Хотя печать всюду была зажата, тем не менее, каждая почта приносила известия о новых насилиях, направленных против Церкви, священнослужителей и верующих, с надругательствами над храмами и монастырями.

Местная епархиальная печать все время писала о насилиях над духовенством и монастырями. Список пострадавших пастырей и обителей рос по мере того, как усиливалось общее разложение государства В каждом номере епархиальных органов того времени можно найти печальную и позорную для всякого народа хронику.

«Курские епархиальные ведомости» повествовали об ограблении Белогородской мужской пустыни и беднейшего в епархии Льговского женского монастыря.

11–го декабря в третьем часу дня в помещение настоятеля явилась «комиссия» — человек 10 Комиссия приказным тоном, не без угроз потребовала открыть все двери для описи имущества. Игумен Мелитон отказался сделать это. Рассердившись, «комиссия» удалилась, пустив вслед игумену «Ни хлеба, ни другой провизии в монастырь не пустим. Мы с вами не расправились, так военно–революционный комитет расправится».

Минут через пять после этого, около ограды у монастырских ворот образовалась толпа, человек 20, из которой выделялись трое, один — в военной форме и двое в коротких пиджаках. Все трое были вооружены. В подошедшего игумена наставили револьверы. Послышалась грубая брань. После этого те же лица повели его в настоятельские покои, где потребовали монастырскую казну. Двое других в это время у крыльца убили иеромонаха Серафима.

В покоях настоятеля «комиссия» забрала около 2000 рублей казенных денег, чайный и столовый серебряные сервизы и шубу настоятеля. Потом обыскали покои ризничего и казначея, не найдя там денег, «комиссия» направилась в теплый монастырский храм для осмотра свечного ящика. Денег в нем не оказалось. Рассерженные этим, непрошенные «ревизоры» выстрелили и тяжело ранили ни в чем неповинного свечника монаха Гермогена.

Войдя в алтарь, они потребовали у настоятеля показать им Дарохранительницу. Дальнейшему осмотру подверглись монашеские кельи, причем некоторых монахов «комиссия» обобрала.

Когда все помещения были обысканы и пообчищены, «комиссия» заставила запречь монастырских лошадей в двое саней и уехала по направлению к г. Суфре.

В Льговском женском монастыре убийств не было. Шайка вооруженных грабителей из семи человек (пятеро были в солдатской форме) в течение целого дня, не встречая никакого сопротивления, издевалась над беззащитными монахинями и производила осмотр монастырских помещений «Обыск», однако, не дал грабителям того, что они ожидали.[259]

Всю вторую половину января 1918–го года длилась печальная эпопея событий в Александро–Невской Лавре в Петрограде. Началась она 13–го января, когда по приказу комиссара призрения г–жи Коллонтай Лавра была занята красногвардейцами и матросами.

В пять часов вечера 14–го января в главном соборе Александро–Невской Лавры совершался акафист В богослужении участвовали митрополит Вениамин, викарий Петроградской епархии, монашествующие и духовенство епархии Собор Лавры был переполнен, как в Светлую заутреню Настроение богомольцев было чрезвычайно напряженное Многие рыдали.

Богослужение продолжалось несколько часов По окончании его митрополит благословлял молящихся и успокаивал их Богомольцы обратились к митрополиту с предложением немедленно организовать особую охрану Лавры и заявили, что они здесь же, в церкви умрут, но не допустят разорения святыни «Пусть нас кормят мякиной, пусть над нами издеваются, пусть окончательно лишат всего, но Бога отнять мы не допустим», — заявили они.

Затем богомольцы обратились к Владыке с просьбой, чтобы в случае вторичного прибытия незваных гостей он распорядился ударить в большой колокол, что послужит сигналом, по которому все дорожащие своей верой и святынями, явятся в Лавру.

Митрополит Вениамин, успокаивая богомольцев, сказал им.

«Это — ответ на мое обращение к народным комиссарам оставить церкви в покое, — теперь дело самого народа войти в переговоры с народными комиссарами, которые, не услышав моего голоса, быть может, услышат голос народа… Православный народ должен немедленно выступить с протестом и, я уверен, что по милости Божией разрушение церковного строя будет предотвращено».[260]

17–го января в Петрограде, в зале Общества распространения религиозно–нравстенного просвещения, на Стремянной, состоялось многолюдное собрание духовенства и представителей приходов Громадный зал не мог вместить всех, желавших попасть туда. Попытка красногвардейцев захватить Александро–Невскую Лавру в субботу 13–го января глубоко взволновала Петроград.

Первым говорил митрополит Петроградский Вениамин. Он сообщил о посещении его чиновником комиссариата призрения Иловайским, который сказал, что с этого дня Лавра переходит в ведение «народа». Для жительства митрополиту отводилось небольшое помещение.

Настоятель Казанского собора проф. Ф. Орнатский предложил в ближайшее воскресение из всех храмов столицы устроить крестный ход к Александро–Невской Лавре. Собрание единогласно приняло это предложение, и резолюцию протеста против попытки захватить Александро–Невскую Лавру и против предполагаемого захвата духовно–учебных заведений.

Также единодушно было принято предложение отправить в Москву к Патриарху особую делегацию с просьбой восстановить митрополита Вениамина в правах настоятеля Александро–Невской Лавры, а также осведомить Патриарха о положении в Петрограде.

В заключение с горячей речью выступил священник Никитин. Он отметил трагическое положение духовенства. Для того, чтобы поднять религиозное одушевление в народных массах, он предложил просить Патриарха Тихона, чтобы он разрешил прибыть в Петроград некоторым оптинским старцам. Митрополит Вениамин заявил, что он будет просить Патриарха, чтобы он благословил прибыть в столицу старца Зосимовской пустыни Алексия, который вынул жребий при избрании патриарха.[261]

19–го января, около часу дня, в Александро–Невскую Лавру, по распоряжению комиссара призрения г–жи Коллонтай, прибыл отряд матросов и красногвардейцев во главе с комиссаром Иловайским. Иловайский прошел к митрополиту Вениамину и потребовал очистить митрополичьи покои. Иловайский, между прочим, спросил митрополита, знает ли он, что такое комиссар, и тут же пояснил, что комиссар — это лицо, которое имеет право распоряжаться лаврским имуществом, имеет право выселить того, кого найдет нужным.

В ответ на это митрополит заявил, что он может протестовать против посягательств на право Православной Церкви только христианскими мерами. Во всяком случае, он, будучи избран на митрополичью кафедру, считает долгом охранять лаврское имущество, которое принадлежит обществу православных людей.

Если лаврские помещения нужны для благотворительных целей, то это не является достаточным основанием для реквизиции всего лаврского имущества.

Иловайский в ответ повторил свое требование и заявил, что если оно не будет выполнено, он применит силу.

Затем комиссар в сопровождении красногвардейцев направился в собрание Духовного собора Лавры, где в то время находился наместник Лавры Преосвященный Прокопий и потребовал от епископа сдать ему все лаврское имущество: вещи, капиталы и помещения. Преосвященный Прокопий категорически отказался выполнить это требование. Тогда его объявили арестованным и отвели в келию. Духовный собор Лавры также был объявлен арестованным, и к нему был приставлен караул из красногвардейцев.

В это время с Лаврской колокольни раздался набат. Оказалось, что находившиеся в лаврском дворе богомольцы, узнав о появлении здесь красногвардейцев, по собственной инициативе бросились на колокольню и забили тревогу.

К Лавре стали быстро стекаться толпы народа. Особенно много было женщин Слышались крики: «Православные, спасайте церкви» К толпе вышел Иловайский в окружении нескольких матросов. Матросы были вооружены винтовками, а сам комиссар все время угрожал толпе револьвером.

По адресу комиссара из толпы послышались угрожающие крики Его окружили со всех сторон Затем толпа обезоружила матросов, а комиссара сбили с ног, отобрали револьвер.

Дело грозило окончиться самосудом, но находившиеся возле Иловайского монахи стали успокаивать толпу Один из них, прикрывая Иловайского, быстро повлек его к Тихвинскому кладбищу, провел его через кладбище окольными тропинками и сдал на руки солдатам в одном из лаврских зданий Красногвардейцы побросали оружие и разбежались.

Толпа, состоявшая из женщин и солдат, направилась в келию преосвященного Прокопия и освободила его Караульные, приставленные к членам Духовного собора, стали умолять арестованных спасти их от разъяренной толпы Их провели через один из выходов в безопасное место К красногвардейцам тем временем прибыла подмога На грузовиках привезли два пулемета Пулеметы были установлены на лаврском дворе, возле церкви Святого Духа По звонарям дали несколько залпов Однако набат продолжался Один из красногвардейцев вошел в церковь, наполненную богомольцами, и потребовал, чтобы ему показали ход на колокольню.

Взобравшись туда, он с револьвером в руке согнал звонарей.

Внизу красногвардейцы и солдаты энергично выгоняли богомольцев из лаврского двора Было произведено несколько выстрелов Тяжело ранили в бедро книгопродавца Усова.

Находившийся в это время на лаврском дворе протоиерей Скорбященской церкви, что за Невской заставой, о Петр Скипетров обратился к красногвардейцам с увещанием не производить насилий над верующими, не издеваться над святынями Эти слова только раззадорили большевиков и один из них выстрелил в о протоиерея Пуля попала в рот, раздробила челюсть и засела в шее. На другой день о. Скипетров скончался.

Выстрелы и насилия не испугали верующих Больших усилий стоило удержать их от сопротивления вооруженным бандитам.

Между тем, в главном соборе Лавры епископ Прокопий в сослужении монашествующих, совершал молебен у мощей святого Александра Невского, а затем в покоях митрополита был созван Духовный собор Лавры, на котором постановлено поручить охрану Лавры воинской части, расквартированной в самой же Лавре.

Ночь с 19–го на 20–ое января в Лавре прошла спокойно. С утра Лавру, ее церкви и двор стали заполнять толпы богомольцев. Митрополита Вениамина посетила депутация от рабочих стеклянного и фарфорового заводов Они выразили готовность защищать имущество Лавры.

Позже явилась делегация от рабочих экспедиции заготовки государственных бумаг, которая просила разрешить ей участвовать в охране святынь Лавры, чтобы предотвратить эксцессы. Многие молящиеся круглые сутки проводили в Лавре, готовые в любую минуту встать на защиту святынь.

Чувство негодования и раздражения, которое вызвали в народных массах набеги красногвардейцев на Лавру, смутило даже обитателей Смольного. Они предложили наместнику Лавры успокоить народ и заявили, что их неправильно поняли.

«Не могу не выразить удивления, — говорил Преосвященный Прокопий, что Смольный, в течение последних дней занявший вполне определенную позицию по отношению к нам, теперь старается переменить ее на примирительную. Еще несколько дней назад мы пробовали вступить в переговоры с советом народных комиссаров, но последние не желали нас выслушать, всякий раз давая уклончивый ответ на нашу просьбу об отмене секвестра имущества Лавры, как распоряжения незаконного. Вчера вечером, после событий, разыгравшихся в Лавре, Смольный заволновался и управляющий делами Сов. Народных Комиссаров Бонч–Бруевич обратился ко мне с просьбой успокоить богомольцев. Бонч–Бруевич заявил, что братия Лавры неправильно поняла декрет, что в данном случае СНК имел в виду распределение инвалидов в зданиях Лавры. Я ответил Бонч–Бруевичу, что действия комиссара Иловайского способны не успокоить богомольцев, а наоборот, вызвать дальнейшие эксцессы. Что же касается размещения инвалидов в зданиях Лавры, то на это мы с самого начала возникновения инцидента готовы были пойти и предоставить свободные помещения в распоряжение комиссара призрения».[262]

Большевистские официозы опубликовали в это время официальное сообщение о событиях в Александро–Невской Лавре, в котором утверждалось, что большинство монахов Лавры готовы на всякую совместную работу с комиссарами призрения, а упорствует, дескать, только один епископ Прокопий, который не сдает ни помещения, ни инвентарь. Пространно говорилось о том, что комиссара Иловайского, красногвардейца и какого–то политического эмигранта — фамилия его, вероятно, неизвестна — и составителя сообщения — избили. При этом ни одним словом не упоминалось о том, что в Лавре были расставлены пулеметы, что убили священника, убили только за то, что он осмелился говорить о поругании святынь. Сообщалось о «зверствах толпы, подстрекаемой монахами», но не указывалось, когда же Смольный намерен или вынужден будет прекратить издевательства и глумления над верующими русскими людьми, те издевательства и глумления, которые в печати справедливо названы «игрой с огнем».

20–го января, в субботу, почти во всех петроградских газетах было напечатано сообщение, что СНК запретил крестные ходы, которые по многочисленным просьбам верующих, возмущенных налетами на Лавру, предполагалось устроить в воскресенье 21–го января в Александро–Невскую Лавру. На другой день в газетах было напечатано, а к вечеру разбрасывали по улицам извещения чрезвычайной комиссии по охране Петрограда, в которых говорилось, что слухи о запрещении крестных ходов — «самая отвратительная ложь», что крестные ходы отнюдь не воспрещены, что наоборот, комиссариатам гор. Петрограда, красногвардейцам, патрулям, обходам и отрядам предписывается всюду поддерживать самый строгий порядок в городе, немедленно арестовывать всех тех, кто будет мешать крестным ходам — таких лиц немедленно доставлять в Смольный.

Не ограничившись первым официальным сообщением относительно событий, разыгравшихся в Лавре, СНК опубликовал второе сообщение — об убийстве о. Петра Скипетрова, коренным образом извратив обстоятельства убийства. Лживо, со слов якобы какого–то архимандрита, не названного в этом официальном документе даже по имени, утверждалось, что красногвардеец, окруженный толпой возбужденного народа, убил о. протоиерея после того, как последний ударил его посохом Также лживо утверждалось, что вскрытия тела отца Петра Скипетрова нельзя было произвести потому, что к лазарету явилась толпа истеричных женщин и угрозами заставила выдать им тело убитого Врач лазарета, в который доставили тело о. Петра, Ф.А. Верховский указывал, что никакой толпы женщин не было, а прах был выдан священникам и диаконам — сослуживцам покойного. Их просьба а выдаче тела убитого была удовлетворена, так как причина смерти была совершенно ясна и вскрытия не требовалось.

«Не успели забыть мученика о. Кочурова, — писал в «Церковных ведомостях» в это время проф А Борзов, — как перед нами новый мученик. Он погиб в стенах столичной Лавры, где, по–видимому, меньше всего было бы ожидать торжества грубого насилия. Но и сюда оно проникло с улицы, — сюда, в место покоя, молитвы, уединения».[263]

Тело о Петра Скипетрова было перенесено в Скорбященскую церковь вечером 21–го января. В выносе и в совершении заупокойной всенощной участвовали митрополит Петроградский Вениамин, викарии и многочисленное духовенство, 21–го и 22–го января у гроба Скипетрова пребывали тысячи молящихся. Панихиды «об убиенном за веру православную рабе Божием протоиерее Петре» (так возглашалось заупокойное моление) совершались непрерывно.

22–го января в Скорбященской церкви на стеклянном заводе состоялось отпевание отца Петра. Литургию и отпевание совершили митрополит Вениамин, епископы Прокопий и Артемий и около 25 представителей столичного духовенства. Проститься с настоятелем явилось множество прихожан этого храма. Митрополит Вениамин произнес краткое слово.

Предположенное погребение о. Петра близ Скорбященской церкви не состоялось, вследствие вмешательства в это дело местного совета.

Накануне погребения, поздно вечером, в местный комиссариат были вызваны исполняющий должность о. настоятеля прот. Я. Арсеньев, церковный староста Таиров, председатель приходского совета А. И. Копьев, где им был вручен запечатанный пакет. В нем оказалось распоряжение Совета этого района о запрещении хоронить покойного около храма: вблизи, мол, протекает Нева и может произойти загрязнение воды.

Об этом было доложено митрополиту Вениамину, который весь порядок похорон оставил прежний, но дал указание похоронить убитого о. Петра на Тихвинском кладбище Александро–Невской Лавры. Туда, после отпевания, на руках прихожан прах мученика был перенесен по тому же пути, которым он шел в Лавру в день, когда его смертельно ранили. Сделать это было предложено митрополитом Вениамином. В Лавре совершена была лития в главном соборе, а затем около того места, где был ранен о. Скипетров.[264]

Орган Социал–революционеров «Воля страны» в те дни писал: «Теперь, при диктатуре большевизма, в церквах появляются вооруженные отряды с пулеметами. Ими фабрикуются новые святые, они создают мучеников[265]на почве религиозной так же, как создают они их во всех других областях русской жизни. Борьба, предпринятая Смольным для проведения в жизнь своих декретов, в той форме, в которую она вылилась в Лавре, ничего, кроме самого взрыва ненависти, не может вызвать. Убийство несчастного свящ. Скипетрова так же отвратительно, как расстрел манифестации 5–го января и убийство Шингарева и Кокошкина. Большевики возвращают Россию к Средневековью. Ко всем ужасам войны классовой, национальной, партийной, областной и внешней они прибавляют еще войну религиозную, быть может самую страшную и самую нелепую из всех».[266]

Отношение большевиков к Александро–Невской Лавре и ее насельникам, взволновало жителей Петрограда. Борьба с Церковью, уничтожение самой религии, в теории казалось делом нетрудным. Толпы людей, казалось, можно было убедить в том, что религия существует для затемнения классового сознания и для наживы священников. Но эта примитивная схема, при практическом ее осуществлении, не могла не вызвать волнений в народе, в течение тысячи лет связанного с определенной системой религиозного мышления и морали.

Поэтому захват Александро–Невской Лавры вызвал естественное недовольство даже в той массе, которая безропотно сносила все другие опыты, проделываемые большевиками за эти три месяца.

21–го января в виде протеста против беззаконных и варварских действий большевиков был устроен крестный ход в Лавру из Петроградских храмов. Демонстрация была грандиозной по числу в ней участвовавших и показательной по тому воодушевлению, с которым она прошла. А присутствие в ней интеллигенции свидетельствовало, что не только простолюдины оскорблены в лучших своих чувствах.[267]

Попытки комиссара по государственному призрению захватить Александро–Невскую Лавру побудили настоятеля Лавры епископа Прокопия и верующих подумать о серьезной и действенной защите лаврских святынь.

Такие действия епископа Прокопия, естественно, были не по душе Советской власти. Она постаралась дать свою «интерпретацию» событий в Лавре. На епископа Прокопия был вылит поток словесной грязи. Эта грубая ложь, распространявшаяся истинными виновниками трагических лаврских событий относительно епископа Прокопия, вызвала естественный протест. В городе было распространено воззвание, в котором, в частности, говорилось:

«Мы, нижеподписавшиеся, выражаем свое глубокое негодование против гнусной лжи, возводимой на досточтимого епископа Прокопия.

Нелепость чудовищной клеветы и обвинения нашего глубокочтимого владыки в провокации, приведшей к вызову красногвардейцев и к убийству о. Скипетрова, столь бессмысленны в своем содержании, что не нуждаются в серьезном опровержении. Мы, бывшие ближайшими свидетелями событий 19–го января, можем только пожалеть, что настоящее бесправное время не дает возможности оградить чтимое имя владыки от подобной инсинуации. Заявляем, однако, что мы считаем личность святителя Божия неприкосновенной и суду революционного трибунала не подлежащей и потребуем строжайшего расследования всех обстоятельств дела при нашем участии».[268]

Далее следовали пятьсот подписей.

Ежедневная пресса на лаврские события отозвалась с редким единодушием. Газеты всех направлений, исключая, конечно, большевистские, сурово осуждали насильников, посягнувших на святое святых народной души.

В «Нашем веке» 20–го января Д. Философов писал о «новом фронте» фронте физической борьбы с Церковью.

«Я еще не знаю всех подробностей событий в Лавре, но уже в народных массах ходят слухи не только о кощунствах, но и о предстоящей реквизиции самих храмов, прекращении богослужений.

Слухи эти падают на очень благоприятную почву. И кто знает, какие плоды на ней вырастут? Те самые массы, которые в вопросах материальной жизни настроены очень большевистски, могут «разделиться на ся» и начать воистину братоубийственную войну. В данном случае, авторитетным судьей является недавно избранный митрополит Петроградский Вениамин. Он хорошо осведомлен о настроении паствы. На днях он обратился к властям с официальным письмом, в котором очень скромно и незлобно предупредил о нежелательности резких мер, оскорбляющих религиозное чувство народа С этим указанием необходимо считаться.

В конце концов, для Церкви, как таковой, никакие гонения не опасны. Всякие гонения «очищают» Церковь, укрепля ее моральный авторитет. История дает нам неопровержимые тому доказательства.

Но в настоящие трагические дни, когда не только Петроград, но вся Россия представляет собой настоящий вулкан, всякие грубые эксперименты в этой сложной психологической области чреваты очень серьезными последствиями. Большевики хвалятся пониманием психологии масс. Но в области религиозной они совершенные слепцы. Вот уж воистину — не ведают, что творят.

Достаточно несчастна Россия, достаточно замучена она непланомерной и случайной «гражданской войной», чтобы равнодушно относиться к новой ее форме.

Если нельзя «управлять», потакая темным инстинктам масс» то совершенно также нельзя «управлять», возбуждая инстинкты ненависти Это ведет к окончательному разложению всякого общежития, всякого управления.

И не случайно, как раз в тот день, когда начались продовольственные обыски, другими словами, тот самый день, когда официально подтвержден голод, началось и физическое гонение на Церковь, которая так или иначе в течение веков утоляла духовный голод русского народа. Как бы ни были велеречивы программы наших властей, ни того, ни другого голода они пока не удовлетворили, да вряд ли удовлетворят».[269]

«Оренбургский церковно–общественный вестник» писал о событиях в Воронеже, 20–го января в Митрофаниевский монастырь явился представитель исполнительного комитета совета рабочих и солдатских депутатов и предъявил настоятелю монастыря постановление исполнительного совета рабочих и солдатских депутатов, в котором предписывалось правлению монастыря в недельный срок очистить корпус, где прежде находился госпиталь, казначейский корпус, две квартиры — архиерейского секретаря и фельдшера, и дом, где помещались послушники. Кроме этих зданий представитель потребовал очистить странноприимный дом, где жили в то время беженцы, семинаристы дети беднейших родителей и бесприютные старцы. Этот дом вообще служил приютом бедным людям.

Администрация монастыря заявила представителю совета, что в корпусе, где размещался госпиталь, разобраны отопительные приборы и им пользоваться нельзя На ремонт потребуется до двух месяцев, и из странноприимного дома выселять живущих в нем монастырь никак не может.

«Представитель» ответил, что знать ничего не хочет, и повторил требование совета, причем пригрозил, что в случае, если все упомянутые здания к назначенному сроку не будут отремонтированы и не приведены в порядок, то он вооруженной силой и штыками очистит помещения.

Правление монастыря обратилось к большевикам с письменным протестом против этой реквизиции,[270]но, естественно, протест ни к чему не привел.

Члены Собора на пленарном заседании 22–го января 1918–го года подтвердили, что начатое в Петрограде открытое гонение на Церковь, чувствуется и переживается во многих других местах России, откуда то и дело до собора доходили печальные вести об ограблении церквей, монастырей, убийствах священнослужителей.[271]

По сообщению «Петроградского Эха» (5–го февраля), 3–го февраля вечером в часовне Александро–Свирского подворья (по Разъезжей улице) происходило богослужение, во время которого в часовню ворвалась группа людей в солдатской форме и потребовала от иеромонаха, совершавшего богослужение, прекратить богослужение и закрыть часовню Иеромонах отказался Тогда хулиганы выволокли иеромонаха из часовни и сняли с него облачение. Другие хулиганы стали тушить свечи и вставлять в подсвечники окурки папирос. Женщины стали кричать Со многими сделалась истерика. Хулиганы скрылись.

На основании решения Соборного Совета принятого после доклада члена Собора Н.Н. Медведкова о расследовании на местах случаев насилия, имеющих отношение к Церкви, ее служителям и православным христианам, было поручено епархиальным начальствам о всяком насилии, о всяком случае арестов, убийств, пролития крови во время религиозных манифестаций или при исполнении духовенством своих обязанностей «учинять на местах через особые Комиссии надлежащие расследования о случившемся и акты таковых расследований препровождать в Священный Синод».[272]

Донесение Священному Синоду Серафима, Архиепископа Тверского и Калининского на заседании Собора 26–го февраля говорит о новых мучениках и исповедниках за Церковь и ее достояние. Председателем Никулинского волостного комитета был некто Сергей Журавлев, человек порочный, бывший в ссылке за воровство и убивший человека при реквизиции хлеба Он вел себя невоздержанно, угрожал народу, что закроет все церкви в своей волости. По его распоряжению были отобраны церкви в селах Гнездово, Ерзовка и Покровское–Новостанское. 27–го марта к священнику с. Гнездова явились комендант местной Никулинской волостной красной гвардии, два вооруженных красногвардейца, письмоводитель, два члена волостного комитета и предъявили распоряжение Журавлева о производстве описи имущества церкви. В присутствии причта и церковного старосты приступили к описи, в которую включили все имущество из серебра, меди и ризницу Не взирая на бедность недавно построенного деревянного храма, они захватили из церкви 92 рубля 58 копеек медных денег, 55 копеек серебра и две кассовых книжки на 200 рублей. На четвертый день после этого события Журавлев был «арестован» в пьяном виде народной толпой и отправлен под конвоем в соседний Козоловский комитет, но дорогой, при переходе через реку, он бросился в воду и утонул. Народ признал это за явное наказание Божие.[273]

Тверскими большевиками был захвачен «для нужд совета рабочих и солдатских депутатов» загородный архиерейский дом в Трехсвятском, где по почину архиепископа Серафима в продолжении всей войны содержался на средства епархии госпиталь. Тверской комиссар по вероисповедным делам отдал распоряжение распродать все имущество архиерейского дома и в трехдневный срок выселить живущих в нем монахов. Комиссар Синицын, 20–летний юноша, жил в архиерейских покоях.[274]Архиепископу Серафиму приказано немедленно покинуть Тверь. В случае сопротивления, большевики грозили ему заключением под стражу на военную гауптвахту.[275]

Браки совершались под угрозой насилия, без документов о возрасте. В Томской епархии (село Чемское), как сообщал в центр один корреспондент, пьяная толпа товарищей молодого человека, который хотел обвенчаться без таких документов, не выпустила священника из церкви, побила и насильно заставила венчать.[276]

30–го мая членом Собора Н. Д. Кузнецовым было подано в СНК следующее заявление:

«В последнее время из разных мест все более и более поступает сообщений, что советская власть на местах предъявляет к священникам разные требования, которые они по долгу своего служения и по каноническим правилам не могут исполнять без разрешения на это епархиальной, а иногда и Высшей Церковной власти. К таким требованиям относятся предписания священникам сдать церковное имущество. Так недавно случилось, например, в Москве с протоиереем Казанской у Калужских ворот церкви Авениром Полозовым. Подобного же характера требование предъявлено в настоящее время священникам Гжатского уезда Смоленской губернии о передаче метрических книг.

Когда священник села Рождествена Иоанн Березкин и четверо других отказались исполнить это требование, не имея на то права, они были вызваны в Гжатский Военно–Революционный трибунал Повестка о вызове была вручена накануне вечером и без всякого обозначения в чем они обвиняются. Только в самый день суда из краткого разговора с казенным защитником выяснилось, что священники обвиняются в непередаче советской власти метрических книг Затем начался этот неожиданный для священников суд, на котором они заявили о том, что они не имеют права выдать эти книги. Защитник просил отложить судебное дело, ссылаясь на позднее получение повесток, на невозможность для обвиняемых вызвать свидетелей и на то, что обвиняемые до начала суда не знали, в чем они обвиняются.

Суд эту справедливую просьбу не удовлетворил, а председатель его заявил, что Гжатский Военно–Революционный суд должен судить не только обвиняемых священников, но все духовенство. Передача книг имеет, мол, второстепенное значение. Высказался и казенный обвинитель, прочитав написанное на 5–6 листах обвинение, в котором шла речь не о доказательстве вины пяти подсудимых священников, а о порицании духовенства вообще и даже о толковании Евангелия.

Защитник из публики, крестьянин, справедливо указал суду, что судить священников нельзя, по долгу своей службы не имеющих права выдавать метрики без разрешения Высшей Церковной власти. Но трибунал, несмотря на все это, приговорил 4 священников к наказанию за саботаж к 1 месяцу тюрьмы и общественных работ, а о. Иоанна Березкина, 68–летнего старца, к 2 месяцам тюрьмы и общественных работ. Для устройства своих дел священникам было предоставлено 7 дней, истекающих 30–го мая, причем приговор решили привести в исполнение, несмотря на заявление об его обжаловании.

В тексте обжалования было сказано: «Прошу возможно скорее сделать распоряжение о приостановлении исполнения приговора Гжатского Военно–Революционного Трибунала до рассмотрения высшей инстанции жалобы осужденных. Иначе хорошо же будет положение священников, отбывших наказание, если высшая инстанция отменит приговор Подобное положение осужденного человека не допускалось даже в военных судах павшего государственного строя, и приговор их приводился в исполнение лишь по рассмотрении дела высшей инстанцией.

Кроме того, я обращаю внимание, что Гжатский Военно–Революционный Трибунал вопреки требованию справедливости вовсе не принял во внимание отсутствие у священников права выдавать метрики, не выяснил всех обстоятельств этого факта, и совершенно неправильно квалифицировал самое преступление как саботаж. Поэтому я уверен, что обжалованный приговор трибунала не может быть оставлен в силе и приостановление его исполнения тем более необходимо.

Мало того, заключение в тюрьму 5 священников, а затем, по–видимому, и всех других в Гжатском уезде, с которыми собираются поступить таким же образом, вызывает прекращение богослужения в уезде и закрытие храмов, а это может дать повод к большим волнениям в православном населении, что едва ли в интересах самой же советской власти.

Вопрос о передаче метрических книг, как выяснилось из разговора моего с представителями СНК, не так прост, как представляется иным агентам местной советской власти, и будет подлежать обсуждению и разрешению Комиссии, учрежденной для разъяснения декрета от 23–го января 1918 года.

Это обстоятельство еще более свидетельствует о необходимости прекращения или по меньшей мере приостановления всех дел о передаче священниками метрических книг.

Наконец, дела, подобные Гжатским, и многие другие, возбуждают общий вопрос, правильно ли поступает советская власть, обращая к священникам разного рода требования, которые они по долгу своего служения не должны исполнять без разрешения Высшей Церковной власти. Такой порядок, не соответствующий положению священников и, нужно прямо сказать, совершенно несправедливый. Он ставит священников в безвыходное положение, — не передав метрических книг, подвергнуться наказанию от революционного суда или репрессиям советской власти, а передав книги, потерпеть наказание церковное. Сколько излишних конфликтов и недовольства создается на этой почве. Сколько появляется бесцельных судебных дел, которые многие начинают рассматривать прямо уже как борьбу против церковного строя вообще.

Поэтому в интересах справедливости и умиротворения населения я прошу СНК немедленно разъяснить местным властям, что все подобные требования, которые находят нужным предъявлять по делам церковным, во избежание насилия над совестью священников, должны быть обращены не к священникам, а к епархиальной власти. Этим сразу будет устранено много недоразумений, судебных дел, и вызываемой неправильностью их, вражды и злобы.

Прошу возможно скорее уведомить о принятом решении по этому срочному вопросу».[277]

По поводу этого заявления Отдел по проведению в жизнь декрета об отделении Церкви от государства послал 30–го мая в Гжатский Военно–Революционный трибунал следующее отношение:

«Отдел считает нужным разъяснить, что Революционный трибунал в праве приостанавливать приведение приговора до рассмотрения дела высшей инстанцией и что при наличии кассации оной жалобы и возможности отмены приговора Революционным трибуналом надлежит относиться крайне осторожно к приведению в исполнение обжалуемого приговора суда».[278]И все…

Московские газеты сообщали о событиях в Донецкой области. По распоряжению СНК были конфискованы и заняты советами Покровский и Курянский монастыри. Вокруг монастырей собралась огромная толпа народа. По распоряжению властей для разгона собравшихся были высланы красногвардейцы. Толпа встретила их враждебно. Тогда в помощь красногвардейцам был послан отряд под предводительством матроса Самушкина, который «объявил» людям, что матросы будут решительно бороться с «черносотенной агитацией».[279]

По сообщению «Утра России» в Смоленской епархии народный комиссар по внутренним делам губернии Генкин, судя по фамилии — еврей, организовал гонения на Церковь.

Очередной номер «Смоленских епархиальных ведомостей» был задержан местной цензурой в корректуре и не допущен к выходу за то, что в нем был описан крестный ход.[280]

«Братские речи» повествовали об ограблении священника с. Шороховки. Тамбовской епархии. Подробности — обычные для тех дней: четыре грабителя в солдатских шинелях, избиение священника, тщательный обыск в доме, «реквизиция» денег и платья. Тревога была поднята своевременно, в селе происходил как раз мирской сход, и тем не менее грабители безнаказанно скрылись, оставив семью священника без денег и совершенно раздетую.[281]

Трагичные события произошли в Уфимской епархии.

Вблизи города Уфы приютился небольшой Одигитриевский мужской монастырь.

Революционные события достигли и его Монастырь разгромили, разгромили в буквальном смысле этого слова. Монастырский храм осквернили. Стены рубили, разламывали, окна выбили, иконы превратили в щепы и даже измазали нечистотами. Святой престол один святотатец взял к себе в дом, и место Трапезы Господней превратил в обеденный стол.[282]

Раскаяния среди «воров и разбойников» не было видно, святотатство продолжалось. Хотя «широка заповедь Господня зело» о любви, но «не без ума же носят меч духовный и преосвященнейшие владыки — епископы», — говорилось в заметке по этому поводу.

Надо было произвести суд духовный, надо было анафематствовать упорных и дерзких кощунников и святотатцев, надо было пресекать это великое зло «Мы должны прощать своих врагов, но не Божиих».[283]

К чести Уфимского епископа Андрея надо сказать, что, узнав о происходившем в г. Уфе погроме, он обратился к своей пастве с посланием, в котором, между прочим, писал:

«Я не могу и не имею права, как епископ, молчать, оставлять грабителей без церковного наказания. Всякий грабитель есть оскорбитель Святой Церкви, и Церковь на два года отлучает его от святого своего общения, по священным канонам. Поэтому и я, как епископ Церкви Уфимской, по данной мне от Господа Иисуса Христа власти вязать и решить грехи человеческие, настоящим посланием своим определяю и объявляю: все воры и грабители, носящие христианское имя и участвовавшие в погроме храмов г. Уфы, отлучаются от святого Причастия на два года.».[284]

Сельский исполнительный комитет хутора «Осечи», Конотопского уезда Черниговской епархии требовал роспуска соседнего монастыря. Сельский исполнительный комитет с. Оболнья, Кролевецкого уезда, самовольно поставил сторожей на хуторе Зубковщине, принадлежащем Рыхловскому монастырю, и не позволил вывести из хутора сельскохозяйственные продукты, необходимые для жизни монахов.[285]

В применении репрессий по отношению к духовенству Совдепы на местах часто практиковали пожизненную ссылку, хотя «такая мера не предусмотрена ни одним декретом».[286]

В виде особой кары священнослужители принудительно привлекались к «трудовой повинности» в виде очищения отхожих мест, улиц, базарных площадей и других черных работ.[287]

«Кронштадские известия» сообщали (перепечатка — в «Новом Луче») о том, что православных священнослужителей исполком совета рабочих и солдатских депутатов привлекает к совершенно неподходящей их положению «милицейской» службе.[288]

С ревностью не по разуму, сломя голову, большевики бросились на путь таких «церковных реформ», которые как будто нарочно задевали и оскорбляли религиозные чувства верующих.

Издевательства доходили до того, что в Новгородской губернии, например, у сестер Валдайского Коротского женского монастыря под угрозой выселения из монастыря требовали подписи о вступлении их в местную организацию РКП (Российской коммунистической партии).[289]

В Новгородском уезде советские «психолухи» изобрели неповторимую форму давления на неугодных. В церкви Десятинского монастыря они устроили резиденцию ГУБЧКа и (через тонкую перегородку) помещение для арестованных.[290]Представляете, какую симфонию пыток слушали круглые сутки арестованные священнослужители Новгородского уезда?!

Происходившая в первые послереволюционные годы анархия сопровождалась взрывами необычайной классовой вражды, с крайней ненавистью ко всем, стоящим выше и лучше обеспеченным (хотя бы это было добыто исключительно собственным умом и трудом), со стремлением ко все большему захвату материальных благ. Многие вопиющие недостатки прежнего государственного строя возбудили в народе жажду лучшего. Но вместо чистой воды жаждущие бросились пить напиток, омрачавший разум и совесть.[291]

Характерную черту этого духа составляло стремление к благам века сего, особенно материальным, с пренебрежением и даже явным отрицанием стремлений к жизни с более широким горизонтом, не замыкающейся пределами вещественного мира, но имеющей своим центром и целью что–то высшее.

Такой узкий взгляд на жизнь, как правило, сопровождается возвышением себя в собственном мнении и крайней нетерпимостью к людям с более широким кругозором. Всему, что недоступно их пониманию, такие «революционеры» отказывают в праве на существование и стараются уничтожать в окружающем мире.

Проникновение этого духа в народные массы вызвало крайнее проявление зависти, злобы и алчности. Из этих человеческих страстей в России образовался как бы огромный костер, на котором погибло множество людей, совершенно неповинных и без всякой пользы для народа. Кроме того, в первые полгода советской власти погибло имущества на более, чем миллиард рублей. В этот же костер было брошено духовенство и все церковное имущество.

Газеты старались оправдывать действия тех, кто занял места правителей России, вбивали в голову народа крайне невежественную и совершенно затасканную к тому времени в Европе мысль, что религия выдумана попами и поддерживается духовенством в корыстных целях. В результате эксплуатации народа духовенством, будто бы, и появилось все церковное имущество, которое, как награбленное у народа, декрет и возвращает народу.

Какое огромное искушение представляли подобные мысли для людей, охваченных классовой ненавистью и алчностью! Чтобы оградить народную душу, необходимо было напомнить, что представляет собой в действительности христианская религия: Она дана Христом Спасителем, Который «не имел, где преклонить голову», заповедал любить ближнего, «как самого себя» и положил душу Свою «за спасение людей».

А Апостолы! Только слепая злоба против христианства может видеть корысть в их служении, наполненном преследованиями, мучениями и насильственной смертью. Вспомним таких великих представителей Церкви, как св. Игнатий Богоносец или св. Иоанн Златоуст, лишенный за обличение византийской императрицы места Константинопольского архиепископа и отправленный в ссылку?

А тысячи других! Что же, и они проповедовали христианство и руководили народом, чтобы наживаться и после смерти своей пользоваться доходами с церковного имущества?

Нелепо и просто смешно оправдание декрета тем, что религия, мол, лишь удобное средство в руках корыстных попов. А русское духовенство! Кто не преклонится перед силой духа св. митрополита Филиппа, открыто указавшего свирепому Иоанну Грозному на вред для государства опричников и за это задушенного ими. Кто, знакомый с историей, не знает самоотверженной деятельности патриарха Гермогена? В смутное время Русской истории он сумел освежить в русском народе церковное самосознание и только благодаря этому Россия, тесно связанная тогда с Церковью, была спасена, — патриарх поплатился за это жизнью.

Как могли и могут большевики и прислуживающая им печать обвинять в корыстолюбии таких людей, изображать каким–то воплощением корыстолюбия все духовенство на протяжении всех 2000 лет?

Но разъяснить все это у Церкви возможности не было. В первые же месяцы после революции церковная печать прекратила свое существование. И жесточайший террор принял всероссийский размах.

1918. № 2. с. 102–104.