько часов в ожидании прибытия подсудимых в трибунал. Стояли неподвижно, в благоговейной тишине. Милиция не разгоняла это страшное молчаливое собрание.

Наконец показался экипаж, в котором везли митрополита под эскортом конных стражников. Толпа загудела. Почти все опустились на колени и запели: «Спаси, Господи, люди Твоя…» Митрополит благословлял народ. Почти у всех на глазах были слезы.

Центром всего громадного процесса был митрополит Вениамин. На нем сосредоточивалось все внимание — и врагов и благоговевшей перед ним верующей массы, заполнившей зал заседания, и прочей публики, неверующей или инаковерующей, но относившейся в течение всего процесса к митрополиту с исключительным сочувствием, как к явной и заранее обреченной жертве.

Особняком, разумеется, стояли те «посетители», которые в большом количестве направлялись в трибунал властью «по нарядам», для того, чтобы создать соответствующее настроение.

Другая замечательная личность на процессе — настоятель Троице–Сергиева подворья архимандрит Сергий (Шеин) Большое сходство и в то же время яркий контраст с митрополитом Сходство — в глубокой вере и готовности за нее пострадать Разница — в характере и темпераменте. Митрополит не боялся смерти, но он и не искал ее Он спокойно шел навстречу ожидавшей его участи, отдавшись на волю Божию.

О. Сергий, по всему было видно, желал пострадать за веру Отсюда — его пламенная и вдохновенная речь на суде, отличавшаяся от спокойных и сжатых объяснений и ответов Владыки.

Профессор уголовного права Петроградского университета, председатель правления православных приходов Петрограда Ю.П. Новицкий, спокойный, ясный и твердый в своих объяснениях Бывший петербургский присяжный поверенный И. М. Ковшаров, заранее покорившийся своей участи — смело глядел в лицо своей «судьбе» и не скупился на полные горечи сарказмы. Все это жертвы, которые были обречены на смерть, к радости «Ново–обновленческой живой церкви».

Кроме этих лиц к делу привлечены были епископ Ладожский Венедикт (Плотников), настоятели почти всех главных церквей Петрограда, в том числе и настоятель собора прот. Богоявленский, настоятель Казанского собора прот. Н. К. Чуков (впоследствии митрополит Ленинградский Григорий), настоятель Измайловского собора прот. Чельцов, профессора Духовной академии. Богословского института и университета, профессор Военно–юридической академии Огнев и другие.

Большая часть подсудимых состояла из людей «разного чина и звания», более или менее случайно захваченных милицией при уличных беспорядках во время изъятия.

Тут были женщины, старики и подростки, был какой–то карлик с пронзительным голосом, вносивший комическую ноту в тяжелые переживания процесса, была фельдшерица, обвиненная в контрреволюционной истерике, в которую она впала, находясь в церкви во время прихода комиссии по изъятию церковных ценностей. Был даже какой–то перс, чистильщик сапог, магометанин, не понимающий, как оказалось, по–русски, все же привлеченный за сопротивление изъятию церковных ценностей. Словом, эта часть подсудимых представляла собой обыкновенный, весьма случайный по составу, осколок пестрой уличной толпы.

Никто и не подумал сделать более тщательный отбор подсудимых. Некогда было.

Зал заседаний — огромен. Он вмещал около 2.500–3000 человек, и тем не менее во время процесса он всегда был переполнен. За несколько недель разбора дела значительная часть петроградского населения прошла через этот зал.

Ничто не останавливало притока публики: ни утомительная монотонность судебного следствия; ни облава, устроенная на второй же день процесса перед зданием филармонии и захватившая несколько сот человек (из публики, ожидавшей открытия заседания), которые оставались арестованными вплоть до самого окончания дела, ни, наконец, риск и опасности, ожидавшие в самом зале. Здесь неоднократно производились аресты лиц, якобы манифестировавших в пользу подсудимых.

Демонстрации в пользу обвинения встречались, понятно, очень благосклонно. Хозяевами в зале были «командированные» посетители. Их всегда было очень много.

Остальная публика обыкновенно сидела молча, приниженная, только грустными лицами и не всегда сдерживаемыми слезами выдавая свое глубокое, затаенное волнение.

Введите подсудимых, — распорядился председатель.

Среди мертвой тишины из самого отдаленного конца — зала показалась процессия.

Впереди шел митрополит, в облачении, с посохом в руке. За ним — епископ Венедикт. Далее — остальные духовные лица и другие подсудимые.

Публика, увидев митрополита встала. Митрополит благословил присутствующих и сел.

Начался утомительный, формальный опрос подсудимых (имена, фамилии, возраст, судимость и т. д.), занявший весь день.

К чтению обвинительного акта приступили лишь в понедельник 12–го июня. Обвинение против митрополита и других обвиняемых было сфабриковано просто.

В распоряжении властей к этому времени были уже десятки судебных случаев, возникших на основе отдельных эпизодов, имевших место при изъятии ценностей в разных петроградских церквах в разное время.

Все эти дела «сшили во единое целое» (в переплетном смысле) и все события, в них изложенные, были объявлены результатом злонамеренного подстрекательства со стороны «преступного общества», состоявшего из митрополита и других лиц, главным образом членов «Правления общества Петроградских православных приходов».

Митрополиту вменяли в вину то, что:

а) он вступил в сношение и переговоры с советом в Петрограде, имевшие целью добиться аннулирования или смягчения декретов об изъятии церковных ценностей;

б) он и его сообщники находились при этом в сговоре со всемирной буржуазией;

в) как средство для возбуждения верующих против власти, те же обвиняемые избрали распространение среди населения копий заявлений митрополита в комиссию «Помгола».

Первым допросу был подвергнут митрополит.

Несколько часов 12–го и 13–го июня обвинители и судья засыпали его вопросами, на которые он, не волнуясь и не теряясь, спокойным голосом давал короткие, категорические, исчерпывающие и не допускающие разнотолкования ответы.

Допрос митрополита велся, главным образом, в трех направлениях:

а) об отношении митрополита к постановлениям Карловацкого собора. Об этих постановлениях говорилось очень много в процессе, едва ли не больше, чем об изъятии;

б) об отношении митрополита к декретам об изъятии церковных ценностей и

в) об упомянутых выше двух заявлениях митрополита в «Помгол».

По первому вопросу митрополит ответил, что постановления Карловацкого собора ему неизвестны.

По второму вопросу митрополит заявил, что он считал и считает необходимым отдать все церковные ценности для спасения голодающих. Но он не мог и не может благословить такой способ изъятия ценностей, который, с точки зрения всякого христианина является очевидным кощунством.

Центр тяжести личной ответственности митрополита заключался в третьем вопросе. От него неустанно домогались путем коварных вопросов выяснить, кто в действительности был вдохновителем или редактором заявлений, поданных в «Помгол». Ему весьма прозрачно намекнули, что назови он «редактора» или даже отрекись только от содержания своих заявлений и он будет спасен.

Хотелось бы думать, что эти соблазнительные внушения были в известной степени искренними.

Враги его отнюдь не стремились убить митрополита. Они вероятнее всего предпочли бы уничтожить его морально. Митрополит, расстрелянный за стойкость своих убеждений — это имело свои «неудобства». Наоборот, митрополит раскаявшийся, развенчанный, приведенный в повиновение, униженный и «милостиво» пощаженный, — такой результат был бы гораздо заманчивее и для властей и, тем более, для стоявшей за их спиной в этом деле «Живой церкви».

Это было настолько очевидно, что и участники процесса, и даже публика, особенно насторожились, когда митрополиту предлагались вопросы по этому предмету. Что советский суд ведет «игру» на жизнь или смерть, это сквозило и в тоне, и в редакции вопросов.

Митрополит, как бы не замечая протягиваемых ему «спасительных кругов», и глядя прямо в лицо трибуналу твердо и неизменно отвечал:

Я один, совершенно самостоятельно, обдумал, написал и отправил свои заявления. Впрочем, я и не потерпел бы ничьего вмешательства в решение таких вопросов, которые подлежали исключительно моей компетенции, как архипастыря.

При этих ответах в голосе митрополита замечался даже некоторый оттенок властности, вообще ему совершенно не свойственный.

После этого было все кончено. Предстоявшая ему участь определилась. Всем присутствующим было ясно величие души этого человека, который своей монашеской рясой, своим собственным телом, закрыл от ЧК своих несчастных знакомых.

Митрополиту было объявлено, что допрос его окончен.

С тем же невозмутимым спокойствием, со светлой улыбкой, митрополит под вздохи и сдержанные рыдания в публике возвратился на свое место.

Нужно отметить, что один лишь обвинитель — Смирнов, пробовал в начале допроса держаться свойственного ему издевательского тона по отношению к митрополиту. Со стороны защитника Гуревича не замедлил, однако, последовать резкий протест по этому поводу. Защитник заявил и Смирнову, и трибуналу, что каковы бы ни были их личные верования и убеждения, никто не имеет права так третировать человека, к которому питает благоговейное уважение все население Петрограда.

Мы знаем, что вы можете расстрелять митрополита, — сказал защитник, — но вы можете не оскорблять митрополита, не допускать этих оскорблений. Всякий раз, когда это случится, защита будет протестовать.

Протест защиты был поддержан аплодисментами публики.

Председатель грубо оборвал публику, но очевидно, какие–то закулисные меры внушения кем–то были приняты. По крайней мере в дальнейшем Смирнов держал себя уже сравнительно прилично.

Неизгладимое впечатление оставил также допрос архимандрита Сергия. Звучным, решительным голосом отвечал он на сыпавшиеся на него вопросы. Вся грубость была рассчитана на то, чтобы сбить допрашиваемого с четкой позиции. О. Сергий пресекал эти попытки, заявляя резко и определенно: «Я уже на эти вопросы ответил и повторять свои ответы не желаю!» Он сам пресекал издевательский тон обвинителей.

Так, Смирнов, поставив отцу Сергию сначала ряд вопросов о его происхождении, воспитании и прошлой деятельности, обратился к нему, напоследок, с вопросом:

Как же вы оказались в монахах — по убеждению?

Отец Сергий выпрямился во весь свой высокий рост, оглядел Смирнова уничтожающим взглядом и бросил в ответ:

Вы, невидимому не понимаете оскорбительности вашего вопроса. Отвечать на него я не буду!

Архимандрит Сергий был привлечен по делу в качестве одного из товарищей председателя «Общества Петроградских православных приходов». Он отрицал (и это вполне соответствовало действительности) утверждение, будто бы «Правление» занималось политикой. Себя он объявил совершенно солидарным с митрополитом.

Председатель того же «Правления» Ю. П. Новицкий в своих объяснениях подробно охарактеризовал деятельность «Правления», доказав рядом неопровержимых данных, что деятельность эта вращалась исключительно в круге вопросов церковно–приходского быта.

Бывший юрист–консультант Лавры Л. М. Ковшаров, с первой же минуты процесса ясно предвидевший его неизбежный финал, давал на поставленные ему вопросы хладнокровные, меткие по смыслу и часто едкие по форме ответы.

Духовенство, вся интеллигентная часть подсудимых вообще держали себя спокойно, без панического заискивания, которое часто наблюдается в судах и трибуналах.

Никаких оговоров в адрес других лиц, с целью смягчить свою собственную ответственность, не было. Многие держали себя с большим достоинством и некоторые героически открыто исповедали свою солидарность с митрополитом.

Допрос подсудимых продолжался без малого 2 недели. Потом трибунал перешел к допросу свидетелей.

Главный из них — Введенский волею судьбы не мог быть допрошен. На второй же день, после первого заседания суда, при выходе его из зала заседания на улицу, какая–то пожилая женщина швырнула в него камнем, чем причинила ему ранение головы. Была ли эта рана действительно серьезна, или же этот случай использовал Введенский, чтобы уклониться от дачи в трибунале свидетельского показания, — сказать трудно. Во всяком случае, Введенский «по болезни» в трибунале не появлялся.

«Свидетельство» его заменилось другим, равноценным — Красницкого.

Первым свидетелем предстал член «Помгола», он же ректор «Университета имени Зиновьева» — Канатчиков. Этот «ученый», в опровержение всего, что было признано даже в обвинительном акте, заявил совершенно неожиданно, что «Помгол» никогда ни на какие переговоры и компромиссы не шел, и что предложения митрополита, сформулированные в его заявлениях, были с самого начала отвергнуты.

Когда же защитник Гуревич предъявил ему его собственное, предыдущее показание (прямо противоположное по содержанию тому, что свидетель только что заявил). Канатчиков не смущаясь объяснил что у него «странно устроенная память, он человек схематических построений, отдельных же фактов он никогда не помнит». Это оригинальное заявление по требованию защитника вносится целиком в протокол заседания.

Затем в зал был введен свидетель Красницкий. Высокий, худой, лысый, с бледным лицом, с тонкими, бескровными губами, 40–45 лет, в священнической рясе, — решительными шагами, с вызывающим видом подошел к своему месту и начал свое «показание». С каждым словом, с каждым звуком этого мерного, резко–металлического голоса, над головами подсудимых все более сгущался зловещий мрак.

Роль свидетеля была ясна. Это был очевидный «судебный убийца», имеющий своей задачей заполнить злостными и заведомо ложными обобщениями ту пустоту, которая зияла в деле на месте доказательств. И надо сказать, что эту свою роль свидетель выполнил чрезвычайно старательно. Его слова были петлей, которой этот человек в рясе с наперстным крестом поочередно набрасывал на шею каждого подсудимого — ложь и безответственные сплетни.

В ход было пущено самое веское обвинение — в контрреволюционной деятельности. В своем стремлении погубить подсудимых он представлял собой какое–то жуткое перевоплощение Иуды.

Все опустили головы. Всем было не по себе. Наконец эта, своего рода пытка, окончилась. Красницкий сказал все, что считал нужным. Обвинители (редкий случай) не поставили ему ни одного вопроса. Всем хотелось поскорее избавиться от присутствия этой мерзкой фигуры.

Но раздался голос защитника Гуревича.

Я желаю предложить несколько вопросов свидетелю священнику Красницкому.

Вооружившись кипой газет «Епархиальные ведомости» за 1917–1918–ый гг., защитник спросил Красницкого, он ли является автором многих статей, напечатанных тогда в «Епархиальных ведомостях» за подписью Красницкого и призывавших к возмущению против большевиков?

Красницкий признал себя автором этих статей и собрался уже дать какие–то объяснения, но был прерван председателем, нашедшим немного с опозданием, что все это не имеет отношения к делу.

Тем не менее, защите удалось еще раз осветить с той же стороны личность Красницкого. Воспользовавшись тем, что он много распространялся о «контрреволюционной кадетской партии», обвиняя чуть ли не все петроградское духовенство в «кадетизме», защита предложила свидетелю вопрос, в чем же, по его мнению, сущность политической программы кадетов.

Вы ведь разбираетесь в политических программах? Вы сами ведь принадлежали к одной партии? Вы, кажется, состояли членом «Русского Собрания»? Да не вы ли в декабре 1913–го года читали в этом Собрании доклад: «Об употреблении евреями христианской крови»?

Да! — успел еще ответить растерявшийся Красницкий.

Председатель вновь поспешил к нему на помощь запретом продолжать допрос в этом направлении.

Но дело было уже сделано, фигура политического ренегата и предателя была обрисована достаточно четко.

Я. С. Гуревич требует внесения всей этой части допроса в протокол.

Красницкий, бравируя, с усмешкой, уходит. Больше он в зале не появлялся.

Следующим был допрошен; священник Боярский, один из подписавших заявление в «Правде» от 24–го марта и впоследствии (после процесса) присоединившийся к обновленческой «Живой церкви».

Этот свидетель обманул ожидания обвинителей процесса. От него, видимо, ожидали показаний вроде данных Красницким, но вместо этого он представил трибуналу горячую апологию митрополита, произведшую тем большее впечатление, что свидетель — опытный оратор и популярный проповедник.

Трибунал и обвинители, не ожидавшие такого «сюрприза», не стеснялись проявить в разных формах свое недовольство свидетелем при постановке ему дополнительных вопросов, но Боярский стойко держался своей позиции.

Это недовольство перешло в нескрываемое негодование, когда следующий свидетель, профессор Технологического института Егоров еще более усилил впечатление, произведенное предшествующим свидетелем, рассказав во всех подробностях историю переговоров митрополита с «Помголом» (Егоров был одним из представителей митрополита) и вконец разрушил своим правдивым рассказом все выводы по этому предмету обвинительного акта.

Ожесточение обвинителей было так велико, что председатель, резко оборвав свидетеля до окончания его показания, объявил совершенно неожиданно перерыв на несколько минут.

Люди, искушенные в «таинствах» советского суда предрекли, что такой перерыв «не к добру» и что «что–то готовится». Предсказания эти оправдались.

Минут через десять трибунал возвратился и предоставил слово обвинителю Смирнову, который заявил, что, так как из показаний Егорова с ясностью вытекает, что он «единомышленник» и «пособник» митрополита, то Смирнов предъявляет к свидетелю соответствующее обвинение, ходатайствуя о «приобщении» Егорова к числу подсудимых по данному делу и о немедленном заключении его под стражу. Хотя все и ожидали «чего–то», но все–таки случившееся превзошло ожидание.

В публике — изумление и негодование.

Я. С. Гуревич просит слово и, превратившись в защитника Егорова, произносит речь, смысл которой сводится к тому, что в данном случае налицо несомненная попытка со стороны обвинения терроризовать неугодных ему свидетелей, что во всем том, что сказал Егоров нет никаких данных, которые могли бы быть обращены против него (да и сам обвинитель не указывал этих данных, настолько, невидимому, он заранее был уверен в успехе своего требования) и, что согласие трибунала с предложением обвинителя будет по–существу равносильно уничтожению элементарнейшего права подсудимых защищаться свидетельскими показаниями.

Трибунал удалился на совещание и возвратившись через несколько минут провозгласил резолюцию — об удовлетворении предложения обвинителя, с тем, что о Егорове должно быть возбуждено особое дело. Егоров тут же был арестован.

Обыкновенно в сложных многодневных процессах по окончании судебного следствия объявляется перерыв на день–два, чтобы дать сторонам возможность «сориентироваться» перед прениями и «собраться с мыслями».

В данном случае перерыв был тем более необходим, что защита знакомилась с делом лишь на заседаниях трибунала. Изучить заранее материалы следствия, представляющие собой ряд увесистых томов, не было ни возможности, ни времени.

Окончание предварительного следствия, предание суду и назначение дела к разбору, следовали с такой быстротой, что защитники фактически были лишены возможностей к заблаговременному ознакомлению с делом.

Само собой разумеется, что все это — «буржуазные предрассудки». Несмотря на протесты защиты, было объявлено, что через два часа приступят к прениям.

Слово предоставляется обвинителям.

Вся суть поединка между обвинением и защитой заключалась в вопросе: можно ли в настоящем случае говорить о наличии «контрреволюционного обществ».

При утвердительном ответе на этот вопрос — смертный приговор для главнейших подсудимых неминуем (62 ст. Сов. Уг. Код.). При отрицательном — долгосрочное тюремное заключение. Но приговор был предрешен и это было всем ясно.

Вы спрашиваете, где преступная организация? — воскликнул Красиков–обновленец. — Да ведь она перед вами! Эта организация — сама Православная Церковь, с ее строго установленной иерархией, ее принципом подчинения низших духовных лиц высшим, с ее нескрываемыми контрреволюционными поползновениями.

В течение почти 3–х часов Смирнов с яростью выкрикивал какие–то слова, обрывки предложений, ничем не связанные. Единственно, что можно было понять, это то, что он требует «16 голов».

После речи последнего обвинителя начались речи защитников.

Первым из защитников говорил проф. А. А. Жижеленко, представивший в своей речи подробный анализ понятия о «преступном обществе» и доказавший, что этот квалифицирующий признак совершенно отсутствует в настоящем деле.

Затем слово перешло к защитнику митрополита Я. С. Гуревичу:

Я счастлив, — сказал он, — что в этот исторический, глубоко скорбный для русского духовенства момент, я — еврей, могу засвидетельствовать перед всем миром то чувство искренней благодарности, которую питает, я уверен в этом, весь еврейский народ к русскому православному духовенству за проявленное им в свое время отношение — к «делу Бейлиса».

Среди обвиняемых сильное волнение. Привлеченные к делу профессора Духовной академии и многие из обвиняемых духовных лиц не могут сдержать слез.

Гуревич объявил, что отныне защита строго замкнется в рамках дела, чтобы не дать возможности обвинению искусственными приемами прикрыть полную фактическую необоснованность данного процесса.

Охарактеризовав «технику» создания настоящего дела посредством чисто механического соединения отдельных производств и протоколов, ни по содержанию, ни по времени событий не имеющих ничего общего, Гуревич восстановил со всеми подробностями историю возникновения дела.

Он обрисовал прошлое митрополита, указав на те черты его характера и деятельности, которые уже известны читателям.

«Одна из местных газет, — сказал он, — между прочим, выразилась о митрополите (по–видимому, желая его уязвить), что он производит впечатление «обыкновенного сельского попика».

В этих словах есть правда.

Митрополит совсем не вышколенный «князь Церкви», каким его усиленно желает изобразить обвинение «Живой церкви» и обвинитель. Он — смиренный, простой, кроткий пастырь верующих людей, но в этой его простоте и смиренности — его огромная моральная сила, его неотразимое обаяние. Перед нравственной красотой этой ясной души не могут не преклониться даже его враги.

Допрос его у всех в памяти. Ни для кого не секрет, что в сущности в тяжелые часы этого допроса дальнейшая участь митрополита зависела от него самого. Стоило ему чуть–чуть поддаться соблазну, признав хоть немногое из того, что так жаждало установить обвинение, и митрополит был бы спасен.

Он не пошел на это. Спокойно, без вызова, без рисовки, он отказался от такого спасения. Есть ли здесь среди присутствующих способные на такой подвиг?

Вы можете уничтожить митрополита, но не в ваших силах отказать ему в мужестве и высоком благородстве мысли и поступках».

Далее Гуревич охарактеризовал деятельность «Петроградского Общества Православных приходов», положение местного духовенства, настроение верующих масс. Особенно подробно остановился защитник на главарях «Живой церкви» (обновленчество), в которых он усматривал истинных пособников, а в некотором смысле и виновников настоящего дела.

Он предсказывал, что советская власть рано или поздно разочаруется в этих ныне пользующихся фавором людях. Создаваемая ими «секта» не будет иметь успеха. Отсутствие жизнеспособности ее — не только в отсутствии каких–либо корней в верующем населении и в неприемлемости тех или других тезисов. В истории бывали примеры того, что и безумные в сущности идеи имели успех, иногда даже продолжительный. Но для этого необходимо одно условие: секта должна представлять собой в начале своего возникновения оппозицию, меньшинство, и притом гонимое большинством. Героическое сопротивление большинству, власти, насилию — часто увлекает массы на сторону сектантов, «бунтарей».

В настоящем случае — далеко не то. За живую, обновленческую церковь, стоит, очевидно для всех, гражданская власть, со всеми имеющимися в ее распоряжении аппаратами.

Принуждение не создает и не уничтожает убеждений. «Обновленческая» церковь, происшедшая с разрешения и при «благословении» атеистического «начальства», искренних христиан, даже из фрондирующих элементов, привлечь не может.

Народ может еще поверить богатому и «властному» Савлу, после того, как превратившись в Павла, по своей охоте променяет он свое богатство и положение на рубище нищего, на тюрьму и муки гонения. Обратные превращения не только не создают популярности, но клеймятся.

Люди, ушедшие из «стана погибающих» в лагерь ликующих, да еще готовящие узы и смерть своим недавним братьям, — кто пойдет за ними из истинно верующих? Не сбудутся ожидания гражданской власти найти такого «союзника».

Возвращаясь к постановке обвинения, защитник находил, что обвинения не заслуживают серьезной критики. Формулировка обвинений была бы анекдотичной, если бы за ней не вырисовывались трагические перспективы.

Митрополиту вменяют в вину факт ведения переговоров с гражданской властью на предмет отмены или смягчения декретов об изъятии церковных ценностей. Но, если это — преступление, то подумали ли обвинители, какую они роль должны отнести при этом Петроградскому совету, по почину которого эти переговоры начались, по желанию которых продолжались и к удовольствию которого закончились?

Как обстоит дело с доказательствами?

Было бы нелепо говорить о доказательствах той сплошной фантастики, которой переполнены и обвинительный акт, и речи обвинителей, по поводу «всемирного заговора» с участием в нем митрополита и других подсудимых.

В чем усматриваются доказательства этого деяния? — Единственно в том, что будто бы митрополит через близких ему людей распространял в народе переписанные на пишущей машинке копии своих заявлений в «Помгол».

Защита представила ряд номеров советских газет, из которых видно, что еще до изъятия, а также и во время изъятия, заявления митрополита в «Помгол» неоднократно оглашались самой советской печатью. Следовательно, сама печать способствовала тому, что десятки тысяч экземпляров заявлений митрополита проникли в народ.

Какое же значение и цель, сравнительно с таким массовым распространением, могли иметь несколько десятков копий, сделанных на пишущей машинке?

При данных обстоятельствах предъявлять митрополиту обвинение — не равносильно ли обвинению человека в том, что он, желая способствовать распространению огня, уже охватившего со всех сторон огромное здание, бросил в пламя горящую спичку, или с преступной целью усилить наводнение, приблизился к несущимся волнам навстречу и выплеснул стакан воды!

Все «данные», представленные «обвинителями», свидетельствуют, в сущности, лишь об одном: обвинение, как таковое, не имеет под собой никакой почвы. Это ясно для всех.

Но весь ужас положения заключается в том, что этому сознанию далеко не соответствует уверенность в оправдании, как должно бы быть. Наоборот, все более и более нарастает неодолимое предчувствие, что несмотря на крах обвинения, некоторые подсудимые, и в том числе митрополит, погибнут.

Во мраке, окутывающем закулисную сторону дела, явственно виднеется разверстая пропасть, в которую «кем–то» неумолимо подталкиваются подсудимые.

Это видение мрачно и властно царит над внешними судебными формами происходящего процесса и никого эти формы обмануть не могут.

В заключение Я. С. Гуревич сказал:

«Чем кончится дело, что скажет когда–нибудь о нем беспристрастная история? История скажет, что весной 1922–го года в Петрограде было произведено изъятие церковных ценностей, что согласно донесениям ответственных представителей гражданской власти–администрации, оно прошло в общем «блестяще», и без сколько–нибудь серьезных столкновений с верующими массами.[410]И несмотря на это к негодованию всего цивилизованного мира, власти нашли необходимым расстрелять Вениамина, митрополита Петроградского, и некоторых других лиц.

Вы скажете мне, что для вас безразличны и мнения современников и вердикт истории. Сказать это нетрудно, но создать в себе действительное равнодушие в этом отношении — невозможно. И я хочу уповать на эту невозможность.

Я не прошу и не умоляю вас ни о чем. Я знаю, что всякие просьбы, мольбы, слезы, не имеют для вас значения. Знаю, что для вас в этом процессе на первом плане вопрос политики, и что принцип беспристрастия объявлен непримиримым с вашим приговором. Выгода или невыгода — вот какой альтернативой определяется ваш приговор.

Если ради вашего торжества нужно «устранить» подсудимого — он погиб, даже независимо от объективной оценки предъявленного к нему обвинения. Да, я знаю, таков лозунг. Но решитесь ли вы провести его в жизнь в этом огромном по значению деле? Решитесь ли вы признать этим самым перед лицом всего мира, что этот «судебный процесс» является лишь кошмарным лицедейством?

Вы должны стремиться соблюсти в этом процессе выгоду для большевистской власти. Во всяком случае, смотрите, не ошибитесь!

Если митрополит погибнет за свою веру, за свою безграничную преданность верующим массам, — он станет опаснее для власти, чем теперь.

Непреложный исторический закон предостерегает, что на крови мучеников растет, крепнет и возвеличивается вера.

Остановитесь, подумайте, и… не творите мучеников». (Конечно, приведена только схема выступления защитника).

В связи с речью Я. С. Гуревича нужно отметить одно обстоятельство, весьма показательное для характеристики настроения, вызванного процессом в среде не только верующих, но и коммунистов (сравнительно низших рангов, разумеется).

Ввиду аплодисментов, сопровождавших кровавые рефрены Смирнова, защита опасалась контрманифестации со стороны настоящей, «вольной» публики.

Поэтому еще до своих речей, защитники «агитировали» среди публики, прося ее воздержаться от внешних проявлений своих чувств в интересах как подсудимых, так и самой публики, могущей подвергнуться всяким репрессиям.

Я. С. Гуревич счел необходимым даже в своей речи предупредить еще раз публику о том же, указав, между прочим, в своем выступлении, что он просит и надеется на то, что все — и враги, и друзья, — выслушают его со вниманием и, главное, в должном спокойствии.

Не забывайте, — прибавил он, — что я говорю от лица человека, который, может быть, обречен на смерть, а слова умирающего должны быть выслушаны в благоговейной тишине.

Но столь долго и насильно сдерживаемое настроение публики все–таки прорвалось и речь Я. С. Гуревича была покрыта долго несмолкавшими аплодисментами.

Трибунал заволновался, хотел было принять меры, но оказалось, что в аплодисментах приняли живейшее участие… многочисленные коммунисты, занявшие часть зала.

Последнее объясняется тем, что рядовые, «массовые» коммунисты, глубоко сочувствовали жертвам процесса и, как выяснилось впоследствии, довольно откровенно выражали свое возмущение по поводу направления, которое ему искусственно придали.

Я. С. Гуревич не был ни разу прерван. Его выступление в защиту митрополита заняло свыше шести часов. Очевидно было, что даже трибунал слушает защитника со вниманием. Чем объяснялось такое отношение трибунала: заранее ли принятым решением — предоставить защитнику полную свободу, или же неожиданно высказанной суровой правдой, которую вряд ли часто приходится слышать трибуналу, — судить трудно. Из живых людей, все–таки трудно, очень трудно сделать манекены. В конце концов члены трибунала творили, конечно, волю пославших их, но, быть может, не без некоторой горечи в душе.

Петроградский процесс лишний раз наглядно показал, что советская власть, советское правосудие, во имя своей идеи может, подобно Фруду, оправдать любое свое беззаконие. Идея такая у них есть, в которую они верят идолопоклоннически. А идолы, как известно, требуют жертв.

Судебные прения окончились.

Очередь за «последним словом» подсудимых.

Председатель делает распоряжение о прекращении с этого момента стенографирования процесса. Цель этого распоряжения весьма понятна. Враги не желают закрепления и распространения в населении речей подсудимых в эти трагические минуты.

Подсудимый Василий Казанский, — обращается председатель к митрополиту, — вам «последнее слово».

Митрополит не спеша встает, четко вырисовывается его высокая фигура.

В зале все замерло.

В начале митрополит говорит, что из всего, что он услышал о себе на суде, на него наиболее удручающе подействовало то, что обвинители называют его «врагом народа».

«Я — верный сын своего народа, я люблю и всегда любил его! Я жизнь свою ему отдал, и я счастлив тем, что народ, вернее простой народ, платит мне той же любовью, и он же поставил меня на то место, которое я занимаю в Православной Церкви».

Это было все, что митрополит сказал о себе в своем «последнем слове». Остальное время своей речи он посвятил исключительно соображениям и объяснениям в защиту некоторых подсудимых, ссылаясь на документы и иные данные, обнаружив при этом большую память, последовательность и невозмутимое спокойствие.

Одно из его утверждений представлялось, как это он сам признал, недоказанным. По этому поводу он заметил со свойственной ему тихой улыбкой:

Думаю, что в этом отношении вы мне поверите без доказательств. Ведь я, по всей вероятности, говорю сейчас публично в последний раз в своей жизни… Человеку же, находящемуся в таком положении, принято верить на слово?

Момент был, воистину, потрясающий и незабываемый. Всем была ясна огромная нравственная мощь этого человека, который в такую минуту, забывая о себе, думал только о несчастии других и стремился им помочь.

Среди наступившей за заключительными словами митрополита благоговейной тишины, — раздался голос председателя. Голос, в котором прозвучала какая–то доселе ему необычная мягкая нота:

Вы все говорили о других. Что же вы скажете о самом себе?

Митрополит, который уже сел, вновь приподнялся и, с некоторым недоумением посмотрев на председателя, тихо, но отчетливо сказал:

О себе… Что же я могу вам еще сказать… Разве лишь одно: я не знаю, что вы мне объявите в вашем приговоре, — жизнь или смерть, — но что бы в нем ни провозгласили, я с одинаковым благоговением обращу свои очи горе, возложу на себя крестное знамение и скажу (при этом митрополит широко перекрестился и сказал): «Слава Тебе, Господи Боже, за все!»

Таково было «последнее слово» митрополита Вениамина.

Передать настроение, охватившее публику, невозможно. Иное легче пережить, чем описать.

Трибунал объявил перерыв.

Затем последовали «последние слова» подсудимых.

Профессор Ю. П. Новицкий был очень краток. Он указал, что привлечение его к делу объясняется лишь тем, что он состоял председателем «Правления Общества объединенных Православных приходов». В приписываемых ему деяниях он совершенно неповинен. Но если кому нужна в этом деле жертва, он готов без ропота встретить смерть, прося лишь о том, чтобы этим ограничились и пощадили остальных привлеченных.

И. М. Ковшаров заявил, что он знает, какая участь его ожидает. Если он давал объяснения в свою защиту, то только ради того, чтобы закрепить в общественном сознании, что он умирает невинным.

Сильное впечатление произвело «последнее слово» архимандрита Сергия.

Он нарисовал картину аскетической жизни монаха и указал на то, что отрешившись от всех переживаний и треволнений внешнего мира, отдавши себя целиком религиозному созерцанию и молитве, он одной лишь слабой, физической нитью привязан к сей жизни.

Неужели же, — сказал он, — трибунал думает, что разрыв этой последней нити может быть для меня страшен?! Делайте свое дело! Я жалею вас и молюсь о вас!

Большинство остальных подсудимых заявило, что ничего прибавить к речам защиты не имеет.

Председатель объявил, что приговор будет оглашен завтра, в среду 5–го июля, вечером.

Ко времени объявления приговора зал был почти пуст. Обыкновенную публику не пускали.

В 9 часов вечера трибунал вышел и председатель огласил приговор.

Десять лиц были присуждены к расстрелу:

Митрополит Вениамин,

Архимандрит Сергий,

Ю. П. Новицкий,

И. М. Ковшаров,

Епископ Венедикт,

Н. К. Чуков (настоятель Казанского собора),

Л. К. Богоявленский (ректор Богословского института),

А. П. Чельцов (настоятель Исаакиевского собора),

Н. Ф. Огнев, протоиерей (профессор Военно–юридической академии),

Н. А. Елагин.

Остальные обвиняемые были приговорены к тюремному заключению на разные сроки.[411]

В отношении Патриарха Тихона было решено возбудить уголовное преследование.[412]

Часть подсудимых, главным образом из уличной публики, была оправдана.

Потянулись томительные дни. Кассационные жалобы.

Предвестником окончательного результата был омерзительный пасквиль Красикова, появившийся в «Московских Известиях», в котором бывший присяжный поверенный наносил последний удар в спину беззащитным и беспомощным осужденным, доказывая, что о помиловании первых четырех приговоренных не может быть и речи.

Последним шести подсудимым расстрел заменили долгосрочным тюремным заключением: епископу Венедикту, Чукову, Богоявленскому, Чельцову, Огневу и Елагину.

В ночь с 12–го на 13–ое августа митрополит Вениамин, архимандрит Сергий, Новицкий и Ковшаров были увезены из тюрьмы и расстреляны в нескольких верстах от Петрограда.

Имеются сведения (сообщены в обстановке, гарантирующей их достоверность) о последних минутах расстрелянных.

Новицкий плакал, его угнетала мысль о том, что он оставляет круглой сиротой свою единственную 15–летнюю дочь. Он просил передать ей на память прядь своих волос и серебряные часы.

Отец Сергий громко молился: «Прости им. Боже, не ведают бо, что творят!»

Ковшаров издевался над палачами.

Митрополит шел на смерть спокойно, тихо шепча молитву и крестясь.

Опасаясь возбуждения петроградских рабочих масс исполнением приговора, были пущены слухи, что митрополит увезен в Москву.

По другим данным православные мученики были отвезены на станцию Пороховое по Ириновской железной дороге и расстреляны там.

Предварительно все были обриты и одеты в лохмотья, чтобы нельзя было узнать, кого расстреливают.

Население долго не хотело верить в смерть митрополита. Создались разные легенды. Утверждали, между прочим, что его где–то тайно заточили. Возникновению этих слухов способствовало отсутствие официального сообщения о том, что приговор «приведен в исполнение».

Митрополит Вениамин зверски расстрелян. В этом, к несчастью, нет сомнения.