«Ни один священник, епископ и т. д. не был и никогда не будет арестован только за то, что он — духовное лицо»[163]— бесстыдно заверяли большевики русскую и международную общественность в 1918 году. Так же утверждают коммунисты и сегодня. Но человек, мало–мальски знакомый с действительным положением вещей, воспринимает это елейное заявление, как печальную иронию и издевательскую насмешку.

Да, действительно, в первое послереволюционное время в тюрьмах томилось не так уже много церковных людей, потому что священнослужителей чаще всего не арестовывали, а расстреливали.

Религиозные объединения, по представлению большевиков того времени, это единственные легальные организации, впитавшие в себя все враждебные им элементы.[164]

Мир религии они с самого начала воспринимали как один из главных противников на пути достижения своих целей. И потому они с тем большей бескомпромиссностью взялись за разрушение всего, что связано с религией.[165]

«Очень большую и активную роль в этом сборище всех антисоветских вражеских организаций, возглавляемом международным фашизмом, — писал один советский автор, даже спустя 20 лет, — играли и играют духовенство, церковники всех мастей — попы, монахи, муллы, раввины и сектантские вожаки Смертельно ненавидя советскую власть… религиозные мракобесы стали на путь создания контрреволюционных организаций для борьбы против советской власти… Духовенство раскинуло по всему Союзу целую сеть контрреволюционных шпионских гнезд».[166]Такое отношение государства к религии и Церкви давало государству основу для неограниченных репрессивных мер против всего церковного.

В стране «победивших рабочих и крестьян» религии была объявлена война, участие в которой должны были принять все «сознательные пролетарии нашей страны».[167]

И большевики принялись бороться с религией «по–настоящему».[168]

— писал впоследствии Ярослав Смеляков в поэме «Строгая любовь».

Матрос Кранов из Калуги в те дни приезжал в редакцию журнала «Революция и Церковь» с письмом (стихи), в котором вообще предлагал просто–напросто «упразднить религию»[169](довольно явственной рецидив французской революции — см. выше).

Монархия, религия. Церковь и все тому подобное, — это была эпоха, «ушедшая на свалку истории», как выражались в среде большевиков.[170]«Эксплуататоры (к которым во всех случаях относили и Церковь — В.С.) разбиты, но не уничтожены»,[171]— писал Ленин, явно призывая к их уничтожению. Советы очень скоро пришли к выводу, что с «религией нельзя бороться только декретами».[172]

«Мы разбили и уничтожили в октябре всю старую государственную машину, — писал в это время организатор всей антирелигиозной кампании С. П. Красиков, — мы уничтожили старую армию, старые суды, школы, административные и другие учреждения и создали и создаем свои, новые. Этот процесс трудный… мы делаем ошибка… Однако оказывается, что сломав всю старую машину классового угнетения тружеников, всю эту помещичью жандармерию и т. д., мы Церковь, которая составляет часть этой старой государственной эксплуататорской машины, не уничтожили (разрядка наша — В.С.). Мы лишь лишили ее государственного содержания… лишили ее государственной власти. Но все же этот обломок старой государственной помещичье–капиталистической машины сохранился, существуют эти десятки тысяч священников, монахов, митрополитов, архиереев. Почему же с такой незаслуженной ею осторожностью отнеслась советская власть к этому обломку старой машины?[173]

Принялись крушить этот обломок.

Пещерная ненависть к религии родила у большевиков жуткий психологический рецидив первых веков христианства: «Ко львам христиан», «верующих к стенке».

Некрасовские слова — «дело прочно, когда под ним струится кровь»[174]— сказанные в совершенно другом смысловом контексте, большевики подсознательно восприняли и осуществили в своей «церковной» политике.

…В дни работы Поместного Собора сведения о чрезвычайных происшествиях в связи с осуществлением декрета об отделении Церкви от государства на практике получали и рассматривали на самом высоком уровне. Но в материалах Собора сохранилось не так уж много случаев ареста клириков и епископов. Зато в сведениях об убийстве священнослужителей недостатка не было.

В дни революции в Севастополе был убит священник Чефранов.[175]Его вывели из храма, и тут же, на паперти расстреляли. Тело священника не было найдено. Вероятно, его выбросили в море.[176]

Уже в первые месяцы после революции в Царском Селе в Петрограде убит протоиерей Иоанн Кочуров. Соборный совет по этому случаю постановил особой грамотой известить православное население о подвиге о. Иоанна и других, «во дни междоусобицы претерпевших мученическую смерть».[177]

3 ноября расстрелян священник в г. Вытегры.

11 декабря 1917 года, как сообщали «Курские Епархиальные ведомости», в Белогорской мужской пустыни был убит иеромонах Серафим.[178]

Начало 1918 года. Никогда еще, как писали «Церковные ведомости», первые дни нового года не проходили в Петрограде в таком подавленном состоянии, как в этом году. Ожидали созыва Учредительного собрания. Но тревожно себя чувствовали как те, кто смотрел на него, как на своего личного врага, который явился для того, чтобы передать в нежелательные руки власть в стране, так и те, кто видел в нем единственную надежду на спасение России.

Все одинаково чувствовали, что 5 января и в последующие дни около Учредительного собрания произойдет нечто роковое и страшное. Это предчувствие большевики не обманули.

В день открытия собрания обильно пролилась кровь народа. Массовые демонстрации, направившиеся со всех концов города к Таврическому дворцу приветствовать этот форум народных представителей (именно! как ни неприятно кому–нибудь это признать) были встречены красногвардейцами стрельбой из ружей и пулеметов.

Стрельба по безоружным толпам народа, в составе которых было много рабочих и солдат, производилась отчасти с крыш зданий, точно так, как это делали в свое время приспешники Протопопова в дни февральской революции.[179]

Чтобы смягчить впечатление от расстрелов мирных безоружных людей. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов вынес постановление о позоре самосудов, а военная власть издала постановление, запрещающее употреблять оружие против мирных демонстраций. Людям от этого не легче.

9–го января огромные демонстрации во время похорон жертв расстрела 5–го января, в которых участвовали рабочие многих фабрик в Полном составе, отдали последний долг погибшим от кровавых рук красногвардейцев и матросов.[180]

В Александро–Невской Лавре 19–го января 1918–го года красногвардейцами был убит священник Петр Скипетров. Кончина о. Петра — это лишь одно из печальнейших событий, происшедших в эти Дни в столичной Лавре. На Смоленском кладбище лежат 40 священников, закопанных живьем.

В Москве тоже не обошлось без пролития народной крови. Во время одной из манифестаций вооруженные пулеметами и броневыми автомобилями красногвардейцы и солдаты открыли беспорядочный огонь по направлению к Иверским воротам. Публика в паническом ужасе бросилась бежать в разные стороны, многие ложились на землю, а другие бежали по их телам. Стрельба перекинулась на соседние кварталы. Красногвардейцы стреляли в народ, по окнам домов, особенно гостиниц. Пострадало несколько сот человек, убито свыше 30 человек.[181]

«Голос духовенства и мирян Черниговской епархии» отмечал, что сведения о диких грабежах и насилиях поступали из самых различных мест епархии. В начале января три грабителя ворвались в дом священника с. Янжуловки, Новозыбковского уезда, отца Неаронова. Требуя денег, грабители изрубили священника саблями до полусмерти, отрубили руку матушке, а ребенка на глазах родителей закололи штыками. Один из грабителей был схвачен местными крестьянами и предан смерти. Другие грабители скрылись.[182]

Протоиерей П. И. Сербиков, член Собора, на пленарном заседании 22–го января 1918–го года,[183]когда возвратившиеся с мест после длительного перерыва в работе Собора делегаты делились страшными впечатлениями с мест, отмечал мужество Таврического архиепископа Димитрия, который перед лицом смертельной опасности отпевал отца Михаила Чефранова (см. выше), убитого матросами только за то, что он напутствовал Святыми Тайнами приговоренного к смерти.[184]

Архиепископ Димитрий распорядился записать имя отца Михаила Чефранова в помянники каждого храма епархии на вечное поминовение. Интересно, как решение священнослужителей епархии — исполнят это распоряжение Епископа?

Протоиерей П. И. Сербиков в своем выступлении на заседании Собора в этот день подробно рассказывал о том, как в январе, после захвата Симферополя, большевики издевались над духовенством, грабили храмы… На митингах распространяли слух, что в предательстве России виноваты попы и что всех их надо немедленно расстрелять.

Была распространена так же провокационная ложь, будто бы на городском соборе установлен пулемет и что следует немедленно арестовать все духовенство.

В ближайшее воскресенье в соборе людей было мало, все были предельно напуганы, но архиепископ Димитрий пришел в собор и совершил литургию. В конце службы он обратился к народу с речью:

Говорят, что на колокольне установлен пулемет. Кто желает — посмотрите, правда ли это?

Некоторые из находившихся в храме отправились туда, и сообщили, что никакого пулемета там нет. Тем не менее, началась бомбардировка собора, была повреждена колокольня.

О. протоиерея Назаревского арестовали и хотели расстрелять. Духовенство попряталось, ключ от собора остался у архиепископа Димитрия. Он отправился в революционный штаб и потребовал расследования, но председатель нагло сказал:

Я сам видел пулемет.

Красногвардейские патрули разбрелись по окрестности, сея вокруг себя насилие и мерзость.

В 20–ти верстах от Симферополя солдаты ворвались в храм, издевательски спросили у настоятеля, почему на лампаде лента зеленая, а не красная, вывели о. Иоанна Углянского на церковный двор и расстреляли.

В воскресенье 14–го января у архиепископа Димитрия производили обыск. Все взламывалось и вспарывалось. В архиерейскую церковь вошли с папиросами в зубах, в шапках, штыком прокололи жертвенник и престол. Были захвачены семинария и духовное училище.

В духовном училище красногвардейцы схватили и хотели расстрелять помощника смотрителя прот. Бессонова, вошли в храм, пробыли там около четверти часа, взломали жертвенник и шкаф в ризнице.

Епархиальный свечной завод был разгромлен, вино выпито и вылито. Всего убытку причинено более чем на миллион рублей.

Все это лишь штрихи к событиям в Крыму… Несчастная Ялта разделила ужасы, которые витали над всей Россией. Ненависть к духовенству граничила с животной злобой.

Когда я, — говорил прот. Сербиков, — был в вагоне, один солдат сказал: «А, поп! — следовало бы его взять на мушку!»[185]

Вообще, на юге во всех городах, занятых большевиками, кровь лилась рекой…[186]

26–го января (по другим источникам — в ночь на 25–ое и даже на 24–ое) недалеко от Киево–Печерской Лавры был зверски убит митрополит Киевский и Галицкий Владимир (Богоявленский). Со слезами на глазах рассказывал на Соборе митрополит Херсонский Платон, который ездил в это время на Украинский собор в Киев, о последних минутах священномученика.

По глубокому убеждению митрополита Платона, истинными виновниками смерти святителя Владимира являлись не непосредственные убийцы, а лица, стоявшие за ними.

Вскоре действительно были получены из Киева из достоверного источника дополнительные сведения о мученической кончине митрополита Владимира.

В Лавру, занятую перед тем войсками (Лавра находилась в районе крепости, поэтому лаврское начальство было бессильно не допустить этого), проникли большевистские отряды. Вскоре неизвестные люди направились в покои митрополита, произвели обыск и отобрали 100 рублей денег (все, что было у него). Затем повели Владыку на допрос к коменданту, но очевидно по дороге решили с ним покончить и привели этот безумный умысел в исполнение. Тело мученика–святителя найдено было раздетым на другой день: две смертельные пулевые раны и три раны штыком.[187]

Прот Иоанн Восторгов писал по этому поводу. «Народ наш совершил грех, а грех требует искупления и покаяния, а для искупления прегрешений народа, для побуждения его к покаянию, всегда требуется жертва, а в жертву всегда избирается лучший, а не худший Вот где тайна мученичества старца–митрополита».

Некоторые пытались представить этот случай весьма «дипломатично». С одной стороны признавалось, что он явился результатом злоупотреблений революционной властью, а с другой подчеркивалось, что этот факт не стоит ни в какой связи с «церковной» политикой октябрьской революции, а представляет роковой инцидент переходного момента, пережитого Киевом, в связи с занятием его советскими войсками.[188]

Да мол, было несколько временных арестов архиереев и в Москве, и в провинции, не оправданных потом при разборе дела. Бывали мол, случаи ненужного издевательства над арестованными, как например, над донским епископом Митрофаном (об этом еще будет речь). Однако дело было в переходный момент, виновниками грубого отношения были темные красноармейцы.[189]Но это оправдание только для наивных.

А вот еще потрясающая душу картина. В квартиру протоиерея г. Елабуги Павла Александровича Дернова ворвались ночью 15 человек красногвардейцев и увели трех его сыновей. Через несколько минут увели и отца. В квартире произвели обыск, никого из оставшихся близких идти за арестованными не допустили. Обыск сопровождали издевательством и грабежом.

На рассвете стало известно о судьбе трех юношей–сыновей, они сидели под арестом в Исполнительном комитете, а отца Павла не могли разыскать Но вскоре родственникам сообщили, что за городом у мельницы лежит труп убитого священника. Матушка поехала туда, а навстречу ей уже везли на розвальнях убитого. Павла Его не отдали матушке, а повезли в морг. Немало хлопот было, чтобы получить труп.

Оказалось, что о Павел был расстрелян еще в 5 часов утра, труп хотели бросить в прорубь, но увидевшие это крестьяне не позволили красноармейцам надругаться над телом священномученика.

Лишь в 4 часа вечера привезли тело в квартиру почившего Родные поехали в революционный штаб и умоляли отпустить арестованных детей к убитому отцу. Там распорядились.

«Напишите заявление, чтобы следствие над арестованными произвели вне очереди».

В 7 часов вечера обещали рассмотреть его. Но присутствовавший при этом матрос заявил.

Никаких привилегий, разбирать по очереди.

Когда арестованные дети узнали, что их отец убит, то один из них не выдержал и назвал красногвардейцев «душегубами». Этого было достаточно, чтобы всех их вывели за город, на пристань, и расстреляли.

«Представьте себе, — пишет автор корреспонденции об этом, — яснее представьте себе эти живые картины нашей ужасной действительности… когда в доме достойного священнослужителя из доброй духовной семьи, известной во всем крае, лежат четыре трупа невинных жертв, лежат долго без гробов. Представьте эту, сначала оцепеневшую от горя и ужаса, не в силах пролить смягчающих душу слез, а потом огласившую стонами и рыданиями весь дом жену–мать, И поставьте перед собой вопрос: не вопиет ли эта кровь убиенных и эти рыдания оставшихся сирот к небу, и не звучат ли нам, еще живым, укором?»[190]

6–го марта 1918 года в слободе Ново–Астрахань Старобельского уезда расстрелян священник Курчий.[191]

В Калининской (Тверской) епархии в начале апреля на волостном сходе взволнованные прихожане с. Гнездова стали упрекать Красногвардейцев в том, что они незаконно захватывают имущество церквей. Наиболее активно выступали Петр Жуков и Прохор Михайлов. Красногвардейцы тут же, на сходе, арестовали около 30 человек, жестоко избили их и повели в уездный город Вышний Волочек. Дорогой 10 арестованных они замучили до смерти.

Расправа была ужасная. Еще в волостном комитете Петра Жукова так избили, по словам его жены, что вся голова его была в ранах, пальцы рук переломаны. На седьмой версте люди–звери разрезали ему скулы, вырезали язык и застрелили.

Не меньше мучений перенес и Прохор Михайлов, которого беспрерывно били два дня, по дороге в уездный город ему нанесли 8 штыковых ран и застрелили на 9–й версте. С обоих убитых сняли обувь.

Тела этих исповедников были погребены торжественно в своем Приходе 8–го апреля. Правящий архиерей распорядился оповестить об этом ужасном преступлении красногвардейцев всю епархию и отслужить всенародные панихиды во всех церквах епархии.[192]

В ночь под страстную седмицу, 20–го апреля, страшное событие совершилось в г. Костроме: был убит протоиерей Алексей Васильевич Андроников, настоятель Борисе–Глебской церкви, старейший из всего духовенства Костромской епархии, с момента своего посвящения 63 года бессменно священнодействовавший в одном и том же Храме. Отцу Алексею шел 87 год. Убийцы ворвались в спальню Старец, как видно, услыхал шум, поднялся с постели, но в этот момент ему нанесли смертельную рану в голову, кинжалом ударили в сердце… Событие страшное, ужас леденил сердце — слишком хорошо был известен о. Алексей в городе и далеко во всей округе Услыхав о страшном злодействе, взволновался весь город. В дом покойного для совершения панихиды прибыл архиепископ Алеутский и Северо–Американский Евдоким, а за владыкой тысячная толпа народа устремилась к дому о. Алексея отдать последний долг пастырюмученику. Выражениям чувств любви к покойному и негодования перед злодейством, казалось, не было границ. Все объединились в одном беспредельном чувстве скорби, — плач и рыдания у гроба не смолкали. На четвертый день Пасхи совершалось погребение. Тысячи народа явились почтить память мученика… По окончании отпевания процессия с прахом покойного, возглавляемая Владыкой Евдокимом, в сопровождении сонма костромского духовенства и тысяч народа, направилась к кафедральному собору, около которого совершена была лития, затем обошла часть города, в районе места жительства покойного, после чего прах его под напев пасхальных молитв был предан земле в ограде Борисо–Глебского храма, около алтаря летнего храма.[193]

На 125 заседании Собора в апреле 1918 года было оглашено донесение благочинного г. Переяславля об убийстве священника Митрополито–Петровской церкви Константина Снятиновского. Собор воспел этому мученику «Вечная память».[194]

Особенно масштабные размеры антицерковный террор принял после покушения Д. Каплан на Ленина 30–го августа 1918 года.

В уездном городе Солигаличе, по сообщению временно управляющего Костромской епархией архиепископа Алеутского Евдокима, перед масляницей, якобы за контрреволюционную деятельность было расстреляно все местное духовенство — соборный протоиерей о. Иосиф Смирнов, в политической жизни вовсе не принимавший участия,[195]священник Владимир Ильинский, 75–летний старец, больной монастырский диакон Иоанн Касторский, причт храма. Расстрелян так же смотритель духовного училища Перебаскин и еще 17 человек.[196]

В Ростове–на–Дону был расстрелян священник Никольской церкви, открыто объявивший себя монархистом. Его красногвардейцы застали за совершением таинства брака, дали закончить богослужение, а затем вывели из храма и расстреляли.[197]

Неизвестный (по имени) священник Ставропольской епархии расстрелян в облачении с крестом в руках.[198]

«Утро России» сообщало о том, что в Пошехони (Ярославская губерния), в связи с осуществлением декрета, были расстреляны три человека и 56 арестовано. Арестованным угрожал революционный суд, который, как правило, заканчивался расстрелом, трое были казнены без суда.[199]

«Братские речи» сообщали об убийстве священника в с. Ольшанки Тамбовской епархии о. Николая Касаткина. Преступники, конечно, скрылись, захватив предварительно все деньги, в том числе церковные и причтовые, какие были на руках у священника. В семействе убитого осталась жена с пятью малолетними детьми.[200]

Расстрелян (как черносотенец) епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганов).

Был расстрелян епископ Пермский и Соликамский Андроник (Никольский), ревнитель Православия, подвижник.

Кроме того. Собору в эти дни было достоверно известно (к сожалению, безымянно) об убийстве оголтелыми красногвардейцами священника Ставропольской епархии Волоцкого, еще одного священника этой же епархии, а также священника Елисаветской губернии Казанского.[201]

Хотя основная волна озлобления, умело возбуждаемого в потерявших совесть «товарищах», была направлена против Православной Церкви, но задевала она и другие христианские исповедания. В «Новых ведомостях» за 5–ое февраля сообщалось о таком случае.

В воскресенье утром в Петрограде из Обуховской больницы по Введенскому каналу направлялась похоронная процессия католиков. Не успела процессия достигнуть Загородного проспекта, как какие–то неизвестные лица открыли стрельбу по сопровождавшему процессию католическому священнику. В группе людей, следовавших за гробом, поднялась паника. Все в ужасе бросились врассыпную. Стрельба продолжалась 10 минут и прекратилась с появлением солдат Семеновского полка. Солдаты увидели труп ксендза, в руках у которого было зажато распятие На снегу лежало четверо раненых.[202]

Собор принял несколько предложений особой комиссии, в связи с гонениями на Церковь, из которых первое определяло назначить особый день для соборной молитвы об убиенных за веру и Церковь Таких очень много, но документальные данные к этому времени были получены лишь из семи епархий.

Молитвенные возношения на заупокойной литургии (совершенной самим Патриархом Тихоном 31–го марта в храме Московской духовной семинарии в сослужении архиепископов: Симбирского Вениамина, Могилевского Константина, епископов: Астраханского Митрофана, Камчатского Нестора, 10–ти архимандритов и многих Протоиереев) и на панихиде произносились в такой форме:

«О упокоении рабов Божиих, за веру и Церковь Православную, убиенных:

Митрополита Владимира

Протоиереев: Иоанна,[203]

Петра,[204]

Иосифа,[205]

Павла[206]и чад его,

Игумена Гервасия,[207]

Иереев Павла,[208]

Петра,[209]

Феодора,[210]

Михаила,[211]

Владимира,[212]

Василия,[213]

Константина,[214]

Иеромонаха Герасима,[215]

Диакона Иоанна,[216]

Послушника Антония,[217]

Раба Божия Иоанна[218]и многих священного, иноческого и мирского чина, их же имена Ты, Господи, веси».[219]

1918 год — год, обильно политый кровью рядовых священнослужителей, епископов. Газеты того времени сообщали, что в различных местах при расправах красногвардейцев над местным населением погибали мученической смертью служители алтаря.

Настроение и отношение ко всему и всякому, что не входило в узко–догматический партийный круг большевиков, достаточно ярко выразил матрос Железняков на съезде Советов рабочих и солдатских депутатов (откр. 11–го января 1918 года). Он сказал, что большевики готовы расстрелять не только 10. 000, но и миллион народа, чтобы сокрушить всякую оппозицию.[220]

А будущий соратник Дзержинского чекист Рогов в своем дневнике того периода записал: «Одного не пойму: красная столица и церковный звон?! Почему мракобесы на свободе? На мой характер: попов расстрелять, церкви под клуб — и крышка религии!»[221]

Характер у большевиков (особенно по отношению к Церкви) у всех одинаков.