Одним из самых популярных терминов, отражающих реальные исторические явления, в настоящее время, кажется, является термин «преобразование». Он так часто употребляется, что его уже привыкли автоматически смешивать со словом «улучшение» Выработался устойчивый условный рефлекс на семантику этого термина.

В уличном мнении сторонник преобразования может быть только поборником улучшения, прогресса, как говорят, и наоборот, кто воздерживается, и уж тем более возражает против тех или иных преобразований на основе новых начал, тот враг прогресса, враг улучшения, чуть ли не враг добра, правды и цивилизации.

И редко кто задумывается: а не таит ли в себе это мнение, пущенное в оборот на рынке нашей будничности, заблуждение и обольщение? Ведь разрушая старое, одну ложь, очень легко заменить его новой ложью, новой неправдой, исходящей от преобразователя. А положенные в основу преобразования ложь и неправда, приведут к последующим проявлениям этого умственно–социального зла, и возможен даже такой случай, когда «последнее будет горше первого».

Кроме всего — прочего, за переворотом учреждений не обязательно следует переворот убеждений Случается, что старые представления еще долго живут в неуютном новом доме преобразованного общества, живут здесь лишь потому, что имеют органическую потребность в жилище и даже переживают его, когда приходит новое преобразование…

Давно подмечено, что люди, замышляющие общественный переворот, переустройство, делятся на:

1) таких, которые хотят достигнуть этим чего–либо для самих себя, и

2) таких, которые имеют в виду при этом потомков.[16]

С первой группой все ясно. Вторая опасна как раз тем, что она имеет крепкую веру и спокойную совесть бескорыстных людей.

Первых можно в конце концов удовлетворить: любое общество достаточно богато и разумно для этого. Но когда цели становятся безличными, возникает опасность серьезная: революционеры в таком случае вправе рассматривать защитников разумного старого консерваторов, говоря их языком, как лично заинтересованных, и потому чувствовать себя значительно выше последних в моральном отношении.

Внешняя бескорыстность и справедливость таких людей привлекает новые умы, всегда чем–то недовольных существующим порядком, возникает критическая революционная ситуация, которая разрешается коренным переустройством общества.

В отрицании людям довольно легко объединиться, их влечет к этому общий дух недовольства и подсознательного стремления к лучшему. Именно этим и объясняется восторг, с которым широкими массами встречается всякая революция.

…У нас, в России, революция произошла в значительной мере на почве материальной несправедливости, в целях достижения возможно более полных желудочных благ.[17]

Многих не устраивало существовавшее распределение материальных благ между отдельными слоями населения царской России. Можно возразить, но не стоит делать это очень бурно.

В последний период существования царской России (1905–1917 гг.) правительство предоставило права существования (если говорить о духовно–политической стороне жизни) всем группам и течениям. Противники государственной идеологии, пусть с некоторыми осложнениями, но все же могли распространять свои идеи, организовывать свои партии, проводить своих кандидатов в правящие органы, имели свои вольные типографии. Духовных свобод добились. Ничуть не меньших, чем мы имеем сейчас. Неудовлетворенными остались материальные запросы. Это и привело к революционному взрыву.

Легко заметить, что «многообразие» мотивов вообще всех известных восстаний и революций укладывается в две категории: жажда прибылей и жажда почестей. Еще Платон утверждал, что стремление к обогащению является одной из двух основных причин восстаний, подразумевая под второй жажду почестей. «Одной из причин восстаний бывает стремление к обогащению».[18]

Еще более недвусмысленно отметил эту черту революционеров Федор Михайлович Достоевский в «Бесах». «Почему это, — недоуменно спрашивает он, — все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он социалист, тем дальше пошел, тем сильнее и собственник… почему это?»[19]

Кроме этого, без труда можно увидеть, что стремление к всестороннему уравниванию составляющих общество слоев в русской революции исходило из самых низких общественных групп.[20]

Схематически этот революционный порыв можно представить следующим образом.

Неимущие народные массы, в целях полного равноправия, берутся за оружие и ценой крови и насилия отторгают себе свою долю (и даже больше, если помнить, что имущий класс вообще не участвовал в этой «целогосударственной дележке добычи», их–то и за людей почти не считали за немногими исключениями, когда молодое советское государство встало перед проблемой необходимости научных работников и технических специалистов, которых можно было найти исключительно только в этой среде), так вот, революционные массы отторгают себе свою долю материальных ценностей.

Не происхождение, не идеология, не положение в обществе, не занимаемая должность, не какие бы то ни было другие признаки были положены в основу революционного размежевания толпы, но единственно материальный показатель. Хлеб и рубль — вот во имя чего лилась кровь народа.

Нищий перед лицом имущего заявляет с юридическим апломбом, что он имеет право обладать тем же, что и последний, причем, за счет того же последнего, к тому же добивается этого путем самого жестокого насилия. Как же обстоит здесь дело со справедливостью?

Разве справедливо будет, как сказал еще Аристотель, если бедные, опираясь на то только, что они бедные и что они представляют большинство, начнут делить между собой состояние богатых?[21]Ведь никакого морального преимущества они не имеют. Кроме того, нет никаких оснований поголовно честить богатых по их нравственные качествам и представлять массу большинства неимущих, как неких обиженных, обездоленных, чистых, справедливых и беззлобных. Тот же несправедливый образ мыслей содержится и в душах неимущих. Они ничуть не лучше богатых, во всяком случае отличающихся одним качеством, бесспорно только ему принадлежащим — благородством… Непроизвольная бедность, кроме того, дурна тем, что бывает ненасытна, взыскательна и неблагодарна».[22]

Древние греки довольно глубоко разработали представление о справедливости: у них — целое генеалогическое дерево справедливости: уравнительная и распределительная (распределяющая). Распределяющая справедливость выступает на первый план при распределении общих всех благ. Здесь Аристотель предлагает достаточно своеобразный подход. Наряду с тем, что справедливость, по его мнению, предполагает равное (равномерное) отношение ко всем людям, сам термин «равный» отнюдь не означает одинаковый.

В случае «два других человека в глазах одного» справедливым является отношение, равномерное достоинствам той или иной личности, пропорциональное им.[23]

Такого же мнения придерживался Радамант («если кто терпит равное тому, что сделал, то справедливость соблюдена»), пифагорейцы («воздаяние равным безусловно справедливо. Справедливое состоит в воздаянии другому равным»).

Сложность, правда, возникает в том, что хотя большинство людей согласно с мнением, что распределяющая справедливость должна руководствоваться достоинствами личности, но мерило этих достоинств не нее видят в одной и той же системе координат, говоря современным языком.

В случае «человек — другой человек» справедливым выступает тот, кто при распределении некоторых благ между собой и кем–либо другим поступает не так, что себе уделяет слишком много, а другому слишком мало,[24]при этом более справедлив тот, кто берет большую часть, нежели тот, кто распределяет.[25]

При распределении имущественных благ формально несправедливо, по мнению Аристотеля, обделять и себя (брать меньше, например, чем положено). Но если так случается, то это признак скромности, умеренности, праведности, наконец.[26]«Дурны» оба случая, как действительный, так и страдательный. «Однако поступать несправедливо хуже».[27]

В сфере «экономической» справедливости (а по существу — той же распределительной), которая, кстати, теснейшим образом связана с правовой и политической, Аристотель узаконивает так называемую «справедливость неравенства».

Если лица, к примеру, неравны (в политическом, умственном, правовом, вероятно, отношении), то они и не могут иметь равного. В этой связи понятна неудовлетворенность людей и стремление их к более справедливому положению в тех случаях, когда равные люди владеют неравным имуществом и, соответственно, неравным уделено равное.[28]

Подобного рода и справедливость уравнительная (справедливость права). «Справедливость торжествовала бы… если бы почет создавался бы по заслугам каждого.[29]Так же и Гиппий Элладский говорит, что существует два вида зависти: зависть справедливая, когда кто–либо завидует тем, кто будучи плохим, пользуется почетом, и зависть несправедливая, когда кто–либо завидует тем, кто будучи хорошими людьми, пользуется почетом.[30]

Многие древнегреческие мыслители с высоты идеи справедливости без обиняков считали несправедливым полное безусловное равенство и стремление к нему.

Гераклит, например, утверждал, что власть, например, по праву должна принадлежать исключительным, лучшим, а не большинству (даже хороших).[31]«Один стоит тысячи, если он лучше всех».[32]«Один для меня — десять тысяч, если он наилучший»,[33]— не однажды говорил он.

Власть — исключительно выдающимся. Этого требует «благо и высшая справедливость. Неравенство вполне естественно и стремление толпы к равенству преступно».[34]

Чтобы революция имела не только успех, но и оправдание в глазах потомков, чтобы она не стала в противоречие с нравственностью, законы которой временно, сознательно, у некоторых людей могут быть и притуплены, но которые никак нельзя отрицать, которые не отрицал даже Дарвин, показавший миру прочнейшую связь человека с прочим, животным миром (по линии материально–чувственной общности),[35]так вот, чтобы революция совершалась во имя действительной справедливости и человеческой правды, она должна быть лишена неправды в самой себе.

Если она совершается во имя равновеликого распределения материальных ценностей, то в корне своем должна быть бескорыстной, а это может иметь место только в том случае, если она будет совершаться стороной жертвующей, сверху, идти из исполнения действительных обязанностей, а не из ложного желания кровью (в первую очередь чужой) добыть эти мнимые права.

Представители «имущего класса» могут и должны стать на позицию отношения к неимущим, как к равным (в правовом смысле), уравнять их и в имущественном отношении.

В этом случае (и только!) возможен социалистический подход к общественным проблемам, основанный на справедливости. Иными словами, только тогда, когда инициатива уравнивания исходит от имущих, которые посредством жертв и ограничений осуществляют принцип равенства, принцип справедливости сохраняется. Напротив, требование равенства, которое провозглашается революционерами, тем более, когда оно сопряжено с кровавыми жертвами миллионов людей, вытекает далеко не из справедливости, а из алчности и зависти. Если стыдно дрожать над своими вещами, то еще постыднее завидовать богатым. Впрочем, о совести в то время предпочитали не говорить.

Конечно, нельзя не видеть утопии во взгляде на этот предмет в представлениях западноевропейских утопистов, но нельзя, в то же время, не заметить большую социальную и просто человеческую правду в них.

Разве можно уравнивать на чашках весов нравственности благородное чувство сознательной жертвы своим благосостоянием во имя всеобщего равноправия во всех сферах жизни, исходящее со стороны имущих, в данном случае, с теми позорными душевными порывами простого народа, которые и нельзя иначе классифицировать, как зависть, жадность и прочие подобные им пороки, когда он добывает себе это равноправие с оружием в руках, ценой крови тысяч людей, ценой многих человеческих жизней!?

Было бы ошибкой, конечно, отрицать революционные преобразования в корне. Даже те самые утопические мысли о преобразовании общества могли бы на определенном уровне развития человеческого сознания найти себе реализацию в такой же революционной форме. Термин «революция» носит не кровавый характер событий, какой смысл приобрел он в результате революции Октябрьской, а временный признак, и не более.

Принцип действования «цель оправдывает средства» — глубоко ложен в своем существе, он годится разве что диким варварам, и менее всего он оправдывается в области, сопряженной с нравственными категориями, даже если ценой злодеяний достигается добро.[36]

Обагренное кровью, это добро теряет свою чистоту и привлекательность в каждой душе, сохранившей способность осознанной дифференциации этих полюсно–противоположных, но иногда до неузнаваемости хитросплетенных нравственных категории.

Кроме того, если говорить о действительной справедливости, то она, как было отмечено выше, наоборот, требует не равенства, а неравенства.

Это Французская революция 18 века провозгласила и распространила вредный предрассудок, будто люди от рождения или от природы «равны» (в социальном смысле) и будто вследствие этого со всеми людьми надо обходиться «одинаково».[37]

Этот предрассудок естественного равенства является главным препятствием для разрешения проблемы справедливости, поскольку сущность справедливости состоит именно в неодинаковом отношении к неодинаковым людям.[38]

Цели, ради которых совершалась русская революция (уравнение людей в имущественном отношении) оказались призрачными: даже в бесклассовом обществе не замедлило произойти расслоение людей по принципу обеспеченности. Сама жизнь диктует девственно–справедливый принцип неравенства. Богатые и бедные всегда существовали и в одном и том же классе.

Справедливость требует неравенства для неравных, но такого неравенства, которое соответствовало бы неравенству людей.[39]Справедливость есть как раз искусство неравенства.[40]Справедливо, когда исходят не с позиции «для всех», а с позиции — «для каждого в особенности».

Поскольку безумно искать справедливости в ненависти (ненависть завистлива), то также безумно искать ее и в революции, потому что революция вся пронизана ненавистью и местью: она слепа, она разрушительна, она враг справедливого неравенства, она не чтит «высших способностей» (Достоевский Ф. М.).[41]

Для изживания имущественного дисбаланса из жизни необходимо идти не по пути насилия, а по пути неуклонного пересоздания самих себя в направлении роста справедливости, добра и искоренения человеконенавистнических тенденций. Это относится к обоим революционным группам, указанным в начале главы.

Да и стоило ли изыскивать пути? Ведь все это уже было.

То, что не удавалось ни одному из социалистов–утопистов, в полноте было достигнуто первохристианскими общинами.[42]

«Все верующие были вместе и имели все общее: и продавали имения и всякую собственность и разделяли всем, смотря по нужде каждого». (Деян. 2, 44–45).

«У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее.

Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного. И полагали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду.

Так, Иосия… у которого была своя земля, продав ее, принес деньги и положил к ногам апостолов» (Деян. 4, 32, 34–37).

«В те дни пришли из Иерусалима в Антиохию пророки, и один из них, по имени Агав, встав, предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод, который и был при кесаре Клавдии;

Тогда ученики положили, каждый по достатку своему, послать пособие братьям, живущим в Иудее,

Что и сделали, пославши собранное к пресвитерам через Варнаву и Савла» (Деян. 11, 27–30).

«При сборе же для святых поступайте так, — советует коринфянам ап. Павел, — как я установил в церквах Галатийских:

В первый день недели каждый из вас пусть отлагает у себя и сберегает, сколько позволит ему состояние» (I Кор. 16, 1–2).

Ну, чем не коммунизм? Идеальный и бескровный.

Среди христиан первых веков действительно господствовало равенство, братство, любовь, мир, счастье, равномерное распределение материальных благ, потому что все это было освящено верой в Бога Любви и все было проникнуто беспредельной любовью, а не принципами борьбы классов, взаимной ненависти, самоистребления, теми пустозвонными лозунгами, к которым неизбежно был сведен диалектический материализм.

И если бы человечество на пути своих общественных и культурных исканий последовало бы примеру первых христиан и простому, но высочайшему нравственному закону Христа — любви, всепрощения, смирения, кротости, мира, — на земле бы давно наступило преддверие рая.[43]