1922–1923–ый гг. По тюрьмам скитается митрополит Петр (Полянский).

Весной 1923–го года арестован и выслан в Коми–Зырянский край епископ Петергофский Николай (Ярушевич). Первые сведения о нем после этого появляются только в 1927–ом году. Впереди у Владыки Николая и опасность вновь быть арестованным (конец 30–х годов), и апогей славы.

Летом 1923–го года, вскоре после хиротонии (тайной) во епископа Любажского (викария Новгородской епархии), арестовали епископа Кирилла (Васильева). Находился в ссылке вместе с епископом Николаем.[440]

В первых числах октября (по другим сведениям — в ноябре) арестовали архиепископа Иллариона (Троицкого), ближайшего помощника Патриарха Тихона. Он сидел в ярославской тюрьме, известной под названием «коровник»,[441]вместе с обновленческим епископом Гервасием. Однажды его в камере посетил Тучков и предложил ему свободу ценой «пустячных добрых услуг».

Я хотя и архипастырь, — ответил Владыка, — но вспыльчивый человек. Очень прошу вас уйти. Я могу потерять власть над собой.

Вообще на долю архиепископа Иллариона выпало больше страданий, чем кому–либо. В 1924–ом году он был сослан на 3 года в Архангельск. В 1926–ом году вернулся в Москву и тотчас был арестован снова. 3 года на Соловках. В 1928–ом году возвратился в Москву и в день возвращения арестован и заточен в каторжную ярославскую тюрьму «коровник». В марте 1929–го года тюремные мучения сделали свое: архиепископ Илларион скончался в ленинградской тюрьме «кресты», в тюремном изоляторе. Погребен Владыка Илларион на кладбище Новодевичьего монастыря.[442]

Митрополит Мануил дает такую «житийную справку»: с конца 1923–го года архиепископ Илларион епархией не управлял. В 1924–ом году он выехал (вот как!) в Ярославль, а в 1925–ом году — на Соловецкие острова (тоже выехал!)…

Примечателен его приезд в Москву с Соловков. Это не было возвращением из ссылки. Его привезли как заключенного. Зачем? Чтобы он своим авторитетом (а он у него был) оживил раскол Екатеринбургского епископа Григория, так называемый григорианский раскол. В этом были заинтересованы власти, которым григорианцы оказали немалую услугу. Именно поэтому архиепископ Илларион «возвратился» на несколько дней в Москву.

Кстати сказать, архиепископ Илларион категорически отказался от всяких «услуг» советской власти. Встречи с представителями известных органов повторялись несколько раз. Владыку и просили, ему и угрожали и обещали полную свободу, но ничто не могло поколебать его церковной позиции.

Я скорее сгнию в тюрьме, но своему направлению не изменю, — сказал он. И опять Соловки…

По данным митрополита Мануила архиепископ Илларион скончался 15/28–го декабря 1929–го года в Ленинграде, при перемещении его из Соловков в Среднюю Азию. Митрополит Серафим (Чичагов) добился разрешения у властей взять тело архиепископа Иллариона из тюремной больницы для христианского погребения.

Богатырь духом и телом, за время «отдыха» в «коровнике» и на Соловецких островах, архиепископ Илларион так изменился внешне, стал жалким седым старичком, что одна из родственниц, увидев его в гробу, упала в обморок.

В конце января 1924–го года прибыл в Москву и явился к Тучкову для переговоров о делах Ленинградской епархии епископ Мануил.

С такими архиереями, как вы, не разговаривают, таких архиереев к стенке ставят, — перебил его на первых же словах Тучков.

Вы это сознательно говорите? — спросил его епископ Мануил.

Совершенно сознательно.

В таком случае мне с вами не о чем говорить, — сказал Владыка Мануил и вышел из кабинета. Пошел прямо в Наркомат юстиции и подал на ГПУ официальную жалобу.[443]Чем окончилось дело с этой жалобой — тоже известно: 2–го февраля, по возвращении епископа Мануила в Ленинград, он и еще около 100 человек были арестованы. Им приписали участие в тайной контрреволюционной организации. Через некоторое время епископ Мануил был приговорен к 3 годам ссылки и отправлен на Соловецкие острова.[444]

О себе митрополит Мануил (Лемешевский) написал: «С 2–го февраля 1924–го года по апрель 1928–го года — епархией не управлял». Все.

«2–го февраля 1924–го года борец за истинную православную веру, — написал его биограф епископ Куйбышевский Иоанн, — вынужденно покинул Петроград и поселился на далеком севере в обители преподобных Зосимы и Савватия» (Соловецких — В.С.). Некто Козлов А. Н. на погребении матери Владыки Мануила написал такие строки:

«С 31–го января 1930–го года епархией не управлял». Ближайшая за этой датой — ноябрь 1944–го года. И еще: «С 5–го сентября 1948–го года по декабрь 1955–го года епархией не управлял. Пребывал в Явасе, Мордовской АССР». «Отдыхал» в лагере. Разумеется, не пионерском.

А ведь о себе–то Владыка имел сведения и мог бы нам поведать, где он находился в то время. Но митрополит молчал. Молчали все архиереи. Не хотели ворошить старое…

В течение апреля и мая 1924–го года были арестованы многие католические священники и монахини, в том числе 37 русских католиков восточного обряда в Москве. Они без суда, «административным порядком», были приговорены к тюремному заключению и ссылке.».[445]

В июле 1924–го года Троцкий произнес речь, в которой предложил весьма «дипломатический» ход: религию надо преследовать не прямо, как происходило до сих пор, а косвенно.[446]Но большевики не пошли даже на это. Их устраивала своя, ломовая дипломатия.

В течение 1924–го года все руководящие архиереи Русской Православной Церкви оказались в тюрьмах и лагерях. Епископы обычно арестовывались каждые полгода. Их место иной раз занимали люди совершенно случайные.[447]

21–го ноября 1925–го года вновь был арестован митрополит Петр, а в ближайшие дни арестовали всех близких к нему и проживавших в Москве иерархов. Более 10 человек.

В июне 1926–го года митрополита Петра вывезли из Москвы (тайно) и некоторое время содержали в одиночной камере в Суздале, в крепости бывшего Спасо–Ефимиевского монастыря. В декабре того же года его привезли в Москву и поместили во внутреннюю тюрьму ГПУ. Там состоялась встреча митрополита Петра с Тучковым, который предложил ему добровольно отказаться от Местоблюстительства. Митрополит не согласился, и его тут же отправили этапом через Вятскую, Пермскую, Екатеринбургскую, Тюменскую пересыльные тюрьмы в ссылку в Тобольск.

В одну глухую ночь он был выброшен из вагона на ходу поезда (видимо таким образом погиб не один епископ). Стояла снежная зима. Митрополит упал в огромный сугроб, как в перину, и не разбился. С трудом вылезши из него, огляделся — лес, снег и никаких признаков жизни. Он долго шел цельным снегом, и выбившись из сил, сел на пень. Сквозь поношенную рясу мороз пробирал до костей. Чувствуя, что начинает замерзать, митрополит стал читать себе отходную.

Вдруг, видит: к нему приближается огромный медведь.

Загрызет, — мелькнула мысль, но бежать не было сил, да и куда бежать?

А медведь подошел, обнюхал и спокойно улегся у его ног. От огромной медвежьей шубы повеяло теплом. Но вот он заворочался, повернулся к митрополиту брюхом, растянулся во всю длину и сладко захрапел. Долго колебался Владыка, глядя на спящего медведя, потом не выдержал холода и лег рядом с ним, прижавшись к теплому животу. Лежал, и то одним, то другим боком поворачивался к зверю, чтобы согреться, а медведь глубоко дышал во сне и обдавал его горячим дыханием.

Когда начал брезжить рассвет, митрополит услышал далекое пение петухов: жилье. Он осторожно, чтобы не разбудить медведя, встал на ноги. Но медведь тоже поднялся и, отряхнувшись, побрел к лесу.

Отдохнувший Владыка пошел на петушиные голоса и вскоре дошел до небольшой деревеньки. Постучавшись в крайнюю избу, он объяснил, кто он и попросил приюта, пообещав, что за все хлопоты и расходы хозяевам заплатит сестра. Владыку впустили и он полгода прожил в этой деревне. Написал сестре, она приехала, но вскоре за ней приехали «люди» в штатском…

В июне–июле 1927–го года, находясь в ссылке, митрополит Петр вновь подвергся аресту и его заключили в Тобольскую тюрьму.

12 лет невероятных мучений, тюрьмы, пытки, ссылка в Заполярье. Десятки раз предлагали ему компромисс с советской властью с возвращением к должности Местоблюстителя (а, возможно и Патриарха), но он остался верен Церкви.

У митрополита Мануила об этом — ни слова. Гладко, будто ничего и не произошло, и лишь одна двусмысленная фраза: «Митрополит Петр Полянский в должности Патриаршего Местоблюстителя возглавлял Церковь с марта по декабрь 1925–го года, далее (до 1936–го года) — номинально (?! — В.С.). 10–го декабря 1925–го года Патриарший Местоблюститель был физически лишен возможности управлять Церковью. Остаток жизни митрополит Петр провел в пос. на о. Хэ, Обдорского района Тобольского округа… Скончался в 1936–ом году». Все. А уж кому, казалось бы, как не митрополиту Мануилу знать досконально эту трагическую историю. Сокрытие правды, за редким исключением, является прямой изменой правде.

Осенью 1926–го года арестовали митрополита Сергия (Страгородского). Поводом послужила попытка русских епископов осуществить избрание Патриарха путем сбора подписей.[448]

Между прочим, большинство епископов высказалось за кандидатуру митрополита Кирилла, которому в это время истекал срок ссылки. Было собрано уже 72 подписи в его пользу, когда начались массовые аресты епископов по делу «контрреволюционной группы», «возглавляемой» митрополитом Сергием. По сведениям современников в этот период были сосланы не менее 40 епископов. Митрополит Кирилл получил дополнительный срок.[449]

Аресты и ссылка были в то время обычным явлением. Очередной епископ во главе церковного руководства, не ожидая, когда его лишат возможности управлять, спешил распорядиться о своем преемнике.

И митрополит Иосиф (Петровых), ставший согласно распоряжению митрополита Петра, после ареста митрополита Сергия, временным заместителем Местоблюстителя, понимая, что и ему не долго оставаться на свободе, сразу же составил распоряжение об управлении Церковью на случай своего ареста.[450]

В декабре 1926–го года митрополита Сергия перевели в Москву, во внутреннюю тюрьму ГПУ, где он был до марта 1927–го года.

Лето 1927–го года. Репрессии нарастали. Церковь истекала кровью. В это время в заключении одновременно было 117 епископов. Но митрополита Сергия освобождают. Именно тогда.

В свет выходит известная Декларация заместителя патриаршего Местоблюстителя, которой он коренным образом меняет жизненный курс Церкви, переводя Церковь на позицию лояльности и духовной солидарности с советской властью.

Церковь разделилась. Большинство клириков и мирян, сохранивших чистоту экклезиологического сознания, не признали Декларацию. В некоторых епархиях (на Урале, например), до 90% приходов отослали Декларацию автору.

На этой почве — вновь аресты. Всех, кто не признавал Декларацию, арестовывали и ссылали в дальние края или заключали в тюрьмы и лагеря. Около 15 архиереев, не разделявших позицию митрополита Сергия, были арестованы. Митрополита Кирилла, основного «противника» митрополита Сергия, в июне–июле сослали в Туруханск. Процедура ареста выглядела приблизительно так: агент ГПУ являлся к епископу и ставил прямой вопрос: как вы относитесь к Декларации митрополита Сергия? Если епископ отвечал, что он ее не признает, агент делал заключение: значит вы контрреволюционер. Епископа арестовывали.

Осенью 1927–го года начался процесс по делу католического епископа Болесласа Слосканеса, арестованного 16–го сентября. Следователь — Рыбкин.

Обвинение:

1) отлучены от церкви все, кто посылает детей — в атеистические школы;

2) епископ ездит по епархии без ведома властей;

3) перемещает священников без ведома властей, не спросив разрешения.

" — А разве это запрещено? — спросил епископ Болеслас.

Нет, но надо учитывать пожелания правительства. Все другие исповедания согласуют свои действия с правительством, и только католическая Церковь постоянно сопротивляется советской власти. Поэтому ее будут преследовать вплоть до подчинения, или же до полного уничтожения. Мы не совершим ошибок Французской революции, и не будем обвинять священников только за то, что они священники; мы сумеем найти у них преступление против государства…».[451]

«Духовенство, ставшее на путь оппозиции митрополиту Сергию, испытало на себе всю силу советской законности и демократии».[452]В результате из церковной жизни были исключены многочисленные, хорошо подготовленные кадры всех рангов, от епископа до диакона. Тюремную участь разделили и рядовые верующие активисты.[453]

Вслед за сергиевской «легализацией» Церкви, почти без переходного периода, следовала ее ликвидация. Духовенство было поставлено перед необходимостью подчиниться «советской политике».[454]

Таким образом, политика расчленения и ликвидации Церкви по частям (V Отдел наркомата Юстиции, занимавшийся церковными делами по–прежнему назывался ликвидационным) позволяла выполнить обе задачи: временно сохраняемая часть церковной организации, в надежде на продолжение своего существования «для блага Церкви», занималась перевоспитанием верующей массы в духе любви и преданности советской власти и делу коммунистического строительства, а сама дифференциация Церкви на преследуемую и покровительствуемую часть создавала иллюзию свободы совести и невмешательства государства в чисто религиозные вопросы, подрывая нравственную основу всякой борьбы и протеста, как внутри страны, так и за рубежом.[455]

1928–ой год, начало коллективизации. Сталин не мог больше «оставлять Церковь в деревне». В одном интервью того времени он прямо жаловался на «реакционное духовенство», отравляющее души масс.

Единственное, о чем надо пожалеть, что духовенство не было с корнем ликвидировано, — говорил он.

От XV съезда партии он потребовал преодолеть в антирелигиозной борьбе всякую усталость.[456]

В период проведения коллективизации особенно сильный удар был нанесен по церковной иерархии, результатом чего явилось полное расстройство церковной жизни. Связь с центром была зачастую нарушена. Особенно тяжелым было положение тех, кто не разделял позицию митрополита Сергия в его отношениях с государством.

В 1929–ом году состоялись массовые аресты руководителей и сторонников иосифлянского движения «непоминающих» В заключении — более 30 епископов, разделяющих мнение митрополита Иосифа.

Иконы и церковные книги сжигались тысячами, целыми телегами. Колокольный звон был запрещен, колокола были сброшены с колоколен и переплавлены для нужд индустриализации. В воздухе стоял звон, но не тот, а звон, с которым колокола падали на землю и разбивались.

В это время, 1929–1930 гг., можно было занимать только одну позицию: «Либо за советскую власть, за пятилетки, за коллективизацию сельского хозяйства, за коммунизм, — либо против». Середины не могло быть.[457]«Кто не с нами, тот против нас» — вот лозунг конца 20–х, начала 30–х годов.

От собственной жестокости вздрогнули даже некоторые социал–демократы. В период «крестового похода» против Церкви (1930 г.) меньшевики (в «Социалистическом вестнике») и троцкисты (в своем печатном органе) выступили в защиту гонимых священников, с обвинениями советской власти за проводимую в СССР антирелигиозную пропаганду (статьи меньшевика Гарви, троцкистки Паровой)[458]Ни к чему это, конечно, не привело. Вернее, — к новым жертвам.

Только в марте 1929–го года и только в Белоруссии было арестовано 24 католических священника. На Соловецких островах в это время находится 22 католических священника.

В 1931–ом году вышел в свет худосочный номер (N 1) «Журнала Московской Патриархии», посвященный единственной теме: оправданию митрополитом Сергием своего узурпаторства высшей церковной власти (статья «О полномочиях патриаршего Местоблюстителя и его заместителя»). О 16 мучениках–епископах, арестованных за этот год, не говоря уже о 27 католических священниках, арестованных в Москве в апреле, вскоре после Пасхи, в журнале — ни слова.

Кровавое насаждение коллективизации. Самый многочисленный «эксплуататорский класс в стране» (около 5 миллионов!) — класс «кулаков» — к 1932–му году был ликвидирован.[459]Пять миллионов! Прибавьте сюда часть середняков, которых в дни перегибов в коллективизации без смущения «раскулачивали» (в общей крестьянской семье они составляли более 60%).

К 1932–му году у советской власти оппозиции не было. Тот, кто избежал или сохранился после военного подавления национальных окраин (Закавказье. Средняя Азия), после концентрационных лагерей в 1918–1921 годах, после бессудной расправы ЧК, после Соловецких зверств (1922 г.). после расправы с тамбовским (1920–1921 гг.) и сибирским (1921 г.) крестьянскими восстаниями (все это при Ленине). — тот не смог пережить сталинскую кровавую коллективизацию.

Оставалась только Церковь.

В 1932–ом году была объявлена «безбожная пятилетка», планировалось к 1926–му году закрыть последнюю церковь, а к 1937–му — добиться того, чтобы имя Бога в нашей стране не произносилось.

Несмотря на неслыханные размеры, которые приняли тогда гонения на религию, «безбожная пятилетка» выполнена не была. Ряд факторов: непредвиденная готовность верующих идти на любые муки, возникновение катакомбной Православной Церкви и стойкость других исповеданий, сломили демонские планы безбожников.

1934–ый год. Арестовано еще 6 епископов, в том числе 1 июня, в Гжатске, митрополит Кирилл. Митрополита Сергия признали[460]архиерей. Они только и были на свободе.

27–го ноября 1935–го года. Окончание 10–летнего срока ссылки митрополита Петра, законного преемника Патриарха Тихона, но по–прежнему о нем не было никаких сведений. Митрополит Сергий уже давно забыл, что он всего лишь заместитель Местоблюстителя и единолично вел церковный корабль по опасному пути политической лояльности антихристианскому безбожному правительству. В этом году были арестованы еще 14 епископов.

Особенных размеров волна репрессий 1935–го года достигла в Ленинграде, после убийства в марте С. М. Кирова. На первой неделе Великого поста началась массовая высылка духовенства. Обновленцы разделили общую участь Церкви.[461]

1936–ой год. Арестовано 20 епископов, 29–го августа в ссылке скончался митрополит Петр.

Попытка бойкотировать или провести своих кандидатов в Верховный Совет во время выборов 1936–го года со стороны верующих, послужила поводом для новых репрессий.

«Дадим отпор наглым церковникам!» — прозвучал новый большевистский лозунг и снова полилась кровь верующих людей.

Время ежовщины. Началась прямая ликвидация (физическое уничтожение) Церкви. Не могла спасти Ее даже политика лояльности по отношению к государству, взятая к руководству в 1937–ом году митрополитом Сергием.

Вопрос легализации вообще утратил актуальность. Повсеместно закрывались храмы при массовых арестах духовенства, все духовенство, легальное и нелегализованное, примирилось между собой в лагерях.[462]

Кульминации этот процесс достиг в 1937–ом году. Детей тех, кто попал в лагеря, отправляли в кошмарные заведения типа детдомов и называли их не иначе, как детьми врагов народа.

Тогда государство не видело оснований для существования какой бы то ни было Церкви. Оно не нуждалось в услугах даже самых раболепных холопов из церковной среды. Время красницких уже прошло, время Колчицких еще не наступило — пресмыкающиеся политиканы из Церкви оказались не у дел.[463]

Сталинское ГПУ, отшлифованное и выдрессированное до автоматизма, мертвой петлей охватило Церковь, проникало во все ее поры, влезало в души людей. Не было исключения даже для первых и первейших представителей иерархии.[464]Народ жил в тревожном ожидании: в любой час, особенно ночью, в квартиру могли ворваться всесильные представители ГПУ и увести хозяина навсегда и неизвестно куда по первому же, иногда анонимному, доносу.

1937–ой год. Только что была принята и начала свое существование «самая демократическая», как ее называли, сталинская Конституция. Церковь просто–напросто вырезали. Тех, кто вышел живым в послереволюционные, 20–е и начало 30–х годов, не дано было пережить 1937–й год.

Тридцать пять архиереев Русской Православной Церкви буквально пропали (исчезли) в течение года. В одном году обрывается биография 35 архиереев. Нет никаких дальнейших следов.

Осень 1937–го года. Расстреляна группа священников, в том числе и секретарь епархиального архиерея о. Костырев, в Златоустовском районе во главе с епископом Вяткиным.[465]

То же самое — в г. Шадринске! (о. Ф. Горохов).

То же самое — в г. Уфалее!

То же самое — в г. Кургане!

То же самое — в Миассовом районе!

То же самое — в Карганопольском районе!

И это в одной только области!!![466]

Проскользнули сведения о «без вести пропавшем» епископе Антонии (Миловидове): оказывается, расстрелян, как руководитель группы, называвшей себя «Партией угнетенных христиан» (ПУХ).[467]

К суду привлечены Нижегородский митрополит Феофан (Туляков), Сергачский епископ Пурлевский, Ветлужский епископ Коробов, благочинный г. Горького протоиерей Лавров.[468]

В Орле привлечены к суду за «контрреволюционную деятельность» и расстреляны 30 человек. Среди них:

епископ Иннокентий (Никифоров),

настоятель Смоленского храма протоиерей Воскресенский,

священники Жданович и Тихомиров,

еще 9 священников,

трое диаконов,

две монахини,

остальные — миряне.[469]

В то жуткое время даже преподобный Сергий, как сказал герой одного из рассказов Ольги Форш, сидел бы на Гороховой.

Каждый месяц приносил зловещий сюрприз — расстрел или арест нескольких священников. В 1937–ом году на всю Ленинградскую область их оставалось всего 15 человек. В 1930–ом году их было еще больше тысячи.[470]

Арестованным священнослужителям самоотверженные монахини умудрялись приносить в камеры Святые Дары, запеченные в хлеб, в яблоки.

Большевики в полную меру использовали и другие способы в борьбе против Церкви: массовое закрытие храмов, незаконное налогообложение, превышающее доходы прихода, изгнание священнослужителей по решению местных властей, без причины и без объяснений.

За отшедшими в концлагеря вскоре последовали и те, кто надеялся спастись под омофором лояльности митрополита Сергия. От бесчисленных храмов и обителей на всем безбрежном пространстве СССР, через 10 лет после декларации, сулившей Церкви «тихое и безмятежное житие», осталось только несколько храмов в больших городах. Они так и назывались — показательными.

Остался еще сам митрополит Сергий с незаконно организованным им Синодом — полтора десятка готовых на все архиереев, среди которых был и будущий патриарх всея Руси Алексий (Симанский).[471]

Священник Хлопотов (Челябинск), привлеченный к суду вместе со своим единомышленником, на следствии сказал:

В процессе этих бесед мы оба пришли к заключению, что каждый год существования советской власти приближает конец религии.[472]

Но Церковь в это время начала постигать искусство выживания даже в таких условиях.

Коснулся 1937–ой год и обновленцев. Обновленческий фаворитам к тому времени исчез за ненадобностью и обновленцы разделили участь православных.

Власти в то время совершенно перестали делать какое–либо различие между представителями этих двух ориентации.

Были арестованы и физически истреблены наиболее видные лидеры обновленчества: Петр Блинов — глава сибирских обновленцев, Петр Сергеев митрополит Ростовский, Василий Челябинский — глава обновленцев Урала. Еще раньше, в предыдущем году, был арестован и умер в заточении А. И. Боярский — активнейший деятель обновленчества, митрополит Иваново–Вознесенский.

Сразу же после отъезда на отдых в Сочи «уставшего» обновленческого архиерея Н. Ф. Платонова (перед этим он двое суток провел в ГПУ) начались поголовные аресты среди обновленческого духовенства Ленинграда. В один день было арестовано более сотни человек. Много священников оказалось за стенами Шпалерной тюрьмы.[473]

Десятки других обновленческих архиереев в 1937–ом году, подобно православным, бесследно исчезли.

В том же году были закрыты 70 епархий и викариатств.

1938–ой год. Над Россией вновь пролетел ураган Огромные опустошения произвел он во всех областях. Опять же, особенно чувствительно пострадала Русская Православная Церковь десятки иерархов, тысячи священников, огромное количество верующих мирян ушли из жизни. Ежовщина уничтожила подавляющее большинство русского духовенства.

Девяносто пять процентов церквей, существовавших в 20–ые годы, были закрыты. Многие были снесены. Самое понятие «церковь» в устах большинства населения стало звучать анахронизмом Незапрещенная официально церковь практически стала нелегальной организацией, так как малейшее общение с «церковниками» считалось признаком политической неблагонадежности со всеми вытекающими последствиями (а последствия были страшные).[474]

Выдумка — «капиталистического окружения» позволила Сталину применить внутри страны жесточайшие меры для построения своей великой Державы.

1939–ый год. Рядом с физическим насилием над Церковью — идеологическая диверсия против нее.

Большевики по–прежнему промывают мозги широких слоев народа своей пропагандой.

«Далеко не все трудящиеся, в том числе и верующие, представляют себе достаточно ясно ту активную «контрреволюционную» роль.[475]которую играют в настоящее время многие руководители различных церквей (православных, мусульман, иудейских, ламаистских и др.)».[476]

Антисоветскую работу по заданиям фашистских разведок (!). утверждали атеисты, проводят православные церковники, которые с 1927–го года клянутся в своей лояльности большевистской власти.

«Митрополиты, епископы, попы, монахи, церковные старосты и прочие «большие» и «малые» церковные руководители всех течений и толков — тихоновцы, обновленцы, автокефалисты и сторонники «Высшего временного церковного совета» — обманывают верующих и делают свои омерзительные фашистские дела».[477]

Незадолго до войны Церковь представляла собой картину полного разорения. По всей России не осталось и сотни действующих церквей.[478]

От 100 тысяч дореволюционных священников[479]к 1919–ому году оставалось 40 тысяч,[480]а ко времени Великой Отечественной войны — горстка запуганных и устрашенных.

Расстрелы священников приняли такие масштабы, что нет возможности собрать эти бесчисленные случаи. Тысячи и десятки тысяч рядовых священнослужителей были расстреляны «просто так», или отправлены в ссылку, откуда возвращались только единицы.

За период с 1917–го по 1940–ой год 205 (Двести пять!!!) русских архиереев «пропали без вести», из них 59 архиереев исчезли в одном 1937–ом году.

А ведь епископов в России было не так уж много. Их число никогда не превышало ста. И в том, что биографии многих из них в послереволюционный период, о котором остались еще сотни тысяч свидетелей, родственники которых еще живут, оканчиваются замечанием «дальнейших сведений нет», чувствуется весьма опытная рука некоего дирижера.

Сотрудники ГПУ — мастера своего дела. Получается, что с формальное стороны и виновных нет. Ну, подумаешь, потерялся человек. Был и вдруг не стало его. Подумаешь! В мире не такое случается. Исчезают целые космические образования.

А ведь епископ Церкви — это не иголка в стоге сена, это даже не председатель сельсовета или секретарь обкома. Его с обществом и с центральной церковной и государственной властью связывают многочисленные нити. Он у всего христианского мира на виду.

Можно ли представить себе, чтоб в настоящее время взял и исчез митрополит Филарет (Вахромеев), например, или митрополит Филарет (Денисенко), или митрополит Ювеналий (Поярков)?

Кто покажет могилки десятков архиереев–мучеников и сотен и тысяч священников?

О старых, дореволюционных архиереях мы знаем несравненно больше, чем об архиереях 20–30–х годов. Во всяком случае ни в одной биографии дореволюционных Владык нет такого безвестного, обрывочного окончания.

Так может быть Лубянка любезно согласится нам помочь заполнить пробелы в исторической канве церковной жизни, особенно что относится к судьбам архиереев 20–30–х годов? Ведь не могли же власти дерзко нарушить завет Ленина, который обязывал энные организации знать, когда, кого, где и при каких обстоятельствах расстреливали[481]Не пора ли обнародовать эти тюремные архивы? Совершенно справедливо требование академика А. Сахарова «всенародного расследования архивов НКВД».[482]«Земля содрогнется, если Лубянка откроет свои архивы…»[483]

Так бы это и продолжалось, не случись война.

В оккупированных немцами областях сразу же началось стихийное церковное строительство: открывались, очищались и освящались оскверненные, но уцелевшие церкви, а где они были разрушены, там устраивались молитвенные дома. Верующие сносили туда сохраненные ими антиминсы, иконы, сосуды и всякую церковную утварь. Тысячами люди снова пошли в храмы, снова услышали слово Божие, снова причастились Бескровной Жертвы.

Все это не могло не отразиться и в областях находившихся под властью Сталина. Сталин понял, что продолжение прежней церковной политики может оказаться для него сугубо опасным и, решив не отставать от Гитлера в «благочестии», повелел во всем послушному ему митрополиту Сергию открывать те храмы, закрытие которых митрополит Сергий незадолго перед тем оправдывал, неоднократно заявляя всему миру, что никаких гонений в СССР нет, а храмы закрываются потому, что об этом ходатайствуют прихожане, ибо храм, мол, им не нужен.[484]

Бурное возрождение религиозной жизни на оккупированных немцами территориях, заставили Сталина отказаться от плана уничтожения религии и Церкви, он был вынужден признать за ней право на существование, хотя принципиальная враждебность государства к религии при этом оставалась выход себе нашла впоследствии — в гонениях хрущевской эпохи.[485]

Русская Православная Церковь не использовала во время войны процерковные настроения в борьбе за свою независимость. Она даже не мыслила разделить чаяния отдельных политиков — отдать социализм и фашизм друг другу на съедение. Она была и оставалась Русской Православной Церковью и судьбы народа в этот вдвойне тяжелый для нее период так же волновали ее, как и 100 и 1000 лет назад.

Если бы митрополит Сергий занял вместе с Православной Церковью хотя бы нейтральную (не говорим антисоветскую) позицию, то вряд ли изменился бы ход мировой войны, а во–вторых, советское государство, в случае победы, не оставило бы безнаказанным такое поведение лидеров Московской Патриархии. Страх перед репрессиями определил с первого же дня войны патриотическую позицию митрополита Сергия. К репрессиям не привыкают.

Ведь не просто так митрополит Николай (Ярушевич) по инерции и во время войны держал у себя дома наготове узелочек с двумя парами белья, двумя простынками и полотенцем — узелочек на случай возможного ареста.[486]

Октябрь 1941–го года. В Москве было открыто несколько храмов. Теперь уже советская пресса упрекала немцев в том, что они разрушают «религиозные памятники». Журналы Союза воинствующих безбожников («Безбожник», «Антирелигиозник», «Атеист») прекратили свое существование. «Правда» вдруг стала писать о церковных событиях. Частная резиденция германского посла в Москве была предоставлена Московской Патриархии.

Призыв митрополита Сергея к сопротивлению против захватчиков, который воодушевил русских людей на неслыханные подвиги, явно подействовал ни Сталина.

Весьма ощутимой была и материальная помощь Церкви. На 24–ое октября 1944–го года Церковь собрала 150.000. 00 рублей,[487]не считая пожертвований ценными вещами. В общей сложности помощь эта исчислялась миллиардами рублей.

Необходимо учитывать здесь и деятельность ряда священнослужителей, которые по собственной инициативе распространяли патриотические взгляды и настроения, поддерживали людей в несчастьях, стремились вселить в них мужество и надежду на скорое поражение захватчиков.[488]

Известны случаи, когда на временно оккупированной врагом территории священнослужители произносили перед собравшимся населением проповеди с призывами оказывать сопротивление фашистам, поддерживать партизан, служили молебны о даровании победы советской армии, организовывали сборы денежных средств в ее пользу.[489]

Именно церкви неофициально создали «кружки взаимной помощи», чтобы помогать самым бедным и оказывать посильную поддержку военнопленным.[490]

Вопреки ожиданиям фашистов, что церкви превратятся в центры антисоветской пропаганды, они стали центрами «русицизма».[491]

Все это, конечно, не могло не повлиять на «церковную» позицию даже самого «железного» Сталина.

С его разрешения в 1943–ем году два десятка епископов[492]делают митрополита Сергия Патриархом, или «компатриархом», как прозвали его немцы в своих газетах. Патриарх начал лихорадочно увеличивать число своих епископов, доведя его за недолгий срок своего патриаршества до 50 душ, конечно, из единомышленников. Открыли несколько семинарий и три академии, разрешили издание «Журнала Московской Патриархии». Причиной этого «расцвета» была не декларация митрополита Сергия, а успешное поначалу наступление Гитлера.[493]

Прошла война. Мерзости, совершенные фашистами на русской земле, люди не забыли. Они были, действительно, необъятных масштабов. Но по отношению к Церкви — не так уж значительны, как хотят представить коммунисты. Да, было несколько десятков разрушенных храмов, несколько сотен зверских расправ над священнослужителями, но все это не идет ни в какое сравнение с жестокостью самой советской власти по отношению к Церкви во весь мирный период нашей истории после революции 1917–го года.

Преступления фашистов против человечества не забыты они нашли свое осуждение на Нюрнбергском процессе.

Преступления советской власти по отношению к Церкви, к своим же, русским людям, забыты напрочь, кощунственно, и самое печальное — самой Церковью. Состоится ли новый «нюрнбергский» процесс, на котором злодеяния большевиков против Церкви получат свое осуждение?

Он обязан быть! И мы готовы выступить на нем свидетелями обвинения!

Вскоре после войны государство пошло еще на одно кровавое преступление против религии и Церкви — ликвидацию унии Инициатива, конечно, исходила от Сталина, но осуществить это Сталин хотел руками иерархии Православной Церкви.

Каковы были причины такого решения? Сталин в это время находился в резко враждебных отношениях к Ватикану Наличие на территории СССР нескольких миллионов людей, объединенных в одну особую церковь, связанную с Ватиканом, представлялось ему крайне нежелательным.

В западных областях Украины католики и последователи греко–католической (униатской) Церкви действительно были против советского строя, а Ватикан занял после войны резко антикоммунистическую позицию.

Униатам было предложено «самоликвидироваться» Сначала это хотели сделать руками митрополита Иосифа Слипого (Шептицкий к тому времени уже умер). В течение двух лет (с 1944–го по 1946–ой гг.) между Львовом и Московской Патриархией велись переговоры, в Москву из Львова приезжали епископы. Патриарх обменивался с митрополитом Иосифом посланиями. Характерно, что никаких решительно политических обвинений ни митрополиту, ни его окружению не предъявлялось.

Так было до 1946–го года, когда выяснилось со всей определенностью, что униатские иерархи не хотят соединяться с Московской Патриархией.

Тогда Сталин решил этот вековой спор с присущей ему «мудростью» (как выражались тогда официальные публицисты). Все украинские униатские иерархи были в один день арестованы, арестованы были и все руководящие деятели униатской церкви. Тут–то и всплыл неизвестно откуда протопресвитер Костельник, который собрал вокруг себя группу лиц из единомышленников, совершенно никому неизвестных до этого.

Затем собрали явно подтасованный собор, который в один день (точнее, на протяжении одного часа), без всякого обсуждения принял резолюцию разрыва с Ватиканом и соединения с Московской Патриархией.

После этого по всей Западной Украине началась кровавая свистопляска. Всех священников, диаконов, причетников, активных мирян, которые отказались присоединиться к резолюции Костельника арестовывали и ссылали. Все лагери были буквально забиты униатами (это видели все, кто пребывал в это и последующее время в заключении).

Стоны невинных людей огласили Украину. Да, невинных людей: решительно все они, до одного человека, были в 1956–ом году полностью реабилитированы.[494]

Львовский предатель Гавриил Костельник, руки которого были обагрены кровью его недавних собратьев, был встречен Патриархом в Москве с величайшим почетом.[495]

На вопрос корреспондента ТАСС, «как восприняли решение собора (Львовского, на котором было принято решение о воссоединении с Московской Патриархией — В. С), духовенство и верующие — греко–католики западных областей Украины», Костельник ответил: «Как на соборе, так и после собора не было никаких отрицательных проявлений со стороны верующих и духовенства»[496]Разве об «отрицательных проявлениях» можно говорить, если они, мол, «веками чаяли» этого события? На вопрос, правда ли, что перед собором были проведены массовые аресты духовенства Греко–Католической Церкви, он ответил отрицательно. Да, разве он мог ответить по другому?

Прошла война, многое изменилось. Изменились и государственно–церковные отношения. Они стали более отшлифованными, менее заметными для стороннего наблюдателя, стали более «философскими», скажем. В условиях резкого укрепления международного содружества, в условиях возросшей взаимной ответственности народов друг за друга, сталинские довоенные приемы перестали быть пригодными.

Советский Союз вышел после войны на широкую европейскую политическую арену как одно из самых активных государств. И в своей международной политической деятельности он не мог не учитывать первейший вопрос современности, который был поставлен новыми условиями развития демократических представлений и учреждений, — вопрос свободы совести.

С одной стороны в государственной церковной политике стали заметны тенденции к веротерпимости,[497]но объяснение этому надо искать не в искренности советской власти, а в острой необходимости международного и внутреннего характера, перед которой было поставлено советское правительство.

С другой стороны Церковь (сама) должна была сыграть в этом вопросе для государства роль буфера.

Для нескольких епископов, включая Патриарха Алексия, открывается граница, с единственным условием: они должны были стать глашатаями и апологетами советской демократии.

Достаточно было государственной власти выразить в связи с этим свое желание церковноначалию Церкви, как оно, забитое и запуганное, пережившее не один «девятый вал», забывшее, что такое протест и сопротивление антихристианским силам, покорно начало играть роль, составленную ему советскими политиканами.

С этого момента Церковь встала на путь (и идет по нему по сей день) предательства своих собственных интересов в пользу государственных. Предательство тем более ужасно, чем виртуознее и «надежнее» оно замаскировано.

Но это не оградило ее от возможных рецидивов сталинской политики. Нашелся «верный ленинец», который в течение каких–то 4–5 лет (1958–1962 гг.), плюя на международное мнение и реакцию вместе взятые, тем более на саму Церковь, сделал ей столько зла, что ему мог бы позавидовать сам Верховный Вождь.

Всем должно быть понятно, что это не кто иной, как Никита Сергеевич Хрущев. «Дай Бог», — говорил он довольно часто, но это звучало кощунственно.

Да, в 1955–1956 гг. произошло «хрущевское чудо», как его назвал Солженицын, — непредсказанное, невероятное чудо освобождения миллионов невинных заключенных, соединенное с зачатками человечного законодательства.[498]

Но в других областях, другой рукой, тут же громоздилось и противоположное.

Этот порыв деятельности Хрущева, был, по сути, враждебен коммунистической идеологии, несовместим с нею, отчего так поспешно от него отшатнулись и отошли.[499]

Многие жаловались на трудности, начавшиеся с 1961–го года, когда началось массовое закрытие храмов. В это время многие поселки центральной полосы стали разделять участь глухих районов Сибири. Увеличилось число страждущих христиан. Новым стало то, что священник, по новому неписаному закону, лишался права выезжать в соседний населенный пункт отправлять требы в домах прихожан. Кое–где еще разрешали причащать больных. Стала вестись жесткая регистрация крестин и свадеб. Пробовали ввести регистрацию причащении. Регистрация крестин была распространена и на взрослых крещающихся. Сведения о крестинах и свадьбах регулярно запрашивал уполномоченный, участников «треб» прорабатывали на собраниях.

Многие студенты вузов, врачи, инженеры должны были прекратить посещать храм. Многих за это увольняли. Известны случаи, когда матерей вызывали в школу, или даже в милицию, и предлагали, под угрозой принудительной отдачи детей в интернат, прекратить посещение ими храма. Угрозы эти часто исполнялись.[500]

В Кировской области, например, для устрашения верующих и подавления недовольства с 1960–го по 1963–ий год систематически применялись жестокие репрессивные методы: штраф, незаконный арест, незаконное осуждение на разные сроки тюремного заключения и другие приемы застращивания.[501]

Закрывались храмы, монастыри, семинарии, пастырские курсы, уничтожались бесценные библиотеки. Уникальное собрание богословско–исторической литературы при Ленинградском епархиальном управлении вытащили во двор и отдали на расхищение толпы, а часть уничтожили. Верующая молодежь ушла на нелегальное положение. Ее силой не пускали в храмы в большие праздники.

Случаи, подобные приведенному в журнале «Наука и религия»[502]стали обычным явлением, 10–го июня 1962–го года в воскресенье, когда многочисленные паломники направлялись в Виленскую калварию, власти оцепили город инспекторами, которые не выпускали из города ни одной автомашины с пассажирами. Водителям и пассажирам милиционеры прямо объясняли свои действия:

«Незачем вам на богомолье ехать!»

Конечно, тем, кто стремился попасть на богомолье, эта мера не помешала добраться до калварии. Там собралось не меньше народу, чем обычно.

С особым озлоблением относились власти к монастырям, этим дорогим местам для верующего человека. Не описать, сколько пришлось претерпеть только одной Почаевской обители за это время.

За два года (с 1960–го по 1962–ой гг.) число братии Почаевской Лавры уменьшилось почти вчетверо: с 150 человек до 37. Каким образом? — В результате насильственного выселения.

1) Отправляли в родные места.

2) Судили за нарушение паспортного режима.

3) Здоровых монахов (согласно медицинскому «освидетельствованию») отправляют в сумасшедшие дома.

В первых числах декабря 1962–го года в Лавре побывала специальная комиссия во главе с заместителем председателя Совета Министров СССР Казаевым. Уничтожили домовую книгу, завели новую, в которую записали только 23 человека. 25 человек, которых вычеркнули, после отъезда Казаева власти стали выгонять из Лавры Монахи отказались покинуть родную обитель. Повестка в гуд. Монахи поехали в Москву к Патриарху Алексию с жалобой.

Оказалось, Патриарх был превосходно осведомлен о событиях в Лавре, но ни одному человеку помочь не смог. С марта 1962–го года по 1964–ый год он не мог нигде пристроить даже архимандрита Севастиана, назначенного им же наместником Лавры: власти не утверждали нового наместника и все тут.

Только за 1962–ой год власти выселили из Почаевской Лавры 70 монахов. Все жалобы и мольбы Патриарху и Хрущеву остались без ответа.

Послушника Григория Унку замучили насмерть 10 монахов сидели за веру в тюрьме, один — вторично, за то, что не вышел из Лавры.

В один прекрасный день милиция и дружинники Тернопольской области подогнали грузовые машины к монастырю, ворвались в корпуса и начали физическую расправу над насельниками Сотрудники КГБ, вооруженные, с железками в руках, начали ломать двери, загонять монахов в машины Заламывали руки, закручивали головы, волокли по коридорам, бросали в машины, как бревна Об этом узнал народ, начал стучать в ворота.

Власти подогнали пожарную машину и мощной водяной струей начали охлаждать солидарность верующих с монахами. Били и ногами.

Монахов увезли — кого — куда — на родину, к родственникам, на железнодорожный вокзал Всем запретили возвращаться Таких варварских нападений было несколько Кстати, каждый житель Почаева, прихожанин Лавры, состоит в государственных органах на специальном учете.

И после этого нам будут говорить, например, что в течение 19581959–ых годов свыше 300 монахов и монахинь Сурученского, Гербовецкого. Варзарештского (Молдавия) и других монастырей навсегда оставили «монастырские застенки».[503]Ложь и клевета, грубая и наглая. Все эти монашествующие были выселены из своих обителей и все эти и другие монастыри были закрыты насильственно.

«Вред, приносимый Церковью социалистическому обществу, — считают коммунисты и в настоящий день — бесспорен.[504]Соответственно такой идейной установке строится и тактика государства по отношению к Церкви.

Что Испания (30 лет франкистского режима), что Португалия (несколько лет), что Греция (пару лет режима «черных полковников»), что Чили (тоже несколько лет)? Мы живем в условиях безраздельной власти руководителей партии более 60 лет и наша Церковь за это время пережила столько, сколько ни одна Церковь (и вместе взятые) не пережила в период фашистских режимов в упомянутых странах.

Один историк, обозревая глобальность злодеяний, совершенных большевиками только за год (после революции), в ужасе воскликнул «Сомнительно, чтобы столько горя переживала какая–либо страна за всю человеческую историю» А ведь после 1918–го года был 1923–ий, 1929–ый, 1937–ой, 1953–ий, 1958–1962–ые.

В Северо–Американских Соединенных Штатах Архиепископ Александр вскоре после гражданской войны говорил, что в Советской республике за время с 1917–го по 1920–ый год советская власть уничтожила 2 миллиона человек.[505]

Спустя много времени выявились и другие цифры.

В 1929–1936–ом гг. уничтожено 16 миллионов сельского населения (в основном — «кулаки» и часть середняков).

В 1937–38–ом гг. период «чисток» — 1 миллион 400 тысяч.

В 1939–40–ом гг — 1800 человек, в основном — командный состав Красной Армии.

В 1941–45–ом гг. — 10 миллионов человек, в основном — узники ГУЛага, но и в результате «чисток» немало.

В 1950–54–ом гг. — уничтожено 450 тысяч человек.[506]

Помимо двух мировых войн, от одних только гражданских раздоров и неурядиц, от одного внутреннего, «классового», политического и экономического уничтожения, по подсчету бывшего Ленинградского профессора статистики И. А. Курганова, мы потеряли 66 миллионов (шестьдесят шесть миллионов!!!) человек.[507]

Значительная доля этой космической цифры приходится на церковных, верующих людей.

Большевистские офицеры имеют наглость писать, что вина за эту кровь и за эти страдания «серой поповской массы» лежит не на советской власти, которая со своей стороны делала тысячи предостережений, а прежде всего на ответственных руководителях церковной политики.[508]

А вот профессор Титлинов, большой знаток истории Церкви в нашей стране, утверждает, что да, мол, мученический венец создавался довольно искусственно, так как трудно было разобраться, кто виноват, кто прав. Но следует сказать, продолжает профессор, что жизнь выдвигала и такие факты, которые иначе нельзя назвать, как эксцессами и злоупотреблениями.[509]Злоупотреблениями большевиков своей властью, разумеется.

Впрочем, профессор видит в этих злоупотреблениях неизбежность, создавшуюся послереволюционными условиями.[510]

Тысячи мучеников. Кровь страдальцев за веру и Церковь, пролитая на улицах Петрограда, Москвы, Ярославля, Тулы, Харькова, Киева и других городов, казалось бы, должна вопиять от земли к небу и цементировать Русскую Православную Церковь для противостояния большевистским поползновениям, укреплять ее усилия по утверждению святынь, народного духа. Но, нет: скоро вообще забыли об этих мучениках.

Печально, что за редким исключением ни один священник, стоящий у престола, не помнит той крови погибших мучеников, удушенных, замученных, расстрелянных.[511]

Грубая сила и хитрое коварство, положенные в основу самого советского строя, в полной мере были опробованы в его отношении к Церкви.

Положение, при котором у огромного многомиллионного церковного общества отсутствует право юридического лица, напоминает собой в какой–то мере положение первых христиан, поставленных римской властью вне закона. Местная власть может ориентировать себя по отношению к Церкви как ей заблагорассудится.

Лишь в какой–то мере этот произвол сдерживают международные усилия по соблюдению прав и свобод личности.

Верующих людей травят в советской печати, но не было случая, чтобы опубликовали опровержение, или чтобы обращение к органам власти дало какие–либо результаты, даже в тех случаях, когда клевета совершенно очевидна.[512]На периферии самоуправствуют уполномоченные Совета, которые в прямое нарушение Конституции снимают с регистрации неугодных им священнослужителей.

Практика коммунистического отношения определяется все тем же, самым демократическим законодательством.

«Каждый гражданин может исповедать любую религию или не исповедать никакой», — гласит Конституция.

Что дает это на практике? Что значит это право, существующее во всех советских конституциях, а в действующей даже гарантированное?

Если человек верит в то–то и то–то, если он уверена правоте своих убеждений, то он просто обязан (это своеобразный категорический императив веры) пропагандировать свои идеи, приводить других людей к знанию, рожденному верой, которое он считает истинным. Иначе грош цена его убеждениям.

Следовательно, с исповеданием веры теснейшим образом соединено проповедание ее, проповедание активное и непрерывное, в любом месте и во всякое время, т. е. миссионерство, религиозная пропаганда. Право исповедать, таким образом, предполагает и включает в себя право религиозной пропаганды Демократическое законодательство должно бы звучать в этом месте приблизительно так:

«Каждый гражданин имеет право исповедовать любую религию и вести религиозную пропаганду», или «Не исповедовать никакой веры, или быть атеистом и вести атеистическую пропаганду».

Некоторые советские конституции 1918–го года предоставляли право религиозной пропаганды. Конституции РСФСР, БССР, Азербайджанской ССР, Туркменской АССР признавали это право наряду с правом большевиков вести антирелигиозную пропаганду «За всеми гражданами признается право пропаганды религиозных учений».[513]

Но очень скоро государство убедилось, что при наличии религиозной пропаганды все их антирелигиозные потуги оказываются бесплодными.

И вот в 1929–ом году, вскоре после того, как Митрополит Сергий (Страгородский) и подобострастный ему Синод повели Церковь по пути так называемой лояльности, когда советы стали уверены, что ни одно их постановление, касающееся Церкви, не только не встретит сопротивления, но могли рассчитывать даже на одобрение, как бы гибельно оно ни было для Церкви, ненавистная для атеистов религиозная пропаганда постановлением ВЦИК от 18–го мая 1929–го года была исключена из конституционных прав, и все религиозные свободы были сведены к свободе «религиозного исповедания». При этом право антирелигиозной пропаганды было сохранено. Атеистический «цезарепапизм» из области идей шагнул в жизнь.

Конституция 1936–го года. Сталинская, как ее называют, закрепила и углубила эти изменения. О свободе религиозной пропаганды — ни слова, кроме того, свобода исповедания была заменена свободой отправления культов. Право антирелигиозной пропаганды опять же сохранено.

Легко заметить, своеобразную девальвацию этого правового положения:

«Свобода исповедовать любую религию и вести религиозную пропаганду» (1918–ый г.)

«Свобода исповедовать любую религию» (1929–ый г.).

«Свобода отправлять религиозные культы» (1936–ой г.).

И тем не менее, атеисты как–то умудряются «понимать ее» — видеть существование религиозной пропаганды в рамках удовлетворения религиозных потребностей.[514]

Для атеистической пропаганды — никаких рамок. Атеисты не отличают (или не хотят отличать) «религиозную пропаганду» от «отправления культов». Кандидат философских наук некто А. Иванов пишет: «Выражения «свобода религиозной… пропаганды» (в ст. 13 первой Советской конституции) и «свобода отправления религиозных культов» (в ст 124 конституции 1936–го года) по своему содержанию полностью совпадают (разрядка наша В.С.), являются идентичными. Под свободой религиозной пропаганды, о которой идет речь в конституции 1918–го года, понималась именно свобода отправления религиозных потребностей».[515]

Поди узнай, как понимают атеисты общепринятые вещи. При этом считается, что всем гражданам предоставлена «реальная и равная возможность исповедовать любую религию или быть атеистами».[516]

Уже давно была подмечена какая–то не русская конструкция этого конституционного положения, смысловой дисбаланс, если можно так сказать, который создает маленький союз «и». Почему–то конституция предоставляет право не только быть атеистом, но и вести антирелигиозную пропаганду, в то время, как свобода верующих ограничена только рамками отправления культа (обряда).

Статья же 124–ая прежней конституции в этом вопросе не лишена горького юмора. Она признает за всеми гражданами как свободу отправления религиозных культов, так и свободу антирелигиозной пропаганды.[517]

Не сочтем за труд сделать легкий семантический анализ этой конституционной статьи.

В общем–то здесь все ясно, конкретно, и не оставляет места двусмысленности и извращенным толкованиям. Но обратим внимание, как обыграна в ней действительная демократическая идея, оставив ложную иллюзию демократичности Сложным союзом «как так…», требующим связи предметов или явлений одного порядка, в данном случае связываются совершенно разные вещи.

Как скоро за основной предикат взято «религиозные культы», то он должен иметь союзным (в смысле связи в предложении) общим определением что–то вроде «советского революционного культа», подразумевающего что угодно, включая «религиозное» поклонение останкам Ленина, например, или «паломничество» по местам, связанным с историей большевистского движения.

Если же речь идет об антирелигиозной пропаганде, то свобода совести, какой она должна быть, может быть достигнута только законодательно закрепленной свободой религиозной пропаганды в худшем и апологетикой и миссионерством — в лучшем случае.

Если у атеистов, как они считают, нет своего культа, то это их дело, но у верующих есть насущная потребность в религиозной пропаганде, поэтому конституция должна уравновешивать объем свобод, относящихся к свободе совести атеиста и верующего человека.

Но советское государство исходит, и всегда исходило, из положения, что делом Церкви является только отправление культа.[518]

Вот как описывает Краснов личную трагедию известного проповедника Александра Введенского, вызванную законодательством, сводящим религиозную жизнь к отправлению культа.

Самый страшный удар из всех, какие испытал когда–либо в жизни Введенский, а испытал он немало, бил нанесен ему 6–го декабря 1936–го года На второй день после принятия «сталинской» Конституции он был вызван в «церковный стол при Моссовете» Третьестепенный чиновник с невыразительным лицом сухо сообщил, что поскольку новая Конституция разрешает отправление религиозного культа, но не религиозную пропаганду, служителям культа запрещается произносить проповеди.[519]

Для Введенского это был удар, пережить который он не мог «Представьте себе Ф.И. Шаляпина, которому запретили петь, — пишет Краснов, — Шопена, которому запретили играть, или Врубеля, которому отрубили правую руку, эффект будет примерно тот же».

Для Церкви, во всем ее объеме, лишение права заниматься религиозной пропагандой явилось еще более катастрофическим. В миссионерстве Церковь живет. Без широкой проповеди, религиозной пропаганды, она коснеет и теряет смысл. Собственно, в нашем случае беда не в том, что нас конституционно лишили такого права, а в том, что мы восприняли это как должное.

«По советскому законодательству, для отправления религиозных культов (может быть, религиозных потребностей? — В.С.) отведены специальные места — храмы, мечети, молитвенные дома. И только! Религиозная пропаганда (? — В.С)… вне этих мест является нарушением закона».[520]

Позволительно спросить: а в этих местах можно? — Нет, конечно. Вот такой дилетантский подход к религии и Церкви, приводящий к всевозможным двусмысленностям, неточностям, неясностям и прочим ошибкам в законодательствах о культах для многих оборачивается ссылкой и лагерем.

Всякая пропагандистско–миссионерская деятельность священников запрещена. «Основное занятие служителей культа в нашей стране — удовлетворение религиозных потребностей уже верующих людей».[521]

Глубокомысленное замалчивание отсутствия религиозной пропаганды наряду с напористой антирелигиозной, присутствует не только в «газетном» жанре.

Этим страдает даже такой «монументалист», как Э. И. Лисавцев в своей монографии «Критика буржуазной фальсификации положения религии в СССР». Он, например, жестоко критикует утверждение Р. Конквеста в том, что после революции наступило время конфронтации, в которой антирелигиозную пропаганду должны были проводить все силы государства и Коммунистическая партия, в то время, как религиозную пропаганду должны были вести ослабленные, если не сломленные дискриминационным законодательством силы Церкви.[522]

Но ведь достаточно мало–мальского знакомства с положением дел того времени, чтобы увидеть историческую честность Конквеста в данном вопросе (подробнее об этом — в главе «Две стихии»).

Если же говорить о времени более позднем, о времени послесталинской конституции, то утверждение Конквеста действительно будет ошибочным: в силу вероятно недостаточного знакомства с нынешним законодательством, он приписывает ей свободу, которой она в действительности лишена.

Согласно существующему законодательству о культах, религиозная пропаганда запрещается вообще,[523]и ограничивается только храмовой проповедью на тему внутренней духовной жизни христианина. Всякая апологетика расценивается как антисоветчина с вытекающими пагубными для проповедника последствиями.

Конституция 1978–го года опять же внесла изменения, но эти изменения ничуть не изменили положения верующих людей и Церкви.

Остался тот же смысловой дисбаланс между правами верующих и атеистов в пользу атеистов.

Термин «антирелигиозная пропаганда» заменен термином «атеистическая пропаганда». Но ясно, что «анти» и «а» — это одно и то же. А отрицание религии или Бога существа дела не меняет. Кроме того, правовые предикаты этого пункта в новой конституции гарантируются. Чем? — Ничем абсолютно. Бумага все выдержит.

Удивительна роль бумаги: на ней можно написать поэтические строчки, а можно написать и кляузу, можно признаться в пламенной любви к незнакомому человеку, а можно опоганить ближнего…

СЛОВО — драгоценное создание духа человеческого, призванное служить человеку в его стремлении к добру и правде, слово, служащее великим делам человеческим и в каком–то смысле само являющееся делом, стало у нас «делом» казуистики, пустословия, словоблудия, делом, ни к чему не приводящим, кроме как к смешению понятий и затуманиванию мозгов.

Справедливо сказал в свое время Белинский — «Слово если или мысль, или пустой звук».[524]

Удивительно и свойство бумаги: с одной стороны — что написано пером, то не вырубишь топором, с другой — она все терпит. Она несет людям добро и зло, красоту и безобразие, истину и ложь, и многое–многое другое, взаимно исключающее друг друга. На ней одновременно могут уживаться эти радикально противоположные категории.

Гарантий нет. Имеем в виду верующих, а не атеистов.

Это и есть «самая демократическая в мире»[525]конституция, конституция, которая, как заверил Л. Брежнев, «создана не для декорации»![526]Кому же верить после этого?

Ущемленных верующих атеисты утешают тем, что, если не будет потребностей, а в этом они уверены, то отпадет и необходимость в религиозной пропаганде.[527]Поэтому авансом, так сказать, верующих лишают этого права. Вероятно, чтобы не изменять лишний раз текст конституции.

Религиозную пропаганду свели к проповеди.

Но и настоящая проповедь, непременно включающая (долженствующая включать) элементы религиозной пропаганды, прекратилась в начале 30–ых годов, когда митрополит Сергий, освободившись от оппозиции, отдал свою волю и церковные интересы в руки безбожников.

Сейчас уже никто и не обязывает священника говорить проповеди. Даже лучше, если священник неговорливый, более требоисполнитель.

Если в 1914–ом году духовенство только одной Новгородской епархии провело 13.355 бесед и 8 480 поучений, если некоторые священники этой епархии в том году произнесли до 100 проповедей, если в Симбирской епархии в том же году было сказано 36.245 поучений по печатным руководствам, 1.509 импровизаций, 116 экспромтов, проведено 20.326 чтений и собеседований, если во Владимирской епархии в течение года было произнесено 40.129 проповедей,[528]то проповеднический объем нынешнего духовенства всей Русской Православной Церкви составляет не более 5 тысяч проповедей[529](1.600 часов).

Итак, от безграничного миссионерства (религиозной пропаганды) — до узко–вероучительных вопросов в рамках «демократического законодательства».

Естественно, поэтому, что право исповедовать религию без права свободно пропагандировать ее в обществе всеми возможными средствами, на практике оказывается явной фикцией.

Оказывается, не может каждый гражданин «исповедать любую религию». Он может только не исповедовать никакой.

Как следствие этой статьи — из всех официальных актов было изъято указание на религиозную принадлежность.[530]Виртуозный пункт. С одной стороны, формулировка этого пункта вводит многих в заблуждение о якобы действительно демократическом элементе его (ведь не каждый заподозрит о существовании «обратной стороны», если внешняя так ясна, пряма и выразительна), с другой — государство ограждает себя тем самым от возможной статистики числа верующих в Союзе и, в том числе, бесспорной компрометации социалистическо–идеологической советской системы, т. е. государство этим пунктом свою идеологическую несостоятельность закрывает непроницаемой завесой отсутствия данных о числе верующих в Советской стране.

«В пределах республики запрещается издавать какие–либо местные законы или постановления, которые бы стесняли или ограничивали свободу совести или устанавливали какие бы то ни было преимуществами привилегии на основании вероисповедной принадлежности граждан».

Это венец законодательства.

Собственно, никакой нужды в таких постановлениях у Советов и нет. Что еще можно издать помимо того, что есть, и что могло бы еще больше стеснить и так стесненную до предела свободу совести и Деятельности Церкви?

Церковь лишена элементарных юридических прав. Как следствие она не имеет права владеть собственностью. Все церковные имущества стали «народным» достоянием. Школа отделена от Церкви. Преподавание религиозных вероучений почти безусловно запрещено. Преподавание такого рода знаний лицам, не достигшим 18 лет, безусловно запрещено. Чем еще можно стеснить Церковь в ее внутренней и внешней жизни? Пожалуй все, что можно было сделать, сделано центральным законодательством.

Из компетенции церковных организаций исключена всякая деятельность, непосредственно не относящаяся к удовлетворению религиозных потребностей, в том числе направленная на благотворительные и просветительные цели.[531]

Рамками законодательства о религиозных культах очень жестко определены пределы деятельности религиозных организаций и духовенства всех религий. Попытки отдельных энтузиастов выйти за пределы эти решительно пресекаются.[532]Стремление государства любыми средствами втиснуть Церковь в рамки «религиозного культа», стремление ограничить ее этими рамками насколько возможно теснее — основная политическая тенденция наших дней.

Декрет запрещает религиозным общинам оказывать своим членам любую материальную помощь, запрещает создавать религиозные или иные союзы, группы, кружки — причем, безразличия, занимаются ли они Библией, литературой, рукоделием или преподаванием.

Даже в самих храмах законодательство обявляет хранить только те книги, «которые необходимы для совершения соответствующего культа».

Запрещается проведение любых детских, юношеских молитвенных собраний, организация библейских школ, экскурсий и других мероприятий, представляющих формы религиозного просвещения населения, и в первую очередь — молодежи.[533]Деятельность служителей Церкви, по декрету, ограничивается храмом[534]Всякие распространение веры, миссионерство, всякая евангелизация словом и делом, всякая проповедь, не являющаяся непосредственно частью «культа», поставлены декретом вне закона.

Между прочим, даже «культ» подвергся ограничениям. Было время, когда в практике осуществлялась рабочая неделя со скользящим выходным днем, лишавшая верующих возможности присутствовать за воскресным богослужением.

Обобщая, можно сказать, что основные противоцерковные усилия, получившие законодательную основу шли по трем направлениям:

а) лишение Церкви ее имущества;

б) запрещение преподавания религиозных дисциплин в школе и исключение церковного элемента в общественной жижи.

в) лишение религиозных обществ прав юридического лица и духовенства политических прав.[535]

«Если последовательно рассматривать (эти) обвинения, — признаются перед очевидными фактами некоторые советские историки, — то не все их следует безоговорочно отвергать».

В результате осуществления декрета религия и Церковь оказались совершенно отрезанными от общественного, социального служения, которые являются ее сущностью, ее задачей, ее целью, наконец.

Церковь, по мнению атеистов, призвана удовлетворять исключительно религиозные потребности верующих,[536]хотя, казалось бы, кому, как не самой Церкви знать, к чему она призвана.

Находятся и «церковные» люди, которые оправдывают это положение приблизительно такими рассуждениями: ничего, мы ведь знаем, что «Дух дышит, где хочет».

Но сможет ли он дышать там, где ему отрезан всякий приток воздуха?

Декрет и советское законодательство о «религиозных культах» имеет одну цель — полное и окончательное искоренение религии.

Пройдет немного лет и найдутся в советской научной среде историки, с позволения сказать, которые без зазрения совести скажут, что русский народ в церковных декретах советской власти увидел осуществление вековых чаяний всего порабощенного трудового народа, идеалы лучших его представителей.[537]

Тут утверждение выходит за рамки рядового здраво–исторического смысла. Русский народ (порабощенный, трудовой, — пусть так), отдававший Церкви самое дорогое, чем он обладал, русский человек, отправлявшийся пешком, с полупустой котомкой, за сотни километров, чтобы только прикоснуться к святыням в религиозных центрах России, русский человек, жизнь которого была «от и до» пропитана религиозным, содержанием, тот русский человек, который из–за двуперстия или сугубой «аллилуйя» без малейшего колебания шел на смерть, и этот русский человек веками чаял подрыва самих юридических и экономических основ этой Церкви, которой он верой и правдой служил всю свою жизнь?

Это он веками чаял момента, когда храмы, в которых он находил утешение и удовлетворение своих духовных запросов, закроются или сравняются с землей, или сменят свое церковное назначение на утилитарно–хозяйственное? Это он чаял, чтобы монастыри, в которые он стремился всей душой, превратились в музеи — «заповедники»? Чтобы иконы, от которых он получал благодатную помощь в жизни, стали просто гениальными произведениями кисти древних мастеров?

Как поднимается рука с пером защищать подобную бредовую мысль, эту фальсификацию русской истории и психологии?!

О какой свободе может идти речь, когда родитель не может воспитывать своего ребенка так, как ему хочется? Причем, подразумевается воспитание не в духе хулиганства и тунеядничества (какой Родитель хочет плохого своему ребенку?), а в духе любви, правды, истины и даже покорности власти (!)! О каком равноправии может идти речь, когда студента могут исключить из института только за то, что у него обнаружили Евангелие с письмом от знакомого священника? О какой демократии идет речь, когда местные власти все возможное употребляют к тому, чтобы помешать человеку поступить в духовное заведение? А таких фактов — не перечесть! Не будет большой ошибкой сказать, что почти каждый поступающий в семинарию на своих собственных плечах испытал «демократию» этого декрета и «лояльность» власти по отношению к Церкви и верующим.

Эти ли декреты русский народ ждал на протяжении многих веков? Да рядом с ними даже старая «декларация прав человека и гражданина» (1791–ый год), рожденная французской буржуазной революцией, выглядит более демократичной: никто не должен быть притесняем за свои, даже религиозные, убеждения, равно как и другой пункт той же конституции, признававший за каждым человеком свободу отправлять тот религиозный культ, приверженцем которого он является.

Большевистская революционность на практике с первых дней советской власти уступила место революционаризму, как говорил Ленин,[538]пустому и варварскому. Любая критика, в любой форме, не допускается. Забыты слова: «Обществу угрожает опасность застоя, если оно заглушает в себе критически мыслящие личности».[539]

Кровавому пути не видно конца.