Самый первый «другой», в пространстве которого мы «бываем», этомирв смысле нас окружающей природы. И хотя утверждение экзистенциональной философии, что мы „бываем" как вброшенные в мир, означает скорее со­стояние(как«бываем»), нежели место нашего обитания(где«бываем»), все же изречение «бытие-в-мире —in-der- Welt-Sein»(M. Хайдеггер) определяет наше положение очень ясно: мы «бываем» среди предметов, с предметами, в предметах: мы определены для них, с ними связаны, зависимы от них, так что наше бытие в мире приобрета­ет пространственный характер, который М. Хайдеггер определяет словом «близость»: «В человеке сокрыта сущ­ностная склонность к близости(auf Nahe)»[47].Однако это состояние мы не сами выбрали: мы в него посланы или, как сказал бы Хайдеггер, «вброшены»(geworfen).Поэтому наша проблема заключается не в том, как высвободиться из этого положения (платонизм), но как, оставаясь и «бы­вая» в нем, осуществлять свою свободу. Ибо быть в мире и «быть» свободным - противоположности, исключающие друг друга.

Ведь что такое «мир»? Глубоко, хотя и по-марксистски мыслящий русский философ Г. Плеханов назвал мир «темным царством физической необходимости»[48]и в этой фразе выразил реальный способ существования мира:мир существует по принципу слепой необходимости.Необходи­мость управляет всеми действиями природы, всеми со­бытиями в ней, всем ее развитием. Даже и сам человек, насколько он есть создание природы, подчинен необхо­димости и существует в этом «темном царстве». Законы природы, будучи независимы от нашего сознания и воли, действуют слепо как первобытные силы, не учитывая на­шего желания или стремления. «Величайшим чудом не­обходимости, - веско замечает П. Вуст, — является то, что она не знает никакого „Я" и никакого „Ты", а только — общую и единственную мировую волю — Это(das Es)»[49].Природа есть пространство необходимости, и в этом про­странстве нам - как свободе и свободу осуществляющим существам — приходиться «бывать». Но ведь необходи­мость есть противоположность свободы: кто действует необходимо, тот само собой действует и не свободно. Так каким же образом мы можем осуществлять свободу в пространстве, которое предрешено не-свободой? Какой смысл говорить о свободе человека в связи с природой как с пространством необходимости?

Обычно предполагается, что свобода исключает не­обходимость: человек свободен, только преодолев не­обходимость. Свобода есть «преодоление природы» (П. Вуст). Но как такое возможно? Ведь человек не мо­жет ни изменить природных сил, которые действуют по принципу необходимости, ни их уничтожить. Так как же можно говорить о преодолении необходимости, что­бы осуществилась свобода? Утверждение К. Маркса, что подлинное царство свободы может расцвести только в царстве необходимости как на своей основе[50], представ­ляется чисто риторическим. Однако, с другой стороны, человек не может оставить «мир» как природу: оставить «мир» означало бы умереть. Природа — это самая первая и самая широкая среда обитания человека. Так если в ней действует необходимость как господствующий принцип, то кажется, что человек, «бывая» в мире, не может даже и мечтать об осуществлении своей свободы. Ибо своей сле­пой закономерностью необходимость уничтожает всякое наше стремление к свободе. Но все-таки: разве прогресс культуры — науки и техники — не делает человека все более и более свободным? Разве современный цивили­зованный человек не свободнее первобытного охотника или собирателя трав? Никто не может отрицать, что при­родой управляет необходимость. Но никто не может от­рицать и того, что человек в процессе истории постоянно высвобождается из этой природной необходимости. Так где же найти выход из этого затруднительного двойствен­ного положения?

Гегель этот выход виделв познаниинеобходимости, поэтому определил свободу как «познанную необходи­мость». Приобретение абсолютным духом сознания, по Гегелю, есть его высвобождение или путь к свободе. Но так как абсолютный дух достигает самопознания только в человеке, то только в человеке и осуществляется свобо­да. Последовательно — свободное желание человека тож­дественно желанию абсолютного духа. Желание же абсо­лютного духа есть необходимость его природы. Абсолют­ная свобода и абсолютная нобходимость есть одно и то же. Вывод: человек поступает свободно тогда, когда осознает эту необходимость и действует по ее требованию. Таким образом, свобода есть «познанная необходимость». Мы не свободны до тех пор, пока необходимость лежит по ту сторону света нашего сознания, следовательно, пока она слепа. Когда же она освещается нашим сознанием, она превращается в свободу.

Понятно, что гегелевская концепция свободы слиш­ком платоновская, а именно: подчиниться тому, что по своему идеалу правильно, как об этом писал Платон в своем сочинении «Politeia» (ср.: 500С-501А; 514A-518D: параболла пещеры). Сущностные черты этой концепции находим и в христианской этике, в которой платоновский идеал заменен волей Бога или законом Божьим: подчи­ниться ему - значит быть свободным; противиться — зна­чит отдать себя в рабство, не замечая, что и подчиниться, и отдать себя в рабство можно только тогда, когда тыуже свободен.То же самое мы замечаем и в категорическом им­перативе Канта, который содержит требование поступать так, чтобы мое поведение могло бы стать общим законом человечества, ибо только такое поведение нравственно оправданно и потому свободно. Во всех этих концепциях личностное самоопределение подчинено общему закону, а тем самым и необходимости — онтологической (Гегель) или этической (христианство, Кант); везде здесь свобода является осуществлением общего закона в бытии лично­сти. Личность как субъект свободы здесь нигде не акцен­тируется; она нигде не проявляет свою абсолютную воз­можность самоопределения.

Но главное в этих концепциях то, что они даже при­близительно не освещают отношения свободы с природой как пространством необходимости. Можно согласиться с Гегелем, что природа, будучи диалектической противо­положностью духа, не имеет познающего сознания, поэ­тому слепа и тем самым не свободна. Однако что же дает человеку его собственное сознание, когда он сталкива­ется с природной необходимостью? Какое значение для моей свободы имеет, скажем, знание закона притяжения? И как я могу осуществлять свою свободу, оказавшись в сфере действия этого закона? Значение познания необхо­димости для свободы пытается объяснить П. Вуст на весь­ма характерном примере. Говоря о различии природы и духа, он спрашивает: «Свободна ли природа? Свободен ли камень, падающий на землю?» И здесь же он по-гегелевски отвечает: «Он был бы свободен, если бы знал, что падает. Но он падает по закону притяжения, не зная этого закона, и потому слепо ему подчиняясь»[51]. Однако действительно ли камень был бы свободным, если бы он осознавал свое падение и его необходимость? Ответ дает другой парал­лельный пример, именно: летчик выпрыгивающий из са­молета, парашют которого не раскрылся. Камень и летчик падают по тому же самому закону притяжения. Для обоих объективная необходимость одинакова. Различие лишь в том, что камень не осознает этой необходимости и даже не знает, что падает. Летчик же знает, что падает, почему падает и чем это падение закончится. Однако если бы это знание сделало бы летчика свободным, тогда свобода озна­чала бы не что другое, как примирение со своей судьбой и поэтому была бы чисто пассивным принятием необходи­мости. Тогда мы сказали бы, что летчик «свободно разбил­ся». И тогда свобода была бы не осознанием необходимо­сти, а только ее претерпением, таким же, как претерпение холода или жары при определенных обстоятельствах, на­пример, в дороге; мы должны это вытерпеть, ибо не можем ничего сделать, что могло бы хоть как-то изменить данное положение — это как с тем падающим летчиком, который не может изменить своего положения.

Но как раз это пассивное принятие и претерпение необходимости никак не отвечает на наш вопрос, каким образом человек становится свободным в пространстве необходимости. Ибо примирение с необходимостью от­нюдь не означает осуществления своей свободы, так как в безвыходном положении нами управляет необходи­мость, а не мы ею. В таком положении принятие необхо­димости или ее непринятие - это всего лишь этически- психологическое действие, которое не меняет реального нашего положения и никак не выявляет нашу свободу. Бу­дет ли падающий с нераскрывшимся парашютом летчик осознавать свое положение или вовсе утратит сознание, результат его падения будет всегда одинаков. Выпрыгнув­ший из самолета летчик свободен не тогда, когда знает, что он падает, и смиряется со своим положением, но тог­да, когда его парашютраскрывается.Ибо только раскрыв­шийся парашют осуществляет желание летчика. Ведь что такое парашют? Это объективированное противоположе­ние двух природных сил — земного притяжения и сопро­тивляемости воздуха. Без земного притяжения летчик во­обще не смог бы спуститься вниз. Без сопротивляемости воздуха он, спускаясь, разбился бы насмерть. И только тогда, когда человек соединяет эти две природные силы так, что земное притяжение по его желанию подчиняется сопротивляемости воздуха, летчик может спокойно вы­прыгнуть из самолета и спускаться вниз. Только тогда он свободен по отношению к необходимости притяжения. Вне сомнения, эта свобода требует познания этих двух сил. Однако их познание не является пассивным приня­тием необходимости, ноактивным ее преобразованием.Человек не может уничтожить необходимость ни в каком случае: когда летчик спускается вниз, земное притяже­ние действует так же, как и действовало, и только это его действие позволяет летчику спускаться. Однако парашют делает действие притяжения соответствующим желанию человека, именно: спускаясь, не разбиться насмерть и не покалечиться. Это означает: не субъективное познание необходимости делает человека свободным по отноше­нию к природе, но ведомое знаниемдействование:преоб­разование необходимости согласно воле человека. Путь к свободе в природном мире идет через действование чело­века по овладеванию этим миром.

Однако именно здесь надо отметить, что необходи­мость как раз и образует основу для осуществления сво­бодыв мире.Г. Плеханов, которого мы уже упоминали, замечает, что «свобода невозможна без необходимости»[52]. На первый взгляд это его утверждение кажется несколько странным. Ведь разве свобода не есть преодоление необ­ходимости и даже ее трансформация? Однако Плеханов обосновывает свое утверждение определенным силло­гизмом, который действительно соответствует нашему пониманию свободы как отношения с природным ми­ром. Звенья этого силлогизма: 1.Свобода требует, что­бы мы были уверены в последствиях наших действий.Если нет уверенности, нет и свободы. Свободно управлять ма­шиной мы можем только тогда, когда уверены в том, что рулевое управление будет действовать так, как положено. Если мы не уверены в действии рулевого управления, мы в автомобиле не будем свободны. 2.В действии предмета мы уверены только тогда, когда заранее предвидим послед­ствия его действия.Предвидение или познание относится к структуре свободы. Ибо до тех пор, пока мы не познаем, как предмет действует, мы не можем проявлять свою сво­боду по отношению к данному предмету. 3.Предвидеть последствия действия предмета можно только тогда, когда предмет действует необходимо.Если бы действие предмета было бы свободным или только случайным, мы не знали бы, действительно ли последует ожидаемый результат. И это незнание уничтожило бы нашу свободу. Если бы мы, сев в машину, не знали, что при повороте руля вправо и сама машина повернет направо, а не нале­во, мы в такой движущийся предмет и вовсе не сели бы[53]. Короче говоря,уверенностьв последствиях действия природы есть предпосылка свободы;предвидениепо­следствий — предпосылка уверенности;необходимостьдействия природы - предпосылка предвидения. Именно так образуется взаимосвязь между свободой и необходи­мостью в мире. Свобода в мире может осуществляться, только основываясь на действующей в нем необходимо­сти.Мы можем быть свободными только в таком мире, который сам не свободен.Свобода отнюдь не отрицает необходимости; напротив — она ее требует и основыва­ется на ней. Таким образом на основе необходимости и вырастает «царство свободы» (К. Маркс). Человек под­чиняет себе природу тем, что он придает необходимо­сти новое направление и вносит в нее новый смысл. Это становится возможным только при познании законов необходимости. Познанная необходимость есть предпо­сылка свободы, а преобразованная необходимость есть действительность свободы.

Эту, человеком преобразованную и наделенную смыслом, необходимость мы называем культурой. Так как человек не имеет отдельной среды существования - такую среду имеет только животное — он открыт все­му миру. Поэтому и его деятельность распространяется на всю природу. Человек преобразовывает необходи­мость и придает ей смысл везде и всюду, где только с ней сталкивается. А сталкивается он с ней на каждом шагу, таким образом культура или преобразованная не­обходимость становится подлинной средой существо­вания человека. Культура охватывает все пространство бытия человека, постепенно углубляя и расширяя его. Человек пытается проникнуть не только в космическое пространство, но и в саму структуру материи. Таким образом создание культуры становится процессом во времени, или историей. Овладение необходимостью не есть обособленное, скоротечное действие, но — исто­рический процесс, идущий из поколения в поколение, Достижения которого становятся общим наследием че­ловечества.

Последовательно — осуществление свободы в мире становится непрерывным процессом.История человече­ства есть история его свободы;это история борьбы чело­века с природой, необходимость которой он подчиняет своей воле. Мир как участник осуществления свободы никогда не уходит из пространства существования чело­века. Подчиняясь человеку, он начинает действовать так, как того хочет человек. Чем глубже человек познает необ­ходимость мира и чем успешнее он ее преобразовывает и наполняет смыслом, тем свободнее становится и он сам. В культуре согласовываются самые большие противополож­ности, именно: свобода и необходимость; они приходят в соответствие потому, что здесь необходимость несет сво­боду, предоставляя ей реальную опору и заметно ее осу­ществляя; здесь свобода преобразовывает необходимость, придавая ей новое направление и смысл. В культуре необ­ходимость перестает бытьслепой:она прозревает, ибо об­ретает цель для своей деятельности. Свобода же в культуре перестает бытьабстрактной,обретая зримую и конкрет­ную форму в проявлениях повседневности. Без культуры необходимость мира так и оставалась бы бесцельной и ли­шенной смысла, а свобода была бы всего лишьвозмож­ностьюсамоопределения без конкретного самоопределе­ния. Только в культуре необходимость обретает смысл, а свобода — зримую форму.

И вдруг нам становится понятным, почему свобода естьрелигиознаякатегория. Свобода связана с религией не только своей сущностью как основой человека, по­зволяющей ему быть «Ты» Бога, но и своим осуществле­нием как распространением в мире действования Бога. Ведь мир как пространство необходимости обретает смысл и цель только в пространстве свободы или куль­туре. Не тронутый культурой, он существует по слепой необходимости и поэтому не стремится ни к какой цели и ни к какому смыслу, ибо понятия «необходимость» и «цель» противоположны: кто действует необходимо, тот действует без цели, а тем самым и без смысла. Все действия природы, даже если бы они были на удивле­ние закономерны,сами в себебесцельны и бессмыс­ленны. Телеология (или целесообразность) природы, сконструированная мыслителями главным образом в христианский период истории, порочна потому, что приписываемая природе цель никогда ею не достигает­ся. Гибель, господствующая не только в жизненной, но и в материальной сфере, превращает всякую телеоло­гию или в бессмысленный круг (в мышлении индийцев и греков), где все бесконечно и бесцельно повторяется, или во всеобщее крушение (в христианском мышлении), где в прах превращается всякая достигаемая цель и вся­кий смысл:эсхатология является противницей телеоло­гии уже по самому своему понятию, ибо здесь „ коней," (eschaton) приходит не из мира, как осуществленная в нем цель, а сверху — как вмешательство Бога-Судьи в миро­вой процесс и его прекращение.Таким образом, мир, отде­ленный от человека — от его свободы и его культуры, - остается замкнутым в своей закономерности; его можно лишь научно изучать, но не философски мыслить. Необ­ходимость в себе не есть объект философии, ибо она не поддается интерпретации; необходимость можно лишь исследовать. Однако это не является ни задачей фило­софии, ни ее возможностью. И здесь кроется причина того, почему ранее весьма любимая «космология» сегод­ня как философская дисциплина утратила всякий к себе интерес. Мир без человека может быть только объектом науки.

Однако в свете философии религии связь свободы с необходимостью приобретает особое значение. Эта связь раскрывает, что человек как творение Бога не может быть мыслим отдельно от мира, а мир - отдельно от че­ловека; что между человеком и миром имеется внутрен­нее соответствие, возникшее из божественного сотво­рения. Ибо творением Бога является не только человек как Я-существо, но и мир как пространство «бывания» этого существа. Эти творения, мыслимые отдельно друг от друга, настолько разъединяются, что оба становятся бессмысленными. Мир, управляемый необходимостью, делаетсябесцельным,ибо необходимость слепа. Чело­век, мыслимый отдельно от мира, делаетсябессильным,ибо не имеет объекта для воплощения своей свободы. Без мира эта абсолютно собственная возможность или готовность придать самому себе форму остается лишь чистой волей, нигде и ни в чем не воплощенной, даже и в самом человеке. Таким образом человеку нужна куль­тура и для формирования самого себя. Человек, мысли­мый отдельно от мира, - это всего лишь платоновская идея, в которой нет даже личностных черт, что лишает наше существование хоть какого-то света. Г. Марсель за­мечает, что «мыслить дух означает мыслить свободу; же­лать быть духом означает хотеть быть и проявляться сво­бодой»; однако здесь же он добавляет, что это возможно «только в связи с миром, в котором все можно прояснить(explicable),ибо все здесь причинно(cause);в этом смысле свобода абсолютно связана(implique)с необходимостью»[54]. Поэтому только тогда, когда мы человека «поселяем» в мире, то есть когда его свободу соединяем с необходи­мостью мира, мир преодолевает бессмысленное состоя­ние круга, приобретая направление, которое ему придает человек, а сам человек находит основание для того, что­бы сделать свою свободу зримой, чтобы она не оставалась всего лишь идеальным стремлением. Человек как осмыс- литель мира и мир как пространство, в которое человек вкладывает смысл, и есть та связь, которая эти творения Бога соединяет в такое неразрывное единство, что здесь действительно надо говорить только о двух дополняющих друг друга сторонах одного и того же творения.

Это свидетельствует о том, что человек и мир предназначены друг для друга. Человеческое суще­ствование в мире не есть пребывание в пещере — как его пытался интерпретировать Платон; это даже и не существование в «долине слез» — интерпретация хри­стианской аскетики, еще не забывшей платонизма и отчасти манихеизма.Бытие человека в мире есть по- сланничество- своим творчеством или культурой че­ловек должен осуществлять свою свободу и вместе с этим творить свое «лицо», становясь целью и смыс­лом мира. Создавать культуру означает нечто большее, нежели только сохраниться, избегая опасности быть уничтоженным более сильными животными. Создавать культуру означает проявлять свое собственное бытие как свободу в пространстве необходимости, перенося ее на новый уровень ее же существования. Необходи­мость, сокрытая в творениях культуры, не слепа и по­тому не бессмысленна. А то, что имеет смысл, имеет и ценность. Создавать культуру означает переносить мир в измерение ценности.

Но если свобода есть основа отношения человека с Богом, или религия, то проявление свободы способом создания культуры тем самым означает и углубление это­го отношения.Создание культуры в своей сущности рели­гиозно.Творением культуры человек осуществляет свое существование как свободу и этим отвечает на любовь Бо­жью, воплощенную в Его существе. Возможно, что мно­гие творцы культуры не осознают религиозного характе­ра своего творчества так же, как и общество, которое в течение долгих веков не осознало безусловной ценности личности и нерушимости ее прав. На протяжении долгих веков людей продавали, и все еще существуют «выстав­ленные на продажу» творения культуры, то есть психо­логически - произведения полностью профанированной культуры. Человек может искаженно понимать как самого себя, так и свою деятельность. Однако этот искаженный взгляд всегда поверхностен и потому ложен. Кто в состоя­нии проникнуть через завесы профанации и прагматизма, тот увидит подлинную основу культурного творчества во всей ее религиозной глубине. Поэтому философия ре­лигии пытается раздвинуть эти завесы и извлечь на свет сознания отношение необходимости со свободой как с состоянием человека в мире, имея в виду его посланни­ческую миссию. Человек как «Ты» Бога принадлежитемуне только в «одиночке» (мистицизм) своей души, но и в зримом пространстве своего бытия или в мире. Преоб­разовывая это пространство в соответствии со своей сво­бодой, человек придает ему смысл и таким образом пред­стает перед миром как «Ты» Бога, которое несет любовь в слепую необходимость. Ибосмысл есть проявление любви.Там, где нет смысла, там нет и любви (например, в при­роде); любить означает придавать смысл. Поэтому фило­софия религии и интерпретирует культуру как проявление любви человека к Богу, или, точнее говоря, как перенос любви Божьей в пространство природной необходимости. Своим творчеством человек продолжает божественное творение как деяние любви и таким способом довершает мир, соединяя его с собой как с Божьим «Ты».

В свое время прелат Адомас Якштас-Дамбраускас любил цитировать в своих сочинениях двустрочие Юргиса Балтрушайтиса:

Божий мир еще не создан,

Недостроен божий храм[55].

Это двустрочие поэта как раз и указывает на участие человека в божественном творчестве. И действительно, если мир не есть чистое (?) бытие как таковое (es.se), как пытался его понять Парменид, а скорее постоянное ста­новление(Fieri),как его объяснял Гераклит, то это станов­ление должно иметьзавершение; иначе мир был бы бес­цельным и бессмысленным, ибо становиться бесконечно означает становиться и бессмысленным. И если христи­анская религия, образно говоря, провозглашает, что ко­нец этого становления мира будет «скиния Бога» (гр.Не skenee,лат.Tabernaculum)(ср.: Откр. 21:3), то человек как раз призван и послан ради этой скинии продолжать свое творчество. Поэт прав, говоря о еще не законченном со­творении мира и о недостроенном Божьем храме или о той эсхаталогической скинии. Таким образом человек как творец культуры включается в процесс, завершающий кос­мос, а его творения приобретают эсхаталогическое значе­ние. Осуществлять свою свободу в мире означает двигать его к этой божественной скинии.