Антанас Мацейна (1908-1987) - безусловно, один из самых значительных философов Литвы. Создатель ори­гинальной философской системы, он, однако, никогда не смотрел на занятия философией как на профессию. В письме к сыну от 4 декабря 1978 г. он писал: «Филосо­фия сочетается со всякой профессией, ибо сама она не является профессией. Только древние софисты и „про­фессора" нынешней философии превратили философию в профессию. На самом деле философия — это человече­ское состояние». Что касается А. Мацейны, то в этом со­стоянии он пребывал всю жизнь, стремясь создатьсвою,самобытную философию. Главными вехами на пути к этой цели были: учеба в семинарии, где он провел пять лет, учеба на теолого-философском факультете Каунас­ского университета им. Витаутаса Великого, а также — в университетах Лувена, Фрибурга (Швейцария), Страсбур­га и Брюсселя. Обучение в семинарии, как он позже при­знавался, оставило глубокий след в его мирововоззрении, хотя ни священником, ни богословом в привычном смыс­ле этого слова он не стал. Учился Мацейна всю жизнь: и тогда, когда уже преподавал в своем же университете ме­тодику научной работы, философию культуры и историю педагогики, и позже, когда, навсегда покинув в 1944 г. родину, вел курсы во Фрейбургском (Германия) и Мюн- стерском университетах по русской философии, духовной истории Восточной Европы, философии религии. По его собственному признанию, он относительно долгое вре­мя преподавал «не свою, а чужую философию религии — Ф. Достоевского, Вл. Соловьева, Н. Бердяева»[1], ибо не мог найти собственного «философского пути к Богу». Лишь с 1966 г. Мацейна приступил к чтению лекций на основе собственной философии, все более утверждаясь как религиозный философ.

Сам Мацейна не причислял себя к какой-либо школе и не считал себя философом-ученым. Не отрицая суще­ствования науки, выстраивающейся вокруг философии, равно как и наук, исследующих искусства, он остро чув­ствовал всю разницу между ученым, профессионально занимающимся философией, и философом в подлин­ном смысле слова. Свою собственную преподаватель­скую деятельность Мацейна, кстати, относил к разряду профессионально-исследовательской. Что же касается самой философии, то, по мысли Мацейны, «философ философию[...] творит,в то время как ученый ее, уже созданную,исследует.Творить, если мы говорим о фило­софии, означает по-новому мыслить или, на мой взгляд, по-новому интерпретировать сущее. Исследовать же означает анализировать философское явление таким, ка­кое оно есть или было. [...] Моя философия — это всегда мои воззрения, а не чужая теория или система [...] Лич­ный характер философии делает философа всегда субъ­ективным, а это в корне противоречит исследованию, ибо исследование на том и держится, что по возможности является объективным, следовательно, говорит то, что говорит сам исследуемый предмет». Не считая филосо­фию наукой, Мацейна не видел возможности говорить и о методе философии: «Метод может иметь и имеет толькофилософия как наука,где исследование, как и во всякой другой науке, основной способ познания. Говорить же о методефилософии— все равно, что говорить о методе поэ­зии, живописи, музыки [...] Это означало бынаучитьбыть философом, ибо всякий метод можно изучить. А научить философии означало бы то же самое, что и научить быть поэтом, художником, композитором». Определяя фило­софию как интерпретацию и мысля человека как «одно­кратное» неповторимое существо, Мацейна и на всякую философскую мысль смотрел как на феномен неповтори­мый и «однократный», хотя, может быть, в чем-то схожий с интерпретациями других философствующих.

Перу зрелого Мацейны принадлежит более 20 книг, множество статей, которые он публиковал на родине и за границей, два поэтических сборника - «Gruodas» («Из­морозь», 1965) и «Ir niekad ne namolei» («И никогда до­мой», 1981). Философ и поэт в Мацейне слиты воедино. Поэтому думается, что, когда мы говорим о философе Мацейне, нельзя забывать и о поэте Мацейне[2]. «Жажда писать стихи пробудилась во мне как раз в то время, ког­да я начал понемногу самостоятельно философствовать [... ] И если сейчас утверждаю, что между философией и поэзией есть глубокая внутренняя связь, то это утверж­дение не отвлеченная теория, но живое личное пережива­ние [...] Я благодарен поэзии за то, что она охраняет мое мышление от догматизма. Возможно, потому и пришел к выводу, что философия - это интерпретация [... ] В ин­терпретации догм нет и быть не может: интерпретация допускает рядом с собой даже свою противоположность, чего не допускают ни исследование, ни вероучение».

Однако в первую очередь Мацейна был не поэтом, а религиозным философом и богословом, правда, послед­ним только в том смысле, который он для себя обозначил, определив теологию «какразговор о Боге»,— и всю жизнь вел этот «разговор» об Обоснователе человеческого бы­тия. Главная задача, которую Мацейна поставил перед собой, — «в экзистенции открыть трансценденцию», ре­шалась им всю жизнь и мучительно переживалась. Ра­дость открытия сменялась страданием от того, что реше­ние ускользало, порождая все новые и новые вопросы. Но философия и есть, по словам Мацейны, состояние вопро­шающего человека, а вопрошающий всегда страдает, ибо, в отличие от Творца, подлинным знанием не обладает.

«Свою» философию Мацейна «творил» всю жизнь. Это был нелегкий труд, но философия (как и вера), го­ворил он, всегда связана и с личными усилиями, и с лич­ным риском и не имеет ничего общего с догмами, кото­рые мы принимаем (или не принимаем), не спрашивая и потому ничем не рискуя. «Для меня вера - страшный риск», - писал Мацейна. Возможно, именно поэтому свою первую трилогию Мацейна озаглавил «Cor inquietum» («Смятенное сердце»). В трилогию вошли: «Didysis inkvizitorius» («Великий инквизитор», на лит. яз. - 1946, на нем яз. - 1952) — интерпретация знаменитой леген­ды Ф. Достоевского; «Jobo drama» («Драма Иова» — 1950); «Nieksybes paslaptys» («Тайна беззакония», 1955 - на нем. яз, на лит. яз. — 1964) — в основу этого произведения, ис­следующего природу зла, легла «Краткая повесть об анти­христе» Вл. Соловьева[3]. Вторую трилогию составляют чисто богословские произведения: «Saules giesme» («Песнь солнца» - 1954), посвященная жизни и деятельности Франциска Ассизского; «Didzioji Padejeja» («Великая По­мощница» — 1958), осмысляющая жизнь и деятельность Девы Марии, и «Dievo Avinelis» («Агнец Божий» — 1966). Последняя книга, по словам автора, была написана «лю­бящим сердцем». В ней он обращается к православной концепции Христа, которая была близка ему[4]. Третью трилогию составляют — «Baznycia ir pasaulis» («Церковь и мир» — 1970); «Didieji dabarties klausimai» («Великие во­просы современности» — 1971); и «Krikscionis pasaulyje» («Христианин в мире» — 1973-1974). К наиболее значи­тельным произведениям А. Мацейны следует отнести пер­вый том «Religijos filosofija» («Философия религии» — 1976; второй том он не успел написать) и «Filosofijos kilme ir prasme» («Происхождение и смысл философии» - 1978). Последнее по замыслу автора должно было стать обосно­ванием философии религии, однако, по существу, ста­ло последовательным изложением философских взгля­дов самого автора. Здесь же следует упомянуть и особо ценимое А. Мацейной, одно из последних его произведе­ний, - «Dievas ir laisve» («Бог и свобода» — 1985), издан­ное в Чикаго. Это небольшое по объему сочинение со­стоит из двух частей: 1. «Концепция свободы», насчиты­вающая три главы, и 2. «Осуществление свободы», со­стоящая из шести глав; объем произведения — 6 авторских листов (150 стр.).

Перевод с литовского языка осуществлен членом Союза писателей Литвы Т. Ф. Мацейнене (девичья фами­лия Корнеева), которая перевела трилогию Мацейны «Cor inquietum» — «Смятенное сердце» и его богословский труд «Dievo Avinelis» («Агнец Божий»),

Хочется надеяться, что предлагаемое читателю фи­лософское сочинение «Бог и свобода» Антанаса Мацей- ны заинтересует российского читателя, тем более что рассматриваемая философом проблема свободы с те­чением времени становится, как представляется, все более актуальной. Актуальность проблемы приводит к необходимости обсуждать ее на языке, доступном чи­тателю. Именно таким языком владел философ А. Ма- цейна, что не так часто встречается среди философов современности. Не считая философию наукой, Мацей- на, естественно, избегал терминов, ибо термины, по его мнению, язык ученых. Правда, полностью обой­тись без терминов невозможно и в философии. Однако Мацейна, употребляя такие слова, как «трансценден- ция», «субъект», «субстанция», отмечал, что эти слова в философии всего лишь вспомогательные — не главные. А главные находятся тогда, «когда личным философским усилием» мы поднимаем из недр языка «таящиеся тамжи­выефилософские содержания». Произнося эти главные живые слова, мы «словно голыми руками прикасаемся к тому, что более всего заботит философию, - к самому бытию»[5]. Философский язык Мацейны - живой язык, а живой язык всегда понятен. И чем богаче и доступнее этот язык, тем понятнее становитсяпо-своемуосмысляемый предмет и, более того, тем нужнее сама философия.

Татьяна Мацейнене

Вильнюс, 2008 г.