<до мая 1917 г.>

В СУМЕРКАХ НАШЕГО БЫТИЯ

Начиная с декабристов и знаменитого умницы Ал. Ив. Грибоедова, русские только и делали, что отказывались от земли своей.

— Это земля пустая и ничего не родит.

— Это страна бесталанная.

Немцы пришли и взяли ее.

Вдруг все закричали:

— Как они смеют??!!

Но уже слишком поздно.

«Мы бы и не смели, давы нас осмелили».

Единственный в истории случай, — единственный вообще в истории всемирной образованности, где образованный класс населения передал свой народ и целую страну под иноземное иго. Хорошо же чувствуют себя, должно быть, Родзянко, Гучков и Милюков, «герои нашего времени».

* * *

<29 мая 1917 г.>

В твоих судьбах, Израиль, разгадывается судьба всего человечества.

…о, Израиль, о, Израиль — если бы тебя мог чему–нибудь научить последний пророк твой, он сказал бы тебе твою судьбу, и последнюю судьбу.

Что ты был призван к величайшему сокровищу истории, к жемчужине — которой никто не находил, и ты один во Вселенной остановился перед нею, задумался о ней, понял ее. И обсудил ее в уме столь же древнем, как и благородном:

что ничто не выше, чем пролить человеку утешение. Всякому человеку и даже всякой твари.

Курице и быку, Соломону и идиоту.

И вот, ты «не сказал об этом слово», а ты приделался к этому делу. Бог вывел тебя к тому, чтобы послужить утешителем роду человеческому. Чтобы утешить того, Когоонболее всего любит. Сказав маленькими и большими буквами, я сказал все о Боге и человеке. Ибо Бог любит человека даже больше, чем себя — и в этом тайна их отношения. В этом–то и родник твоих {стр. 68} напастей. Знаешь ли ты, что слезы твои всегда были бальзамом Творцу. И «несчастья твои» — как «хина от лихорадки».

Кто же больше, кто больше тебя, израиль? Чья лучше судьба? Чья возвышеннее, духовнее, идеальнее? Кто еще такое соделал? Каждого кости надломились бы в этом — одни твои не надломились, и как не сказать «Господь укрепил тебя».

Посмотри: читают ли Александра Македонского, у кого рак? Или о Цезаре — если чахотка? Читают Иова. И то, что Страдалец так страдал — это облило раны всего человечества тою камедью, через которую не чувствуешь боль. Впрочем, и чувствуешь — а видишь в прорезы мук небо.

Ты дал небо всему страждущему

Что же значит Corpus juris civilis Юстиниана перед этим? Эти малые пустяки праздных.

И что значат победы Навуходоносора перед победою Иова?

Смотри: город твой в развалинах. Но все и помнят точно, чей город. Нет страны священнее, и «Вифлием, Назарет, Генисаретское озеро» — строки Песни Песней всемирной географии. Знаешь ли ты еще больше, что «соляной столб, в который обратилась любопытная жена Лота» — драгоценнее рубинов, в которые одеваются красавицы.

И все таково.

Посмотри: Суламифь? «Пастушка», да и такая, которая «виноградника своего не устерегла». Последняя дева. Не чудо ли, не чудо ли культуры и истории, что «не устерегшая своего виноградника» одной фразой этого словооборота вдруг стала выше, священнее, возвышеннее и Андромахи, и Пенелопы, и Дамаянти. Только не выше нашей Ярославны, ибо та также была в горести, унижении и вдова.

И вот ты, Израиль, ты один и еще никто, показал безмерность красоты страдания. Ты соединился с проститутками: и оттого что именно ты, а не другой, соединился с ними — они стали лучше, бриллиантнее всех. Всяких Порций и Корделий.

И ты соединился с болезнью. И воистину — «болезнь больше не бе».

Как Египет: он соединился еще со смертью: и победил смерть (пирамиды, бессмертие души, загробная жизнь).

И соединился с ударами: и «муки» стали «славою». Не в ней ли наш Христос?

И соединился с «поражением»: и смотри — все твои «победители» умерли, а ты остаешься жив.

Не удивительно ли? Не чудо ли? Не есть ли чудо самое житие твое и все страницы исключительной и как не сказать «божественной» или «священной» твоей истории. Прочие народы присоединялись к «великому» и были этим великим велики, т. е. не своим. Ты же имел тайну и назначение присоединиться к «горьким травам» (едят на Пасху евреи): и вот эти–то, эти–то «горькие травы» ты соделал вечным внушением уже «не в смерть», а «в жизнь» человечества.

{стр. 69}

Не удивительно ли? Есть ли у кого подобное? Даже есть ли приблизительное? «Все наоборот», говорит твоя поистине «противу–история»: чем и отрицает она в сущности «всемирную историю» как некоторую мнимость. И чем описывает уже ужас из ужасов или славу из слав: что «история не наоборот», история только «там».

«Там» — где Иов и Лазарь, и наш Христос.

Но ты не понял этого: или не понял особенно теперь. «Иов снял раны и решил показаться в славе».

Вот ты — теперь: кажется «в славе» и на самом деле в тайном презрении у всех. Терпи, Иов, о как хочется сказать — не изменяй же судьбы своей, как она ни тяжела — но даже судьбы священной, единственной — и «для спасения человечества». О, как верно предсказывал это Исайя: что «все народы понесут тебя». Но «понесут как в благоуханном мире» колючку и терн страдания твоего во исцеление всех народов.

29 мая 1917 г.

Просмотрев разные гадости, написанные об евреях 45–ю Нахамкисами, объединенными под редакциею Н. Никольского. Такую ерунду читает «с поучением» Лернер (дал мне почитать).

«Суламифь захотела выйти замуж и назваться превосходительной дамой». Какой ужас. Какой позор. Какое несчастье всему человечеству, — но несчастие ли? Неужели этого не чувствуют сами евреи?

И вот это твоя судьба теперь — в XIX и XX веке.

Позор, позор, позор. Отчего же им ничего Гершензон не подсказал? Зачем купил эту книгу Лернер? Почему Флексер не научил? И неужели мы должны это «простить им», п. ч. у них есть и Суламифь и цимбалы и шапочники и некий чиновник Ковнер, который так любил свою «Единственную» (русская девушка), хотя и изменил ей 101 раз.

Отчего? Отчего? Отчего?

Отчего народ, который так мудр, непременно вываляется и в г..не? И который написал о Валаамовой ослице, сам будет гораздо глупее ослицы.

Ах, Израиль: скажу еще чудо. В ком богатство не было отвратительно: «буржуй — это гадко звучит». И во всех это было гадко. Ты один, и один — ты, умел прославить самую эту гадость, в твоих священных руках даже золото не зачернело. Товит послал взыскать долг к Экбатуну. Какое же чудо. Лег отдохнуть — и сгадила ему птица на глаза. И ослеп он. И вот — слепой банкир — уже святой. И «сын помазал ему печенью рыбы» — и он и исцелился. Тут же Сара, как женился. И банкир + слепота + Сара опять вышли так, что

Да что́ «я», — «я» мое ничто: все человечество плачет и говорит: «припадаю к ногам этого банкира».

{стр. 70}

И вот, я верю — Ротшильд хорош. И к банкиру — нет зависти. Примирены богатство и бедность. Отчего же, отчего в одной литературе вы такие халуи? Неужели это значит, что одна литература включает в себя халуйское существо.

Ах, не могу этого думать, ах, и не хочу этого думать. За твои великие страдания, я хочу, Израиль, тебе и это простить. О, будь благословен, который был благословен в пророках. Ты выплюнул — а я все–таки проглочу и сказку: «Сия горькая трава мне все–таки слаще».

«В издании принимают участие: во «Всемирной истории евреев», тт. I–X: Балабан М., д–р (Львов), Бернфельд С., д–р (Берлин), Блох М., проф. (Познань), Вахштейн Б., д–р (Вена), Вигиницер М. Л. (С. — Петербург), Гессен Ю. (С. — Петербург), Гурлянд А. А. (С. — Петербург), Гутман И., проф. (Будапешт), Гюдеман М., д–р (Вена), Джекобе Дж. (Нью–Йорк), Кан С. (Ним), Касеуто И. (Флоренция), Киттель Р., проф. (Лейпциг), Кракау Эр, проф. (Франкфуртна–М.), Краусс С., проф. (Вена), Кремье А. (Марсель), Либер М., проф. (Париж),…Симонсен Д., проф. (Копенгаген), Хайес Т. П., проф. (Триест),…Браудо А. И. (СПб.), Вермель (Москва)… Коц… Куштнел — не могу больше, не в силах больше: еще человек 20 Нахамкисов.

И вот, «за плату Ротшильдов» сто Нахамкисов напишут нам историю, из которой все узнают, что «мы играли не на цимбалах», а завоевали в Ханаане и у нас были свой Александр Македонский и Козел Отпущения, зато Моисея почти не было или «по крайней мере — это гипотеза».

* * *

5.VII. 1917

МИСТИЦИЗМ, А НЕ ФИЗИОЛОГИЯ ПОЛА

…никем вовсе не замечается, никому неведомо, что совокупление вовсе не необходимо, не физиологично, а — метафизично и мистично Что оно не по «нужно», а «по очарованию» и «можем». И без очарования хотя тоже есть и возможно, но это «случается», есть «редкий случай». Но всегда ему предшествует туман, влюбление.

* * *

<6.VII.1917>

АПОКАЛИПСИС

Георгий Григоровский. Гражданский брак Очерки политики семейного права Выпуск 1 Петроград, 1917 г.

Я знаю, что теперь, когда ломится Россия от предательства и несчастий, — когда лучшие граждане России в слезах и унынии, — совершенно не время говорить о браке; и — даже смешно и преступно. Как не говорю я и про{стр. 71}молчал о кончине доблестнейшего русского философа М. И. Каринского, умершего на 80–летнем году возраста. Потому что, что могила одного человека, когда перед могилой Россия. Пишу же я 6 июля, когда разоблачен Ленин, впрочем в сознании всех русских разоблаченный давно как социалист–революционер, продавший Берлину Россию что–то за 2 000 000 марок Перед такими саванами о браке не говорят. И все же я крупинку скажу, последнюю крупинку. В ученой книге и с цитатами в руках, «как следует по–канонически», Г. Григоровский высказывается за гражданский брак, как за то, после чего, наконец, спадет камень муки с сердца русской семьи. И хотя вся душа возмущается смыслом омерзительного гражданского брака, ибо ниже его и оскорбительнее его ничего не может быть для любящих и возвышенных сердец, но его приходится требовать и о нем кричать и, наконец, его приказать «всероссийскому духовенству» Нет, оно шмыгнуло сейчас под ноги социализма и революции в скуфеечках, в камилавочках и в митрах не без причины и не без исторического основания. Оно всегда было раб, низкий, льстивый, грубый, бесчеловечный, облизывающий пяту ближнего из–за пяти целковых, продающий Христа и всякие «таинства» гораздо дешевле, чем за тридцать серебреников, но не имеющий мужества Иуды — покаяться. Куда, русское духовенство прожило без покаяния и, по–видимому, умрет без покаяния. А так сказать «транспарант прозрачный», что все так и произойдет — имеется в сумме всех веков его отношения к семье русского человека, к семье русского народа. Никогда помещик к своему скоту не относился так мерзко, жестоко, развратно, — как попы к «таинству», заставляя сожительствовать с сумасшедшими, с сифилитиками, с рванью потаскушек и содомитов, с кнутобойцами, с отравителями и убийцами. В «чашу таинства» попы из–за скаредного подлого интереса к целковому вложили всю свою окаянную душеньку, наклали туда тараканов, мышей, слюны, блевотины и предложили вкушать с благоговением, как святыню. Речение в Апокалипсисе о жене блудной, несущей на голове «чашу, наполненную мерзостями блудодеяния ее», и на челе которой написано имя «тайна» — это наши благочестивые попики. «И вот народы плачут и рыдают», — сказано в Апокалипсисе. Все это о них, наших батюшках. О, есть и из них малый остаток праведных, — зажавшихся в пустыни, в уединение, безмолвных, как Серафим Саровский, как Иоанн Кронштадтский. Мир — не без соли. Мир — не без сахара. Не оставляет и не оставит Бог человечества, п. ч. поистине Бог не безумен и поистине Бог не преступен. Сияет солнце и горит луна. Но это — солнце, но это — луна, но это — природа. Это наши милые цветочки, и незабудки, и васильки. Это прекрасная и героическая любовь человеческая, святая, блаженная, трикраты благословенная Богом и, скажем дерзко, — поцелованная Богом. А не «тараканы в чаше таинства», вложенные попиками. И еще наши — уже по откровенной дуроломности своей — все же чище хитрых ксендзов и тупых лютеранских медных лбов, с их архиучеными Гарнаками и придворными проповедниками Штекерами. У нас откровенно: взял целковый — и отходи прочь. Но что–то сделалось, что–то вообще сделалось {стр. 72} с христианством, отчего религия света преобразовалась в религию тьмы — и это сказано, сказано уже в Апокалипсисе. Ибо там сказано, о ужас, — о церкви, о церквах, обо всех христианских церквах! Только в Апокалипсисе ключ к евангельской разгадке, — отчего все сектанты так безумно привязаны к этой книге, хватаются за нее как за последнее спасение, как за якорь в бурю и за крест во тьме. Тут фундамент и всех трясений (революций): ибо раз какой–то Левиафан подземный шевелится — не могут города устоять на месте, и все осыпается, дрожит. Воды — горьки, воды — жизни, и вселенная — бунтуется. Не может мир не реветь ревом нещадным, если в самую–то «душеньку его», чистую и блаженную, положена горькая полынь. Размышляя, что же такое совершилось, я могу как на наименьшее сослаться на следующее: между писаниями Апостола Павла есть ссылка его же, Апостола Павла, на такое послание к жителям какого–то города,которое не сохранилось. Покойный Рцы, славянофил, который между прочим любил особенно Апостола Павла и непрерывно его читал перед смертью, т. е. последние годы перед смертью, сказав мне о «потерянном послании Апостола Павла», — факте совершенно общеизвестном в истории церкви, указал мне на следующее: что это послание бытьпотерянововсе не могло, по множеству и притом самых прилежных, самых любовных списываний не только апостольских, но даже и самомалейше важных писаний древних учителей церкви. А если «потеряно» оно никак не могло быть, то, значит, оно было «истреблено». Как известно, Апостолы Павел и Петр, два самых первенственных Апостола, были в многолетней вражде между собою, по мотивам хотя в общем известным, но без подробностей. Рцы и говорил, что в так называемом «потерянном послании» Апостола Павла содержались мысли ли, сообщения ли исторические этого Апостола «языков», который и привел все народы к подножию креста и Христа, — до того ужасные, до того опасные и «нечестивые» для всеобщего сознания христиан, что всеобщим, безмолвным и неодолимым движением народы, люди,всякий единичный читательрвал послание как только его прочитывал. Отчего и не сохранилосьи, таким образом, естественно и натурально должно было не сохраниться ни одного написанного экземпляра. Таковы были слова умирающего Рцы. «Что же бы это могло быть такое?» — Рцы обращал мое мнение к той мысли, что это должно было быть нечто слишком ужасное и притом открывавшееся читателю сразу и резко, сразу и ярко, — сразу и неколебимо всех отвращавшее, отталкивавшее. Он давал и более конкретное указание, именно — сближение с двумя диалогами Платона, тоже «отталкивательными для всякого читателя», хотя особенно музыкально и патетически изложенными. «Музыка сфер». Но здесь я расхожусь с Рцы, потому чтодля древнего мираэти мысли Платона не были особенной новостью и не были отталкивательны. Я сближаю скорее именно с «чашею таинств» и с надписью на челе Блудницы: «Тайна» — в Апокалипсисе. «Что–то не так». «Что–то не то дано», или, по крайней мере, — вот есть какая–то тайна у Апостола Павла, которая хотя и истреблена была, но ведь она явно должна была действовать, но только не{стр. 73}видным, неосязаемым и незаметным образом, не грубым образом, и во всех прочих его посланиях. И мысль останавливается на следующем, что та «редакция души Апостола Павла», под которою принято христианство всем европейским человечеством, т. е. всеми, в частности, церквами, — по неясным и непреложным основаниям («омерзение всех древних христиан») должно быть отвергнуто.

«Что–то не так»… Впрочем, для ускорения дела, важного не в подробностях, а в направлении, я соглашусь с Рцы и тем указанием, какое он сделал. Меня все время пугала и мучила та как бы «петля», какую делает тело змеи, когда она укладывается, дожидаясь добычи, в этих речениях Ап Павла: «Даяй деву вбрак—хорошопоступает, а не даяй —лучшепоступает». Тут «петля» так явна, тут «кольцо, захватывающее тело читателя в обхват» — до того очевидно, что точно громады красноречия Павлова, этот сыплющийся на головы обессиленного читателя гром и молния, скрывали, что ведь это — явная фальшь всего слова, всей мысли. Фальшь — и где же — в основании плана создания мира, т. е. в изложении мыслей Бога о мире. Павел сказал не так. Павел сказал против Бога. Но лучше б уж прямо сказал. Бог его все–таки победил тем, что, что он предпослал оговорочку: «хорошо поступает»: «Даяй деву в брак — хорошо поступает». Ну, «хорошо» и «хорошо». Явно, прямо, гладко. «По–Божьи». Вдруг он вставляет слова, однако, «кто не дает в брак»—лучшепоступает. Как же «лучше»? «Против Бога?» — Петля так согнута, что читателю явно, что Павел становится на место Бога и говорит человеку, ученику, христианину, всему христианскому миру: «Хотя Бог сказал… но мы, читатель, поступаем не по его слову, а по–моему, в которомя истолковываю волю Божью» «не давай деву в брак». Все бы ничего, если бы «в кольце» не заключалось именно «истолкование воли Божьей»: но именно тон — истолкования, тон не «своего», а как быв целой мысли—воли Божьей. Однако, чем же побежден читатель? Тайна силы слова Павлова заключается в глубочайшей везде его искренности, чистосердечии. «Змея чистосердечно и по самой природе имеет кольцо в себе». И ее–то «натура–то» и спасла. Змея — красива. О, она может быть великолепна. И сама о себе никак не думает, что «лжет». Да и ясно — не лжет. Что же такое? Видя муку мою над этим словом, Рцы заметил, что «в потерянном — истребленном — послании Ап. Павла по всему строению было уже прямое указание Апостола Павла к переходу человечества к анормальным, считающимся противоестественным соединениям полов, коему «обречены некоторые натуры», и нельзя скрыть от себя — натуры избранные, гениальные, «звездные». Теперь, переходя к созданию человека, мы, пожалуй, и там замечаем некоторую странность: дело в том, что в противоположность всем «парным животным», самцу и самке, один человек таинственно был создан вовсе не парно, а один, solo: Адам. Жена приходит «совсем поздно» и как–то незначительно. Затем странно, что не «Адам соблазняет Еву», а Ева соблазняет Адама «вкусить древа познания добра и зла» Таким образом, и в самом плане сотворения «что–то не так», положена какая–то «отметина». Вообще все это страшно, все это глубоко. Не договорил ли Ап. Павел в «сожжен{стр. 74}ном послании» и иной мысли, какая была и в плане особливого сотворения человека, но — как намек. Не знаем. Тогда он удвоенно должен был чувствовать себя «искренним», «твердым» «Вот слово мое, окончательное» Теперь мы прибавим, что и действительно эти миры существуют, и — звездны. Что же это такое. Звезда есть звезда и ничему не затемнить ее блеска. Так есть он — выше его в сане человека ничего нет. «Он открывает нам новое, он открывает нам истины. Как бы не женат: осудим ли мы, что у него не было детей, когда он дал нам творения свои, преимущественно перед всякими детьми, перед «целой гимназией гимназистов». Тоже — Платон, тоже — Паскаль. Звезды. И кажется — между звездами витают. Что же, мы будем «множиться», а те остаются — «звездочетами». При тонком, махровом и душистом понимании — роза махровая и бесплодная и роза обыкновенная садовая, со множеством семян своих, малых детенышей своих (детеныши и розы прелестны) совершенно укладываются одна около другой, ни в чем не расплещут, не противоречат, даже помогают друг другу («учитель и ученики»), и, в сущности, все испортили наши дуроломы, попы. Действительно, «дал в брак — хорошо поступает, а не дал — лучше поступает». Не «лучше» в смысле повеления, а «лучше» в смысле природы. Дуроломы же приняли это за совет, за «пожелание» Павлово, и со всей дуроломностью «усердного медведя» выдали тысячи ограничений, а главное — полную свою безвнимательность к браку, к семейным людям, к детям, к покинутым женами–сквернавицами мужьям (Лиза Калитина, «Дворянское гнездо», Анна, Вронский и Каренин), и, словом, поволокли семью под обух. «На нас такие золотые митры, что какая же нам причина может быть опасна?» А критика — в Апокалипсисе. «Жена блудница (обманщица) на кровавом звере, и на челе ее написано — Тайна». О, как я трепетал мальчиком, читая это видение Апокалипсиса. И вот, 62–й год, и я его разгадываю. «Блуд» — «Ложь», а вовсе не «блуд полового соединения», как переврала церковь, обвинив «блудом» самого Бога, повелевшего всем существам множиться. «Блуд половой» почище ваших митр, господа, этих шапок золотых, в которые вы наложили тупоумие своего обмана. Смотрите: теперь ведь все «блудом» называют не ваши «блудные слова», не ваше мерзкое детоубийственное учение, а хотя бы то, что «у меня две жены», когда везде в Библии благословлены — явно и громовно — и две (у Моисея) и 4 (у Иакова), и любовницы, и «сколько угодно» (у Соломона): и вообще совершенно никаких границ в количестве не положено. Кроме единой — грубости, жесткости, бесчеловечия. О, этого нет, и везде проходит прелестная Суламифь Что же такое Суламифь? Явно «но походит», что это не дебелая хозяйка дома, как ваши все попадьи, а — блудница, с шепотом, с негою, с любовью чистой блудницы. Да и явно: Бог в сотворении Евы дал Адаму вовсе не «дебелую хозяйку дома», которая еще мужа своего «таскает за волосы», по–православному, по–русскому: в сотворении Евы Он дал ему, в ответ «на грезы» («Адам заснул») именно — только «блудницу», к каковым таинственно и Христос более был склонен вниманием и нежностью, и заботою, нежели к «хозяйкам». Хозяйка — Марфа. Не осуждаем и ее. «Хороша». Но предпочтительнее Мария, «сидящая у {стр. 75} ног Его и слушающая слова Его». Но только ведь эта Мария есть именно Суламифь. В Суламифи дан образ священных нег, как в Песни Песней точно записано. Это — цветок и — волшебно пахучий. Сотворена была Ева вовсе не «хозяйкою дома», не «домоправительницею» (хотя — хорошо и это), но того «лучше», о которой сказал Ап. Павел: что она чудные беседы, ну — единичные беседы, ну — неделю бесед кончает нежностью и глубиной, и сиянием полного единения души и тела. «Нет греха» ни в каком вообще единении, плотском и духовном, ибо оба единения — суть именно «единения», ближе души и ближе тела, больше любви и больше огня. А «огонь» «сплавляет души». Вот этот–то сплав единения, сплав через огонь, сплав через таинство, не ваши латунные и с позолотой и со словами, а в «плоть едину», оно и есть настоящее таинство. Как и органически: ведь это есть великая тайна, и через нее зажигается новая жизнь. Так. образом, совершенно гармонизируются и махровая роза, платоническая «со звездами», и бедные розочки мира. Такие плодовитые и маленькие. Нет греха. О, в плотском единении, ни в каком, — нет никакого греха. Любовь плотская превосходит еще всякую духовную, «где только разговоры»: она — мистичнее, глубже, таинственнее, священнее. Любите, люди, любите, люди, любите, люди. Господь с Вами и Солнце над Вами, и нет разницы между Богом и Солнцем, которое есть только первая звезда Божья, звезда вот для нашей прекрасной Земельки. Она прекрасна, наша Земелька, и пахотное поле в ней, и васильки, и ландыши, и все. И комары, и даже хитрая амеба.

Теперь — об Апокалипсисе и душе своей в том, что я мысленно называл в себе «созерцательностью». В имении Рачинского, Татево (Смоленск. губ., Бельск. уезда) было огромное озеро, выкопанное крестьянами крепостного права; это был именно не пруд, а озеро, и шло оно изгибистою плетью, со всем узором бережков, углублей и заливов — в заливах. Как природное озеро. И обсажено оно было вековым парком, разросшимся как лес и на «парк», т. е. искусственный, вовсе не походил. Садил же все это дед или прадед, великий искусник и садовод. И вот — все заросло и было прекрасно. Было древне и прекрасно. И дерева виделись в лоне вод, а в деревах… ведь и они видели лоно вод. Моя душа всегда была такая. Созерцательная, ленивая, почти недвижущаяся. Никуда не шел, не торопился. И «поспешность» — я не при ней родился. И вот всегда это было, что я «сижу на озере и все в нем замечаю», и вместе «не смотрю на озеро и ничего в нем не замечаю»… «Знание» и «незнание»: каким–то образом таинственно во мне смешивалось; «видение» и «невидение». Но когда приходила минута «очнуться», опомниться, «снять себя с ручки», — оказывалось, что я «бездну знал», о чем думал, что «вовсе не знал». И как ползают жучки на дереве, и какая птичка пролетела, и какой цвет темно–синих сосен. «Вода все видела», думая, что «не видит»… Так среди всех всегда, случилось в моих отношениях о поле.

По всему вероятию я был медлительно сладострастен. Т. е. никогда не думал «об этом» и всегда думал «об этом». Никогда «не торопился», но всегда «был тут». Так. образ., почти с рождения, «как стал себя помнить» и, в сущности, гораздо раньше, чем «стал помнить» — я был заинтересован жад{стр. 76}но полом, тайною жизни, — (потом узнал), тайною влечений, тайною привлечений. «Воде всегда нравился лес», а «лесу всегда нравилось, что он над водой». У нас в боковушке (Кострома) жила худенькая женщина, лет 40, с дочкою лет 18. И мне было лет 5, не более, когда я представлял себе, что дочь переменяет сорочку, такая вся темненькая, смуглая, и мать ту же, и дочь спрашивает,притопывая среди ночи(это ярко помню): «Мама, когда же ты меня выдашь замуж?» И это: «когда же ты меня выдашь замуж» стояло потом всю жизнь у меня в голове, до 62–го года, и я не помню случая, чтобы не то что в знакомствах, но в конках, трамваях и на базарах, — я хотя бы мимо одной женщины (кроме девочек,без пола) прошел или увиделбез повторения этого вопроса. При этом меня никогда не занимала красота, «восхитительность», а я думал исключительно о животе и грудях, всегда уже больших, сформировавшихся, чтобы «кормить». Ничто девственное меня никогда не занимало, все было в соку, влаге, золоте и росте. Когда же я думал, что «она переменяет сорочку», то не знал вовсе устройства женщины (бывал только с мамой в бане и видал ее морщинистый живот) (складочки, роды древние), я всегда «был тут» и вот всегда (так как она больше меня ростом) подходя как–то приближал лицо свое к тому «растроению», какое образуется низом живота и спускающегося и округляющегося и линиями ног (л….) поднимающихся к животу. «Тут где–то», «что — я не знаю». Уверен, что идея «троичности» в первичном эмбрионе течет не из разных философий, но от всемирной заинтересованности и даже притяжения этим треугольником ▼. Как и идея — двух: UU. В сущности же это — материнство, и инстинкт мужчины, мальчика, ребенка — к соединению «с матерью»… Тут и Эдип, и муж, и Адонис. И вот уже в возрасте: прихожу ли я в церковь «к кресту прикладываться», я всегда пройду, где тесно, — если «мать ведет двух детей за ручки — тоже прикладываться», и всегда дотронусь до живота ее: и такая радость, если он тугой (беременна третьим). Также на базаре, уже в Спб.: пока идешь до саней («общественные сани»), все спешат чиновницы за провизией: и вот «побольше живот» — и всегда на такую оглянешься с такою благодарностью. У меня имелось «в мое счастье» какое–то «счастье всех людей»: то счастье «о родах», причем входили «муж и жена», всегда «двое», всегда «они». В Петрограде же: едет баба с яблоками. Уже старушка. Что–то шевелит яблоки, пододвинула корзинку ли, узелок ли. «НА 1 1/2 рубля торговли». И вижу — живот. Я льстиво улыбнулся и сказал: «Вот ты старушка, а живешь с мужем». Она: «Нет, мне еще только 45 лет». Но чем старше, тем для меня было счастливее. «Что молодые — это обыкновенно», и мне не льстило. Но чем старше, тем было привлекательнее: и если бы 60–летняя, а еще лучше — 65–летняя забеременела — я бы скакал. Так. образ., глагол Библии: Саре было 90 лет и она забеременела, — слишком мне понятен. «Все обыкновенное — обыкновенно»: а мне хотелось природу раздвинуть до чуда, именно и непременно до чуда — в родах. Посему я жадно читал и о «родильных домах статистику», что иногда «разрешались» 13–ти лет. Здесь тоже я хотел чуда, и 13–летняя рождающая, т. е. 12 лет и 3–х месяцев совоку{стр. 77}пившаяся, а если считать, что «не с первого же раза» и что даже «надо привыкание» — то значит уже «в 11 лет знакомство» — это меня бесило до жажды пророчествовать То поразительное пророчество, совершенно неправильно истолковываемое, ибо дело шлооб осаде еврейского города, и пророк просто изрек: «И вот, что с города будет снята осада, то вот знамение «Се дева зачнет в грехе и родит сына, и наречется имя ему Эммануил», конечно, говорится — в этом бесспорном контексте слов, — отнюдь не о «девственном, без совокупления и мужа» рождении, а о совершенно правильном с мужем рождении; я же знаю, что случаи совокуплений с 11–летними проходили нормально, и 11–ти и 10–ти даже лет уже не принимали никакого вреда «костоломки» и в то же время иногда менструации начинаются 10–ти лет (в Талмуде упоминаются браки даже 3 1/2, летних, есть такое — поразившее меня — место. Во всяком же случае — менструация уже показатель способности к зачатию и родам. Между тем в силу таинственной организации мальчиков, а особенно девочек — дар к родам у них действительно «до чуда» придвинут рано, до полной невинности. Сотворение «в невинности» Адаму «Евы» для брака очевидно имеет и знаменует полную невинность первого совокупления (разрушенную церковью), лет за 6 до теперешнего «зрелостного». Между тем тут факт: физика человека застывает «на 1–м совокуплении», и тайна цивилизации заключается в том, что «при моем ли желании» люди останавливались «в созревании ума» на 9–10–летнем возрасте, т. е вне цивилизации, весь народ, все племя сохраняло бы чудный возраст детской души, эту ангельскую чистую невинность душ, эти их неземные улыбки, это полное блаженство и «рад возвращенный человек» Все Платоны, все Ньютоны, все Мильтоны и Данте («Данте и Беатриче») горели из этого. Честь и невинность. Тайна и чистота. Но архиереи и чиновники соединились в окаянстве и все разрушили. Бросил. Еще я ехал, вагон, вот мчится поезд. И сидит женушка и так и заливается смехом. Против нее дед — vis–a–vis. Я же — рядом, и еще vis–a–vis против меня. Вижу — одна беременна, дочь. И лицо такое ледящее, худенькая. Но я замечал — такие бывают личики, и эта бледность — не от худа. Меня, однако, заинтересовала другая. «Неужели мать, и едет с 2–мя дочерями и беременными». И вот — станция, «пошевеливаются», и я заметил, что в самом деле и 2–ая дочь уже беременна. Теперь я понял и радость матери. Но вообще есть особая и высшая радость о «доме беременеющем» и у нас уже, увы, вовсе потерянная, вовсе неизвестная. Тут стало понятно мне, что «на субботу еврейские клети соединяются в одну», «несколько изб — растворяют двери друг к другу и образуется как бы один, сложный, многокомнатный дом» Это я видал при чудном свете огней, в Рыбнице (Подольская губерния, «местечко»), причем все гимназисты и гимназистки [были] предусмотрительно высылаются из дому («все на вокзал»). Вся Рыбница горела огнями. Весь воздух трепетал сиянием. Двери — распахнуты (т. е. и на воздух, но, конечно, главное — «внутри»). «Вот она, Священная Ночь Востока, — подумал я. — Вот она, в огнях как в страсти, где пышет Небо, где Небо сошло на землю, где «древо приносит 12 {стр. 78} раз плоды в год» (Апокалипсис), где бабушка — дочь — внук — дед — отец — сын — много сынов–дочерей — внучек — и соседки — соседи — вкусив блаженной миквы — все в ту же ночь, в тот час и в те почти минуты соединены в куполе неба, залиты зарей вечерней, огнями и первыми звездами». «О, вот где во едином Израиль» и «где он прочен» и «не разорвать его европейским волкам», картежникам и политикам. Тут проходит «соседское родство», тут вся «деревня — родная», в этот миг, в этот час: по великой магии совокупления, которая всегда «проницает стены, занавески». Только у Израиля есть «народное совокупление», есть «деревенское» и, наконец, «всемирное — единое и неединое совокупление», но назначено для него не «одной даже ночи», но «одного часа, для всех» (организация субботы). Это совершенно другое, чем наши — унылые, развратные, одинокие. Тут весь народ ликует, «как течет солнце», от Иркутска и до Бостона. Тут такая игра огней — страстей: и этих милых, родных, исключительных. Этих глубоко нежных, «родственных». Это совершенно другое, чем наше «втихомолку». О, это бедственное — «украдкой». «Я совокупляюсь — значит я вор». Да у кого же якраду. Я приношу плод «нации». И вот у евреев, у одних есть «национальные совокупления». Национальный «рост плода», «засевание полей национальных» 52 раза в год (52 субботы): но главная магия и национальная связь племени происходит в том, что в силу единства часа и минут («погасли шабашельские свечи» и — минуты на раздевание) образуется единая цепь совокуплений, где одно поле «заходит петлею в другое», — почти и не почти, — как в лесе и озере в Татеве, которые «смотрятся и не смотрятся друг в друга», отражаются, чувствуют, но все в каком–то таинственном и общем созерцании, где «не шелохнется воздух». Это — чудо. Чудо одного Израиля и Моисея; который «уплотнил обрезание» в «субботу» и, до известной степени, стал для него «вечным богом». Но вернемся к Апокалипсису.

Чудо. Евангельская книга; но в ней почти не упоминается Христос. Так если слова, крупицы. На самом деле и как главное — в Апокалипсисе встает весь Восток. Насколько Евангелие есть типично европейская книга, настолько Апокалипсис есть азиатская книга. Рачинский совершенно не придавал этому значения, упоминая о нем как о бесспорном апокрифическом произведении. Ему больше нравился «Сеятель и его Серна», как и Григорию Спиридоновичу (Петрову), так как он был учитель. Но мне, как я так любил живот и животы, — Апокалипсис меня сотрясал больше всего «женою, рождающею в муках, и вокруг нее Солнце и Луна» (образ — чисто египетский), а когда стал больше понимать — то и «водами жизни» и «древом жизни». И вот, все они, все народы, уже все без исключения, «поют песнь раба Божия Моисея», хотя нужно сказать, в Библии Моисей не поет никаких небесных песен. Явно это и общая концепция. «И дерево жизни раскрыто». Кто же оградит, что хотя и суббота, но уже — всемирные. И Престол, и Агнец, и «жена», «уготовляющая себя Агнцу». Поразительно — во всей Европе, до чего из нее устранена космогония, до чего в сущности в ней «один Григорий Петров». «Григорий Петров и Рачинский», которые, ненавидя друг друга, были в сущ{стр. 79}ности — одно. Но космогония? Но «гороскоп и судьба человека»? Если не «беременный живот», то откуда же и какой выйдет гороскоп? Неоткуда взяться. И в европейских церквах, во всех, в сущности нет ни судьбы, ни мира. И все оттого, что небо «не включено в беременный живот». А если бы оно было включено, был бы и гороскоп. Таким образом, «христианское небо», в сущности, учительно, учительно учебно и учено, и только это и есть «ученое европейское небо», без мира и вообще акосмическое. Атеизм Европы, в каком–то отношении неодолимый, в сущности, полезен и внутренно необходим. Как–то ни Колпинскому, ни Петрову, всю жизнь проповедовавшим Евангелие, проповедовавшим егоучебноипроповедно, не приходило на ум, что они оба «атеисты и книжники». Между тем и Христос сказал: «О, вы книжники, — от вас весь яд». И Христос таинственно был ближе к блудницам, нежели к «столбовым женам», хозяйкам. Ну а «блудница есть блудница». Все мы знаем, «что такое блудница». Блудница творит блуд Поразительно, что в Евангелии, уже в противоположность церквам и вечному их порицанию «блуда» и «VII заповеди» и как бы в предвидении этих будущих порицаний везде определенно выражено: «блуд» Попы ухватились за слово: «Иди — и впредь не греши». Я же замечу, что если она еще согрешит, то будет все–таки «блудница», и Христос по милости к первой — еще милостивее и умиленнее, и еще в более прекрасном образе и слове простит ее. А ведь и в первом–то осиянии так осиял ее. В 7–м и 11–м осиянии, после 16–го прощения, она совсем «войдет в Небо», как именно и показывает Апокалипсис. И тогда Сами Небеса (как и сказано: «Жена — в Солнце, и под ногами — Луна, и окрест ее — 12 звезд) окажутся Таинственною Бездною («глубьнебес»), одевающею Блуд, одевающую Блуд. И космогония, эти «гуманности из гуманностей», клубящаяся (почти форма прочтения смысла), — астрономические атласы окажутся в самом деле — космическим блудом, «Субботою в мире», а Древо жизни — как и очевидно это есть — глубоким и великим «обрезанием». Тогда — «все в одном», «всяческое во всяком». И нет «греха, а один сад», и «Солнце более не зайдет», а «луна вечно светит» (образ Апокалипсиса). Но перед этим будут страшные бури и наказания. Фиалы изливаемые и кусания языков. Но это — о тех, «кто очень хорошо одет». Поразительно, что в церквах никто «не раздет», как Адам и Ева в раю. «В церкви» ли не быть «райского». Увы, ни единого кусочка. «Люди рвутся из церкви» (секты) по верному чувству, что «там нет райского». Это страшная «ботаника» без «растений». Хорошее сравнение. В самом деле «богословие» есть тайна без «религии» (рая, райского), как «ботаника» без «леса» и «поля». Ничего нет. На самом деле нет ничего, и потому, что «ни одна жена там не рождает», а стало быть, «нет и небес». Ибо — только из жены — звезды. Тогда я и понимаю: почему же и что значило: мой инстинкт с 5–ти лет — зажаться, зажмурить глаза «кудато», чего «самого образа я не знал» и никаких не имел инстинктов: или точнее имел инстинкт — по существук религии— с самого рождения и еще точнее — с зачатия Отца и Матери.

{стр. 80}

Но когда меняется «видимое» на «невидимое» и «невидимое» на «видимое»: то, что нам кажется существенным, «царства», «престолы» — уходят в таинственную незначительность, становятся акосмичными призраками Даже, может быть, и видимое солнце и луна, и небо. Кто знает? И выходят «откуда–то», как довольно ясно показано, другие Солнце и Луна, и Звезды Гораздо более звезд, чем мы знаем с земли, и много лун, и много солнц. Кажется, в Апок. сказано «4 Солнца». Но что же это, как и почему. «Скрываемое» доселе, на земле, не в раю — «в раю» естественно сокроется и покажется, обнаружится как осязаемое — совсем иное, чем здесь сокрытое. «Вещи все переменятся, переменят свой вид». Есть и теперь области, которые мы «чувствуем», но не «видим», не «ловим руками», не «осязаем»: это запахи. Так глубоко проникающие, «до самой души». И — который так волнует.

Песнь Песней вся говорит о запахах и пахучести, а первое его слово, буква первая — поцелуй. Перемена «видимого» на «невидимое» — «в сем обещанном мире», который будет «там где–то», не разрешится ли таинственным вечным вдыханием пахучестей по космологической сущности, как мы объяснили «Души останутся, а тела исчезнут», но впрочем — и тела останутся, но как души — нет. Останется — существенное и пахучее. В каждом — одно, но около него — противоположное. Тогда «суббота», как уже секретное обещание, перейдет в загробную вечную субботу как космическое исполнение Тогда души наши загорятся как звезды. Но это будет столько же звезды, как и вспыхнувшие цветы и огни, и страсти. И небо горячо, и небо даже пламенно Но это уже мы будем светить земле и «грешным нашим потомкам» как Бог и Родитель и вечное Родительство.

* * *

14.VII.1917

АПОКАЛИПСИС

Египтяне, предупредив Геродота об обрезании, и уже затем явно Бог потребовав (испросив) от Авраама обрезания, не выразили ли, не прошептали ли:

— Дети наши и вместе дети земли: если нечто такое, что вам будет всегда нужно и что вы будете называть «своею религиею», вы станете изводить из полового органа, то это «нечто» станет чадолюбиво, семейственно, родственно во всех подробностях и разветвлениях; станет племенное и не государственное. Горячее, чувственное, застенчивое, стыдливое и нежное; скромное, затаенное и скрывающееся.

Как половой орган.

И как половым органом вы будете вечно тайно сокрыты ею и будете вечно с нею Хотя не на виду.

И будете нежны в религии, и будете песенны в религии, и будете сказочны в религии Но более всего вы будете верны ей, как каждый верен своему половому органу.

{стр. 81}

И немного выкрикать, и немного восклицать.

Так как все это и свойства или принуждения его.

— Если же религию вы будете изводить из другого, — из памяти слов, из законов о вере или размышлений о ней, — то вы получите религию памятливую, основанную «на текстах», холодную и водянистую.

— У вас будет Квинтилиан, Августин и Паскаль.

И очень много «златоустов».

* * *

17 июля 1917 г.

ПЕРВОНАЧАЛА

Что раньше всего было в мире?

— Забота.

Раньше того, кто позаботился, — и того, о ком позаботился?

— Раньше.

И мир, значит, возник..?

— Из «превосходства позаботиться».

Но это метафизически невозможно, чтобы «дело» было раньше «лица» и мораль раньше «онтологии»…

— Мир оттого и не проклят, а «свет», что мораль раньше онтологии, а «дело» действительно раньше людей

~

Почему мир возник?

— Потому что «хорошо возникнуть»…

Пожалуй, отсюда и роды?

— Отсюда.

Тогда, значит, утро важнее вечера?

— Важнее. Если бы не было утра, не погас бы день.

Как странно. Но тогда что же: значит, смерть не так важна, как жизнь?

— Не так важна. Смерть укорачивает, а налицо все–таки «жизнь». Странно. А ведь казалось бы, все, что «пополам» — состоит из «равных концов».

— Напротив. Только «пополам» открывает «больше» и «меньше», и у Пифагора во фрагментах что–то недоговорено: разве «правое» не больше «левого», и «верх» не больше «низа», и «переднее» не больше «заднего». А также «сложение» больше «вычитания», «+» больше «-», и «мужчина» больше «женщины», потому что даже «в родах женщины» — «родит мужчина»…

Как несправедливо. Он только наслаждался, а не трудился в чревоношении.

— Справедливость есть покой и смерть, а из несправедливости родилась вся жизнь. Разве справедливо, что «праздник» больше «будня»? Но все {стр. 82} будни радуются о празднике, а женщины радуются, когда к ним подходит мужчина.

Несправедливо, что «половины» не «равны».

— Но если бы они были «равны», мир стоял бы, а он движется. Как у беременной женщины всегда перетягивает «живот». Ей трудно, а миру лучше. И «все страдают на свете», а «хорошо, что есть свет», и все зовут его «светом», а не «тьмою». А если бы половины были равные, то была бы «тьма».

Так что мир «несправедлив» — чтобы было «лучше» и чтобы наверху был «Бог», и в мире были «праздники». А женщина страдалица и оправдание всего. По «оправданию всего» она и «Матерь Божия», и Бог трудится, чтобы оправдать все. Оправдать мир–дитя.

~

Почему на свете всего так много?

— По красоте «возникнуть» и по необходимости «заботы». По тому, что Бог, а не тьма. Если бы была тьма, в ней был бы Диавол, и мир был бы дьявольский.

Что же такое «Диавол»?

— Ограничение, недостаток, не хватает. И дела его таковы, у Иова отнял богатство, отнял детей, отнял здоровье.

— Не отнял жены и друзей.

Потому что это Бог Жену и друзей дает Бог, и Он Единый может отнять их. А Иов не был виноват против Бога, а только внушал зависть Диаволу Диавол есть завистник Бога и умаляет Его творения, болезнью, вредом, клеветою и «безумием в самих вещах». Таковое если наступает, наступает крушение вещей и может даже наступить крушение мира.

~

Что́ из всех вещей, «забот» было сотворено раньше остального?

— Лизанье. Бог лижет человека. А отец и мать лижут детей. Для того рождаются дети. Кошка, когда рождает котенка, прежде чем накормить — облизывает его. Египтяне заметили это и на этом водворили культ кошек. Так как для этого и мир сотворен. Он сотворен для тепла и любви.

Если рассуждать по такой забавной философии, то выйдет, что не было бы цветов, если бы не было сперва носа?

— Конечно. В том и загадка мира, что было раньше обоняние и потом уже явилась пахучесть. Но это не загадка, а разгадка. В мире предшествовали психологичности — и уже потом возник мир. Так что «душа мира» раньше, чем «мир был».

Странно. Страшно. Как доказывается «раньше нас бывшее и никогда нами не виденное?» Доказывается «паки–бытие вещей?». Но действительно странно возникнуть запаху, «не будь бы носа». Хотя в то же время, даже по Библии, растения сотворены раньше человека. Но тогда… тогда страшный вопрос Карла Фохта: «Что появилось раньше, курица или яйцо?» (мой 3–й {стр. 83} класс гимназии) разрешается в том смысле, правда ужасно странном, что и курице и яйцу предшествовало «куроводство»?

— Но 1) ведь в самом деле, совершенно неразрешимо, откуда же произошла первая курица, если не было какого–то яйца, и именно куриного, и с другой стороны, откуда же появилось куриное яйцо, если не было сперва курицы? Сколько бы мы ни зацепляли «палец за палец», хоть целую вечность и больше вечности, останется «положение двух пальцев», при котором «можно опять правый вынести вперед», при том, однако, несчастии, что после этого «снова левый выйдет вперед его». Это — «дурная бесконечность, при которой не кончается счет». Как «не кончается»? Как может что–нибудь «не кончаться»? Особенно курица и яйца, о которых Дарвин сказал, что «произошли после крокодила и позднее плезиозавра», когда уже «родился птеродактиль»? Оказывается же, по соотношению курицы и яйца, совершенно очевидному и совершенно бесспорному по самой простой логике, что они «произошли так давно и рано», как рано можно было «ставить палец за палец» без какой–либо надежды остановиться. Т. е. что произошли курица и яйцо в «дурной, бессмысленной бесконечности». 2) И — произошли разом «по Библии», — «курица с яйцом, т. е. оплодотворенная»… Опять странно: «куриное оплодотворение» произошло раньше «курицы и петуха», и только вот вопрос: «Что из яйца выйдет, курица или петушок»? Какой–то «куриный Адам и Ева»… 3) Но вопрос разрешается в смысле «куроводства» При таком разрешении оканчивается «дурная», т. е. бессмысленная и невозможная» способность «закинуть палец еще раз за палец», а ясно выйдет, что «Адаму потребуются куры». Получается граница во времени, потому что граница вконце. «Начало» мистериально переносится «в конец» (египетское изображение «змеи, держащей во рту свойхвост», т. е. «слияние конца и начала», «Альфы и омеги»): действительно, «куриное и петушиное царство» с их «яицами и размножениями», потому что «нужно для человека», чтобы «утешить и уладить человека», из «заботы о человеке». Как и непостижимые «домашние животные», с их инстинктом «приручаться», быть «у человека в неволе и радоваться этому», как «радуется девушка», приневолившись «за мужа». Мировая эврика «несправедливости». «Будут власти и господства», и тогда «свет будет мил». Мир сотворен именно, чтобы «лизаться», — т. е. он сотворен «по–милому» и «где мне тепло», а не «по справедливости», которая почему–то всеми людьми считается «холодною» и «равнодушною», т. е. уже во всяком случае не теплою. Ах, если бы было все «справедливо», не было бы нашего драгоценного Иова и всего человеческого утешения. Может быть, если бы было «все справедливо в мире» — не пришел бы и наш Христос? Ну, а «нужен ли Христос», об этом уже не философы будут возражать и не историки — противоречить 4) «Куроводство» же в смысле «быть ли яйцу или курице», разрешает вопрос о том, что такое «энтелехия». «Энтелехия» — это новое слово, не бывшее в греческом языке, которое создал Аристотель для выражения особенного понятия в своей «Метафизике». Понять это столь трудно дробями, входящими в него, что один {стр. 84} средневековый монах, размышляя о нем, в усилиях разрешить — сошел с ума Ибо тогда старались не как теперь, «для диссертаций». И выздоровел — опять стал рассуждать и опять сошел с ума. «Энтелехия» и есть «куроводство» в отношении предшествующих «курицы и яйца», которые образовались «для человека». Причем «курица не знала о человеке», а «яйца и совсем не было», но «бе» свет в мысли коего было все. Как же оно было в порядке моментов и в порядке времени, которое странным образом как бы «оборотилось наоборот» и стало будто «покойником, которого вносят в церковь ногами, а не головой». Подобно как иногда «рождаются на свет» не головой, а тоже ногами, и тогда роды бывают трудные. «Но для Бога что трудно» и он рождает в случаях, подобных «куроводству» сперва курицу и яйца, также множество петухов, и уже потом вводит человека в полное обладание «куроводством» и всем, без чего умер бы в мгновение. Подобный способ сотворения «ногами вперед» Аристотель и назвал «энтелехиею»

О претворении воды в вино

Когда кончатся все вещи, Бог поставит мир «на другой конец», и тогда все вещи, как в песочных часах песок, начнут течь обратно и время возобновится». По всему вероятию, египтяне назвали это «годом феникса», который тянется 500 лет или пять тысяч лет. «Все кончится и потом все возобновится» — вот их мысль.

Об этом–то совершил Он предречение на браке в Кане Галилейской. Мать сказала Ему: «Уже вина нет и бочки пусты, а гостей много». И гости эти, дожидающиеся — в могилах. Тогда Он сказал. «Пусть наполнят пустые бочки водою». И наполнили. И вот все стало вином, еще лучшим.

И где было кислое — стало сладким. А где было несолоно — сделается солоно.

Начнет ревнование преобращаться в сладкий зов, и чтобы «не я, а ты — лучше» и чтобы «не мне, а тебе». В редких и даже редчайших случаях, это случается и теперь, и ничего так не пугает «живущих в сем свете», как это «истаивание концов», раскрытие «пределов и границ», положенных для вещей «на этом конце мира» В этот «год Сотиса или феникса».

Ничто до такой степени не пугает, как мистерия Эдипа[12]. Как мог он не в памяти своей, но «в крови и памяти организма», те в таинственном «нравится», забыть, что «уже рожден был Иокастою»? Но без этого он не соделался бы «Зевсом» («мистерия Эдипа» на самом деле есть «мистерия Зевса», кажется, это отвечает и египтянам). Но это «вперед ногами происходим» попадается уже в теперешней жизни в 1/3, 1/8, в частях, и вообще в «кровосмешениях», {стр. 85} перед которыми так предостерегал Моисей. И «зайца пищащего не вкушайте» и «вола и быка не запрягайте в одно ярмо». Это все предупреждения против Эдипа и его начал. Но обернемся же к «браку в Кане Галилейской».

И вот я ем пять маленьких свежих картофелек, принесенных мне «в год голода» (война, 1917 г., июль) старою чухонкою. Я ей приветливо сказал два слова, она меня порадовала молодым картофелем к утреннему чаю. Я жадно ел, намазав коровьим маслом, и мой желудок все это облил «соответствующим желудочным соком» и превратил, «переварил» в человеческую утробу, тук, мясо. Где ты, человек? Где ты, корова? И мать земля, Деметра, вырастившая картофель.

«Все стало одним. Все кровосмесилось. Тайна Эдипа есть в то же время тайна Деметры».

— Как могла… нет, каксмелаземля тук свой, частицу тука, преобратить в картофель и подать для вкушения мне? Энтелехия. Эдипова тайна, разве не Эдипова? И вот Он, начавший «претворением воды в вино», окончил «претворением вина и хлеба» в Кровь и Плоть Свою, для «вкушения всех»…

«Аще не вкусите — не внидите в Жизнь Вечную». В тот «второй год Сотиса», когда «кончатся все вещи» и песочные часы будут поставлены «назад».

«Бьет второй час Вечности».

Что же такое «воскресение», как не «молодой картофель в моем желудке»? Да «еда», всякая еда есть таинственнее и мистериальнее всякого «воскресения», как бы мы его ни представили и какими бы чудесами ни сопроводили. И раздавший куски хлеба и плошки вина ученикам не «растворился в котором–нибудь человеке», но соделался «яством всех людей». Так «через Сына Своего» Отец напитал дитя–мир. И это смысл обрезания и в благодарность за послушание Авраама в завете.

И не был «кто претворил пресную воду в вино» мужем: ибо не для женщины пришел, а для всех. И никого не восхотел умалить, а приобщил себе всех. Как «приобщил»? «Вкусите меня», «Испейте меня». «Картофель» и «тук земли» и «я». Разлияние жизни «по всему». Посмотрите, египтяне усопшие пьют «воду из древа жизни», передаваемую женщиною–Мадонною.

Это у них во множестве вариантов. Но это величайшая их мистерия… «Так мы опять оживем», «через это оживем». «Во 2–й год Сотиса». «А до этого пусть тела наши сохранятся неразрушенными» (мумии, пирамиды для хранения их).

Что же Христос и Его евхаристия. Через вкушение Отец кровосмешивается с дитятею. «Ныне настал брак Агнца с миром». Недаром и вино было превращено именно на «браке». Нет вкушения, которое бы не было бракосочетанием. И мистерии еды и воскресения — все суть мистерии Озириса, эссенциальности его, — в Озирисе.

{стр. 86}

* * *

20.VII.1917

ЗВУКИ ПУСТЫЕ

Да неверна религия. Религия отвергает Солнце. И проповедует ночь скопчества. А как отвергнуть Солнце и День невозможно, то она вечно лжет. Изнеможенным голоском, фальшивым голоском она твердит, что ее «жеможаху» и «же за ны» может заменить труд, честь и благородство. Может заменить «благодатью» натуральную доброту, естественную любовь, — вообще все, что течет от Солнца. Оплодотворения и Жизни. И закрыв Солнце, Луну и Звезды, она нарисовала ледящие образки худощавых людей, взяв вместо луча солнечного, лунного и звездного, — немного политуры, немного вохры и все это замешав на белилах.

— Вот твои боги, народ израилев.

Но боги эти все трескаются, осыпаются. И религия потому уже не верна, что очень дорого стоит ремонт.

………………………………………

………………………………………

P. S. При этом я не отрицаю, что мне самому нравятся, и безумно нравятся, и скуфеечки, и позументы, и пироги в праздник. И если бы не трудное время, прожил бы с этим век. Когда идет дождик, хорош и зонт. Но не могу я скрывать, что это все–таки зонт, а не небесный свод. Небесный свод: бык, корова, теленок (много телят). Стадо, семья. Жизнь, деятельность. А не ваши «возглашения», которые какими бы альтами ни «износились», — уху хорошо, а сердцу холодно.

Р.P. S. А время лютое, холодное, дрожу. И вот я не горе говорю, а скорбь. Что вы все требуете, чтобы я вас «ладил». Посмотрите на меня. Я не мышь. Я такой же человек, брат ваш. Почему вы «меня не уладите»? Я перед вами стою 30 лет. Говорю, воплю. И никакого внимания.

P. P.P. S. Я не груб, не горд и не осатанел. Не вольтерианец я. Нет унижения, которого бы я не стерпел. И часто все сердце исходило в муке унижения, и я все–таки молчал. Будь я «вольтерианец», и моя цена была бы грош. Но я тих — как ваши самые лучшие тихие. Таким образом, я во всем подобен им. И вот, что я тих — это и соделывает меня сильным.

У вас только слова, фразы и формы. Слова о «благодати» есть, а благодати настоящей нет. Есть «учение о благодати», но в сердце нет благодати. Есть «наука о благодати», целые главы, — и так он приводит и текстики, и все. Текстики — курсивом, а обыкновенное изложение просто. И так хорошо напечатана эта печать. Книжка с золотым обрезом и на корешке — золоченый крест. Но это все — печать. А что в сердце–то напечатано? А сердце пусто бьется. Вот, сколько же раз я вам говорил, и кричал, и пищал, и корякал, но если от мужа сбежала жена и есть доказательства этому, свидетели, — есть письма вроде: «Тысячи мужчин находятся в вашем положении (т. е. оставленном) и не воют — люди не собаки», то церковьобязана дать другую жену{стр. 87}мужу, если он имеет расположение к семейной жизни, если семья для него есть потребность. «Но вот я корякал, а вы молчали. Нет, гораздо хуже, вы показывали огненный язык сатаны, которым, вот видите ли, замазывали ожоги и раны» Именно, вы тут–то и развивали ваше бессовестное учение о «благодати». О бессолнечной, о противоживотной благодати. Буду говорить прямо, п. ч я недаром заговорил об аписах, о быках, сказав: «В них спасение миру». Именно, вы говорили оставленному женою мужу, что теперь «дела плоти брошены», а «главенствует дух». Что уже «Адам и Ева согрешили и надо избавляться первородного греха». Что «похоти и дел похотных Апостол не благословил» (забывая в то же время в своем бесстыжем сердце, что ведь венчали же вы на сии похотные дела и на сей первородный грех) (но дело в том, что тогда платили 50 целковых — за венчание, — а теперь и в случае развода — вы готовы сорвать тысячи). И вот, вы улещиваете мужа, что «нарушили бы закон Христов» и «благодать Господа нашего Иисуса Христа», если бы снизошли к сему вторичному «похотливому желанию мужа», коему уже дана была «боговенчанная жена», да он почему–то с нею «не ужился», хотя ведь и есть жены, льстящиеся на любовников, и вы будто бы об этом — воздев очи к небу — не знаете. И отказываете. Но если он, не в силах будучи обойтись без семьи, сошелся с женщиною и Бог дал ему детей, — и он живет счастливо, и религиозен, и смирен, и жена его смирна, и никому они не перечат, и все люди их любят и почитают, то вылезает сатанинское «поперек». Вы века — века!!! — сих «уже окаянных и в окаянстве рожденных детей» считали «плодом блуда», а в сущности не разобрав, что они были рождены в слезах скорби, и в жизни лучшей, чем с вашими попадьями, — и вот вы, все века замучивали этих детей в воспитательных домах, в родильных потаенных домах, у Скублинских, и все лопоча о своей «благодати Христовой», — все возглашая ее с амвонов, и все воспевая ее с клиросов, а в сущности и возглашая и воспевая только самое сальное самолюбие, самое отвратительное свое тщеславие И вот уж — по Начальнику — и подданные, по «Царю Царствующих» — и ограда Если вы — века!!! — поступали так по «благодати Господа вашего Иисуса Христа» — поступали не необдуманно, но, напротив, крайне обдуманно, и поступали все ссылаясь на слова, все «приводя тексты», и «без текстов» ни единого поступка не делали: то видя — в совокупности — миллионы замученных вами младенцев, которые виноваты были только в том, что родились, что есть Солнышко (вот мой тезис) и есть кровь (вот тезис), а не сукровица ваших проклятых заклятий, связываю все эти «словеса» в один узел и говорю:

— Это какой–то обман. Невинность невинного дитяти так невинна (Солнышко), а ваши словеса лукавствия и глупости так плохи и фальшивы, что я, не разбирая дела очень мудрено, — говорю просто, что тут «как–то не гак», «дело неладно».

Дело очень просто. Дело яснее выеденного яика!

«В благодати Господа нашего Иисуса Христа дети умерщвляются». «Вне благодати Господа нашего Иисуса Христа — дети матерями никогда не умерщвляются». «Этого не существует во всей природе» «Там есть {стр. 88} Солнце и бык, и корова». Недаром у египтян везде над быком и коровою — Солнце. Только — у них. Но у них — всегда. Т. е. «рождаем Солнечною силой».

Так. образом, спор между Египтом и христианством состоит в том: можно ли и позволительно ли религиозно и священно умерщвлять детей?

Если можно — «благодать Господа нашего Иисуса Христа торжествует».

Если нельзя: то нельзя только по–египетскому почитанию быка и солнца.

~

Скопчество. Темь. Ночь. Сорвано небо и явились скуфеечки.

Вы все радуетесь, что в вас не действует «мужеск и женск пол», а все «девство», хотя не понятно, для чего же девство и все устроение девственное, если не будет жены и матери. Но вот через это–то вы и вне человечества. Ибо какое же «человечество», если не будут «ни мужеск, ни женск пол». Явно — вне человечно. И вот вы совершили не высшую вековечную религию, а совершенно бесчеловечную (матери убивают детей). И вовсе не «духовную», а просто канцелярскую. Канцелярскую и ученую. Ни ягодки, ни цветочка. Только книжники и фарисеи. Еще можно усумниться в одном: может быть в странах «Песни Песней» пошло бы все чище, чем в каменном Риме, в щеголеватом Париже, в туманном Лондоне, сухом Берлине и ныне развалившемся и оскверненном Петрограде. Может быть. Но тогда все нужно заново строить. Строить во всяком случае на базе Солнца — «всех сил небесных и земных».

~

…никем вовсе не замечается, никому и в голову не приходит, что совокупление вовсе не необходимо, не неизбежно и не невольно физически, а — метафизически и мистически. Так что оно есть более метафизический и мистический акт, нежели телесный.

* * *

20.VII.1917

И ВСЕ–ТАКИ ОНИ «ГОИ»…

Эти слова Шперка, выслушанные им в Вене среди круга родных по матери, и которые он уловил гениальным умом и передал мне, с каким–то веще спрашивающим недоумением, с каким–то веще оправдывающим недоумением, трепыхаются как птичка и во мне. Так он сказал, немного наклоня ухо и как бы прислушиваясь, не будет ли ответа. И я тоже наклоняю ухо и слушаю. «Что они хотели этим сказать?» — родные его матери (евреи). Какие–то венские жители. Коммерсанты, банкиры? Врачи, адвокаты? Еврейские промыслы ограничены и все не очень почтенны. Почему же, почему же они сказали: «И все–таки они «гои», о христианах?

{стр. 89}

Однако видно, что они сказали о лучших христианах. По наклону речи — видно. Очевидно, раньше заключения («и все–таки они «гои») они делились сообщением о каких–то хороших поступках или хороших мыслях и чувствах христиан Они их хвалили. Явно. И в конце вздохнули.

— А все–таки онигои.

Что же, что же за тайна в этом? Как мне Шперк передал, я почувствовал:

— В этом–то и заключается все.

Что же «заключается»? — Что «может заключаться»?

Возьмем греческую историю, римскую историю. Возьмем европейскую историю. И о всякой нашей истории евреи, прочтя ее с любопытством и интересом, заключат:

— А все–таки это история и жизнь толькогоев.

Но, Боже, что же это такое? Почему?

Но не мы ли сами называем их историюСвященною Историею, длясебя самих— историеюнамсвященного; и этим названием не признаемся ли мы действительно, чтоне гои— только одни евреи.

В чем же, однако, дело? О, птичка трепыхающаяся, спой мне в ухо песенку. Расскажи, в чем правда?

Расскажи, — ведь это так последовательно и деловито, — почему Акиба и другие отцы, собравшиеся на Иамнийском собрании и определившие «Канон Ветхозаветный», — почему именно и каким ухом именно они воспринимали, какие из книг, «Руфь» и проч., «Иов» и проч., «оскверняют руки» и, след., «даны Духом Святым», и — «не оскверняют», а след., человечны и не представляют ничего особенного, суть плод человеческого мышления и речи». Что за музыка? Где тайна? Ибо очевидно, в этой–то «тайне» и заключено, почему их книги и истории мы принимаем для себя «Священным Писанием», тогда как свои собственные истории и изложение их мы никогда не называем «Священным Писанием»?

И о себе думаем, что мы «меньше» (гои).

А о них думаем, что они «больше».

Посмотрите, что может быть больше — уже не в ихнем, ав нашем смысле— «оскверняющим» мысль и воображение, нежели история Лота и его двух дочерей. О ней–то, впервые — с намеком на нее, я услышал студентом от умной и даже от мудрой г–жи Напалковой, купчихи, торговавшей в «рядах» в Москве. Оставшись вдовою, она «подняла» обоих сыновей и дочь, Женичку, — этою мелкою торговлею, но которая «пошла». И вот к вечеру, сидя за чаем, она выразилась: «Да разве можно Священное Писание давать всем читать в руки». И, помолчав: «Там Бог знает какие истории рассказаны».

Я подумал о Лоте. Потому что это было так явно.

Между тем до этого замечания Напалковой я совершенно не замечал истории Лота каквыделенной, как щекочущей ухо и мысль, как «неловкой» и «неудобной». Я ее читал «сплошь с другими» как «заключение истории Авраама», не пропуская, не выделяя, не обводя чертой. С этого времени, т. е. с {стр. 90} замечания Напалковой (я выслушал студентом), я особенно прилегаю и навостряю ухо вниманием. — К этому рассказу. «Почему же он в самом деле не отвергнут в Каноне и тожеоскверняет руки, т. е. боговдохновенен, по определению отцов Иамнийского собрания»?

И отметил в Талмуде одно замечание. На вопрос: в такой–то праздник, в таких–тo чтениях семьи, следует ли пропускать (или читать шепотом, не помню) историю о Лоте и его двух дочерях? И отвечено в Талмуде. «Нет, следует читать вслух». Т. е. также несомненно «оскверняет руки».

И я стал особенно приглядываться к этому рассказу как критериуму, показателю и определителю дела. И даже как отвечающему на вопрос «Почему евреи одни —не гои»? Гои из них, которые заметили рассказ, нарисовали на него несколько картин, частью исторически знаменитых И они все выразили картины так, что «на них нельзя смотреть всякому» (замечание Напалковой). Вот разница между «гои» и «не гои». «Гои» — римляне, греки, христиане, все равно, — поведут «левую сторону сюжета», — к худу, ко злу, к соблазну, те же, которые от них отделились, сказав с грустью. «Гои — и ониэтого не понимают» — поведут самый скорбный и мучительный рассказ, рассказ о самом безвыходном и унизительном положении, так что ни для какого воображения, кроме одного окаянного и проклятого (европейские художники с Лотом), не может быть никакого предмета для зла. И — натурально (поведут), самым тоном, способом,потому что в натуре рассказывающего(Бог, скарабей![13])не было ничего дурного. Что же это такое? Что, собственно,есть дурное? Дурное есть возбуждение к дурному, соблазнение «к повторить» его, нов совершающемся никогда нет и не может быть ничего дурного, ибо оно совершается по натуре, нужде и естественному закону. Смотрите на птичий двор, осудим ли мы петуха за то, что он водит за собою так много кур? Мы на это совершенно не смотрим, мы этого даже не видим, а замечаем только, как, найдя зерно или червяка, он не клюет его сам, {стр. 91} а поднимает крик, сзывая, чтобы подбежала курочка и склевала зерно или червяка. Хорошее и путеводственное мы замечаем, не замечая многих кур как его обычая, натуры и закона. «Потому что всегда и оставляется хозяином на много кур один петух». Смотрим ли, как слетаются воробьи на жнитво или на вишневый сад: мы и их не осуждаем, что они живут уж вовсе не парно, а стадно, выбирая для себя из стада–племени. На ум ничего не приходит, потому что «к примеру и повторению для нас» ничего не указано в натуре. Нужно заметить, что о натуре животной и растительной в Писании, «оскверняющем руки» (каноническом), почти ничего, кроме частых и обычных жертвоприношений, не рассказывается. Жертвоприношения же, — все, — по Талмуду, совершались уже в Храме, а не в поле или лесу, попоив агнцев из серебряных или золотых чаш, и всякое животное жертвоприносимое уже в момент назначения к жертвоприношению почиталось и чувствовалось совершенно священным (как в Египте), «ангелом». С тем вместе оно бралось под углом естественного и неодолимого в жизни, в судьбе, страдания, «закалывалось». Каково же было их отношение к животным? Самое трепетное. Трепетное и любящее. Царь Ниневии («Книга пророка Ионы»), узнав, что Бог приговорил город к взятию врагами, «разодрал ризы на себе и повелел всем жителям городаи всем животным в нем наложить на себя пост, чтобы умилосердить разгневанного в правде своей Бога». Так что если пост равнозначен молитве, то в Израиле молились и животные. Как плоды во всяком случае у них бывали и «обрезанными» (Талмуд), «первинок» («вишневое деревов первый раз оплодотворяется») наблюдался так же, как и в семействах. Этот рассказ, как царь сам приносил на Храмовую гору (трудно) в корзине первенки дерев своего сада и потрясал ими (закон, непременно), — поразителен. Царь был, помнится, Агриппа, т. е. уже римский тетрарх, и евреи говорили ему в утешение: «Ничего, что ты не еврей — ты как праведнейший из евреев». Таким образом, со своими «первинками от садов», «первенцами от скота рождающегося» и со своими внесениями в храм и приношениями в жертву первенцов от животных и от дерев евреи жили «вкупе» с животным, травным и деревным естеством. Но рассказывали об одном человеке. Как же они рассказывали? В «осквернявших руки» книгах они рассказывали обо всем так подробно и естественно, как и о своих священных животных и деревах, не скрывая совершенно никакого факта и не указуя никогда дурной тенденции. Что и образует полную естественность и полную святость («Священное Писание»). Чудится как бы то, что хотя они «потеряли рай с Адамом и Евою», но как бы еще живут где–то в небольших удалениях от него и видят его «через забор», и плачут о нем… Тогда как для чужих народов, гоев, это — «сказка для детей», «вымысел для воспитательных книжек», а не автобиографическая народная действительность. От сего хотя Адам и Ева, конечно, были общечеловеческим достоянием, мы все от них исходим, — однако одни евреи сохраняют такое биографическое родство с раем, что они нисколько не ошибаются по чувству, считая Адама и Еву своими исключительно родоначальниками. Так это и есть, и это–то и {стр. 92} обозначает «гои». «Гои» — все те, которые этого уже не чувствуют; «гои» — все те, что не из–под дерев рая, и — не Адамовой крови. Они могут быть прекрасны, благородны, описательны, но в них кровь другая, «гойская». Какая же «гойская»? «Немного кислая, закисшая». Что такое, почему? Для них всех природа осквернена или, что то же, они скверно отстранились от всей природы, не приносят первинок, не наблюдают первенцов, никогда не приносили жертвоприношений. Они затуманены, живут в тумане. И даже когда что хорошее рассказывают или совершают, то все–таки не умеют рассказать или совершить хорошо. У них нет уже первоначальной чистоты слова и сердца.

И вот, если мы возвратимся к поучительной призме рассказа о Лоте и дочерях его, мы поймем одно замечание Пьера Бэйля. Пьер Бэйль, ученый француз XVII века, перешедший из католичества в кальвинизм и потом, кажется, опять вернувшийся в католичество, и вообще мучившийся о вере, сделал о книгах Ветхого Завета следующее замечание: «Хотя в этих книгах рассказывается о чудовищных пороках и постоянных злодеяниях, но как это было в то именно время, и тогда это было принято и даже почиталось священно, то и верующий католик или протестант обязан все это принимать за святое. Хотя в то же время каждому известно, что за таковые поступки мы были бы во Франции приговорены к галерам» (каторге). Вот суждение «гоя»; суждение «гоя» и понимание «гоя». Бэйль очень хорошо знал, что во Франции, «где посылают на галеры», совершается все то самое, что совершается везде и чему, по–видимому, не дано не совершаться. Но во Франции «католической» все это уже скрыто. И «имеет вид», что Франция католическая живет много лучше, чем ветхозаветная Иудея. Но это «вид». Под «видом» ничего «соответствующего виду» нет. Таким образом, выходит, что «вся история Франции есть ложь», и, соответственно — также других «гоев». Почему историю свою ни один народ и не осмеливается наименовать «Священною историею». Но теперь — главный пункт: почему же историю этих одних евреев, притом уже разделившись с ними в вере, Боге и законе, тем не менее сами христиане и все вообще народы продолжают «как бы без памяти и безотчетно» нарицать Священною.

Величайший из учителей Восточной Православной Церкви, Ориген, выразился о поступках дочерей Лота следующим образом: «Ужасаюсь, что хочу сказать. Что поступившие так дочери Лота были целомудреннее многих из законных (он разумел — «христианских», так как был уже христианином) жен»[14].

Так говорит исключительный ум и, кроме того, благочестиво настроенный. Нельзя не заметить, что совершенно явно, что Церкви вовсе не для чего было ввиду такого изречения Оригена построять каких бы то ни было брачных норм и построяла она их «от нечего делать», «от скуки» и чтобы только иметь вид деловитости и заботы. Ибо раз даже поступок дочерей Лота может быть «целомудреннее жизни многих христианских законных жен», то {стр. 93} явно, что нет таких случаев сомнений, т. е. сомнений по самой материи и дела, которые подлежали бы хотя к малейшему церковному запрещению. И все те мириады христианских убитых младенцев, — все воспитательные дома, все расторжения браков и запрещения иных браков повисли на вороту церкви по Оригенову чистосердечному признанию.

В самом деле, только материя соединения дочерей с Лотом возбуждает сомнение, — то сомнение и «прещение», которое и они высказали «Напоим его пьяным и обманем». Но материя имеет ли свет и упрек? Материя без упрека, потому что она без смысла и души. В материи лишь душа соучастием начинает грех. Но Лот был пьян и не видел, след.,не знал. Дочери же не хотели и были вынуждены, чтобы «исполнить путь всей земли». Они сейчас же были бы прокляты, если бы пошутили. Или если бы повторили, превратили «в историю связи». О таковой рассказывается у Овидия в передаче мифа о Мирре, и как это тяжело, а с другой стороны, и соблазнительно читать. Тяжелая страсть веет над мифом. Мне рассказывал несчастный муж, у которого тесть–еврей был таким Лотом, и именно в отношении двух дочерей своих. По законам нашей консистории, хотя дочери жили в доме тестя, ничего нельзя было сделать, «потому что где свидетели», и удивительный брак не был расторгнут, а равно и дочерей не было возможности водворить к мужьям. Возвращаюсь к теме: поступок дочерей Лота был только могущественным выражением следования воле Божией, с попранием всех препятствий. Отчего они и нарекают имя сыновьям, включая в имя указание на отца, от которого происходят. Здесь опять ложь нашей церкви, которая по закону обходит упоминание отца, если он незаконный «История церкви русской» (уже 900 лет!) никак не может быть для самих русских «Священною», потому что она вся полна подобных лживостей и трусостей.

Еще остановимся о проступках похищения евреями золотых предметов утвари во время покидания Египта. Это одна из удивительных страниц Библии Во–первых, можно было бы не упомянуть.

сказано у циничного народа, сказано у «гоя» У еврея — сказано, не умолчано. Но с какою мерою? Великолепие или скорее величие смирения — все в мере. Два слова, египтяне поражены смертью первенцов, когда им думать о золотых вещах, в тоске и муке они просят евреев только скорее уходить. Что же евреяне: они поражены, осиянны могуществом Своего Бога, победившего таким ужасом египтян, и, все полные ликования о Боге своем, совершают грех, — конечно, грех, — но даже не оговаривают его, потому что это было бы глубоким лицемерием и малодушием, воздеть глаза к небу, сказать: «Боже, я ворую, но уже Ты, кстати всех милостей, не взыщи и за этот грех», — и «с вещью отправиться в путь» — Фу, как гадко, было бы сказано о подобной странице Священного Писания И все человечество согласно и без сожалений вырвало бы ее

{стр. 94}

«Потому что она не оскверняла бы руки».

Но так просто и легко рассказанный проступок израильтян, с грехом и без раскаяния (время ли было каяться, когда уже Чермное море раздалось в обе стороны?), он действительно «оскверняет руки», к каковому определению Иамнийского собрания мы теперь переходим.

Огонь, очищающий все и оставляющий одно чистое золото — это и есть огонь скарабея. Недаром он — в солнце (египтяне). Все слито в Израиле, — деревья, плоды, первинки, «первое от скота рожденное», но более всего — человек. О котором и написано все «Священное Писание». И никто не замечает, что оно вовсе написаноне об одних евреях. Но оно действительно написано все не об «гоях». Об «гоях» есть не более как строки, и мы чувствуем, что как есть упоминания о «гоях», так они сделаны в каком–то странно равнодушном тоне: это — об Александре Великом Македонском, об Антиохе IV Эпифане, о Дарии и Артаксерксе, об Амане, кажется, — есть упоминания о римлянах. Но, например, царь Ниневии, заставивший поститься животных, совершенно «негой», Руфь (моавитянка) — нимало не «гойка», Иов… мы даже не можем представить, чтобы он был не еврей: а между тем Иов евреем не был. Дело в том, что «негои» шире еврейского племени Это под влияниемзаписанныхевангельских споров о «чадах Авраама,которым спастись», и о «потомстве не Авраама,которому не спастись», мы стали так думать. Но, можно сказать, «первоначально было не так». Кто же усомнится, что Руфь — в спасении, и кто сомневается, что Иов тоже спасен. Да это — так и сказано. Спасены собственно все, кто не «гои». Напротив, из «гоев» никто не спасен. Что же это такое и что за понятие?

Да Кориолан или Кай Гракх и не нуждаются в спасении. Равно Александр Македонский, «с такими перьями». Они светятся своим собственным светом, и они греются, впрочем, вот этого и нет: они все холодны своею собственною лютостью. Библия упоминает об них, но — не как о родных. Об Иове, о Руфи, о царе Ниневийском, о Тире и Сидоне, уже явно (якобы) «языческих городах», «враждебных Израилю», — Библия о всех говорит как о «своих».

С чувством неизмеримого родства, близости («всеоскверняющий скарабей») И вот, в отличие от немногих холодных строк, где упоминаются Александры Македонские, — и собственно эти единичные строки и «не оскверняют руки», хотя и заключены они в «оскверняющие руки книги», все остальное пространство Священного Писания написано о каком–то таинственном народе «не гоев», который весь и со всеми его недостатками, — со всеми бэйлевскими «преступлениями», — такой несет на себе отсвет рая, что «наказуемое» в нем в самом деле «не наказуется», и все прощено, забыто Богом, вечно милующим. Или если «наказано», — то вот — «разом» и опять «забыто» Что же это такое и почему? Это какая–то таинственная аристократия демократии. Это какое–то особенное отношение, что «чем кто более вознесен, тем более — согбен» Так что в са{стр. 95}мом сгибе — получается и воздаяние. Об Иове странно спрашивать, праведен ли он. О Руфи странно спрашивать, праведна ли она. А ведь Ноеминь нарядила ее так грешно, — с выгодой, — и подослала к богатому Воозу. Какой сюжет бы для француза, для англичанина, для немца. Как бы они рассказали об этом. В одной Библии рассказано так, что ни у кого не возникает сомнения, что и «Ноеминь выгодная», и послушная Руфь обе праведны какою–товсемирноюправедностью, — праведностью даже для папуасов Если бы они что–нибудь поняли в Библии, что–нибудь уразумели. Но не всем дано. Однако странный дух Библии заключается в том, что даже вовсе и не христиане одни, но все, решительно все народы, какого бы племени и языка ни были, едва узнав Библию, и если они не совсем «гои», признают и для себя ее Священным Писанием. Так было у римлян, когда они стали знакомиться с Востоком. Руфь действительно для всех племен праведница, хотя даже и не еврейка. Но в чем же дело, и упорнее спросим да что такое не гои?

Суть «негоя» заключается в страшной ограниченности личного существования и в артистизме этого ограничения. «Чем ниже, связаннее, беднее — тем… лучше ли, слаще ли, но вообще — хорошо, аристократично». Как бы все личное куда–то снесено в неличное. В «гое» совершенно наоборот, «личное» пропорционально богатству, славе, силе Цари, вельможи, придворные, дворянство, воины, богатые торговцы. Эти категории совершенно отсутствуют в Библии Что же в ней поставлено выше всего? Праведность. Вот категория, в Библии непрерывно поставленная над всем остальным. Правый путь, прямая дорога, прямое слово. Но прямая форма? Прямых форм нет, потому что форма включает в себя уже материю, о которой сказано, что у нее смысла и разума нет Отсюда в Библии совершенно нет никаких «прямых формальностей», и до некоторой степени это есть contradictio всякой юриспруденции («всех бы на галеры» Бэйля), но есть непрерывная правда факта и непрерывная забота о правоте души, прилагаемой к материи «В материи нет света, а в душе. И вот душу ко всякой материи ты уже прилагай праведно».

Какую же душу они прилагали к материи фактов? Скарабея Вот эту «оскверняющую всякие руки — душу навозного жука». «Кровью твоею живи», эти слова не то Исаии, не то Иезекииля евреи усвоили в быт, во все, в бесчисленные строки Талмуда, да и вообще эта мысль или это чувство проникает «всего еврея», «все еврейство» Неустанная кровь, неустающее сердце. Первая сущность, substantia крови — что она движется. Наука разобрала все ее «шарики», сукровицу, состав, — не обратив внимания или обратив меньше внимание на то, что она — движется, и что substantia ее есть не состав, физика, химия, а — движение, динамика. Кровь есть динамическое начало целого организма, и «кровью твоею живи» есть столько же заповедь, сколько и простое описание факта. Человек и «живет» своею кровью, а как она перестает двигаться — он умирает. «Остановившаяся кровь» и есть «смерть», а «движущаяся кровь» есть жизнь. И напряжение {стр. 96} ее, силы организма — все почерпается из крови и обмена ее с кислородом воздуха. Собственно, человек — воздушен и кровянист, и кровь его питается из атмосферы планеты, а следовательно, она уже планетна и космогонична. Кроме того у Моисея: «Не ешьте никакой крови, потому что в крови животного душа его». Итак, «душу» евреи разумели вовсе не как мы, какой–то spiritus и mens[15], «cogito ergo sum»[16]и «нравственный императив» Канта. «Душа» для них была непременно деятельная, творческая душа, непременно созидание, работа, труд. «Кровь работает», «это кровь во мне работает», — говорит еврей, основывая торговлю. Это и физическое начало, вообще семитическое. Это — начало, в сущности, обрезания (финикияне обрезывались). Нельзя не обратить внимания на связь сердца с детородным органом. Мне пришлось прочесть очень давно, что Маймонид или кто–то из других великих учителей еврейства обратил внимание на сходство головки органа с видом сердца. Это — действительно есть, но есть связь более внутренняя: сердцевыталкиваеткровь из себя, substantiam vitae[17], как орган выталкивает из себя семя, substantiam creationis[18]. Сердце для «теперь», орган для «будущего». Орган — вечная и неиссякаемая «возможность». Он так же превосходит сердце, как «нескончаемое будущее» превосходит «настоящее» и как «походы Наполеона» в «воображении и желании Наполеона», конечно, превосходили действительные его походы, с «Москвою». Орган — именно страсть и огонь; а сердце — печка, где «готовится жизнь человека». И вот связь–то их, внутренняя, и есть связь огня и печки. Замечательно, что все, «мечущие икру» (рыбы, лягушки, жабы, змеи) суть холоднокровные, а теплокровные непременно приемлют в совокуплении мужской орган. Но это — частность. Мужской орган и кровь — это движитель и движимое, и самое его «оживление» начинается с «наполнения кровью» Как бы сердце и кровь вечно оживляют своего господина, и через это получают уже в себе новый импульс возможностей, жизни, энергии, сил.

И вот мы снова приходим к неумолкающей точке Израиля — обрезанию. Собственно, не столько «кровью твоею живи», сколько «ко всему прилагай свое обрезание». Что же такое «Свитки книг»? Они оттого, уже не метафорически, и «оскверняют руки читающего», что все пропитаны собственно кровью обрезания, и «нельзя не вымыть руки, перелистав пергамент, как нельзя не вымыть рук» и обычно каждый израильтянин это делает — прикоснувшись к обрезанию во время исполнения маленьких физиологических нужд. Таким образом, евреи в «гетто», — т. е. кроме ученых и интеллигентных, совершенно знают,указательно знают(ибо исполняют неизменно и непременно омовение рук после «маленьких нужд», чего образо{стр. 97}ванные, по христианскому примеру, вовсе не делают уже), почему, «почитав Тору», как и произнеся Имя («тетраграмму»), надо умывать руки[19]. Что тут все за тайна и какая связь? «Теплокровные» — с «этим». Если «нет» — то нет и «тепла в теле». А Библия? Что же она такое, чем она особенно для всех народов, и для папуасов даже, и для черемис, и для бедного негра Тома (Бичер–Стоу)? А вот: Солнце не видит всех травок; а всякая травка греется на солнце. Греется и солнышком растет. А Солнце и не знает его. У Солнца — у! — целая Вселенная. Сколько забот: притягивай Землю, притягивай Юпитер. Одно «притяжение чего стоит». Да, но в солнце много «сдоби» («сдобный хлеб»), — и «фиолетовые лучи», синие, голубые, желтые, «ультрафиолетовые», химические, кажется — «фотографические» («действуют на фотографическую пластинку»). «Целый магазин свойств и подробностей». И вот этим–то «магазином» оно и являет собою «сдобь». «Кто солнышка вкусит — будет жить». И вкушает его человек и мышь. «И все живут». — Да как вы живете? — Через кровь и воздух. — Мы — теплокровные. — В нас солнышко, как бы отделясь от себя самого, вырвав крови из своего мяса, создало таинственную кровь и вот главное — искру жизни, будущее уже наше рождение, от нас от самих зачатие, — как бы мы были все тоже «маленькими солнышками», «по образу и подобию». — «Отчего мы и помещаем в солнце скарабея».

{стр. 98}

* * *

27.VII.1917

ЖИЗНЬ

Все хочет всего, и это сущность жизни.

Живого.

Того, что не умерло.

Что противодействует смерти.

Что ее отвергает неумолчным отверганием.

И ты сказал: «Взгляни, но не вожделей».

Если я «взглянул на мир», но «не вожделею его», то не убил ли я мир в душе своей?» А как мир все еще жив. то не убил ли я скорее души своей!

— Кто же убивает душу свою?

— И кто тогда «убил меня»…

«Ты не должен желать женщины». Но разве я «не мужчина»? Мне кажется, единственное оскорбление, какое может сделать ей человек, это — если он не желает ее.

«Все меня не желают». Тогда не вопрос ли:

— Зачем же я?

Вопрос, который ужаснее гроба.

(А как он для многих).

Поэтому чувственность не только не оскорбительна: то единственное, что могло бы оскорбить девушку, женщину, невинную, прелестную, чистую, чистейшую — это недостаток «желания ее».

— Зачем же я чиста?

— Зачем же я невинна?

— И Бог зачем украсил меня?

Это всеобщее разъединение людей. Тьма и ночь. Беззвездие.

Поэтому. «Я люблю вас как мать», — «когда вы наклонились над люлькою младенца своего», — «любовался, когда вы кормили его грудью», — на самом деле подразумевает в себе: «Я хотел бы, чтобы вы были от меня матерью», — «чтобы вы кормили ребенка именно от меня»…

На самом деле только одна чувственность, чувственное пожелание, и именно до низов идущее и с низов поднимающееся — оно вызвездивает жизнь, делает ее не земною, а небесною, оно — урелигионивает ее. Ах, так вот где родник «нагих богинь». И — богов. И — Озириса. И что он всегда «такой особенный». Какое раскрытие. То только «такой» — он желает мира. А если не «такой», то какой же он «отец» и кому нужен. Он прах и чучело.

И тогда правильна вся чувственность.

Что только потому, что солнышко «печет» — оно Бог.

{стр. 99}

И потому что «кровь бежит» — мы люди.

Мы «горячим соединяемся»… И зима — не вера. Как сон — не жизнь.

………………………………………

………………………………………

И вот она вся «застенчивая», «пугливая»… Вся «желающая убежать и скрыться»?

Затаенная высшею затаенностью?

Потому она такая, что брошена в пук желаний, которые хотят разорвать ее. И под всяким желанием волнуется какая–нибудь ее точка.

Теперь она вся притянута.

Вся вожделяется.

И горит как солнце.

Желания вызвездили ее.

Нет священнее ничего чувственности! Самых исподних желаний. Только исподних. Более всего — исподних.

Они одни поднимают на религиозную высоту. И до этого все — персть и прах, обыкновенное и ненужное.

Теперь вот откуда «звездная женщина в Египте».

<Рисунок>

Схематическое изображение

«Звездной женщины»

И — откуда «женщина, рождающая в Солнце и луна под ногами ее» — в Апокалипсисе. Это — не только «по существу небес», но по существу небесности самого пожелания ее. «Да не пройдет человек мимо человека, не пожелав его». Как понятны небесные коровы Египта.

И все люди — дрожащие лучи солнца. И — пахучие. Цветочные.

И так понятен скарабей, проползающий по небесам и везде.

В пирамиде. Могиле. И в солнце.

* * *

1.VIII.1917

Существует та особенная, та таинственная, та исключительная истина, что в Евангелии нет ничего «неприличного», что нельзя было бы «показать всем днем»; что увидев, девочка и ребенок «не смутились бы»; {стр. 100} и — «не смутился бы, не закрыл глаза весь свет». Нечто такое, и дажевсе такое, что было бы ясно днем, идля чего ночи не для чего сотворять.

Носотворена для чего–то ночь. Земля вращается вокруг оси ипроисходят звезды и лунаДля чего–то существуети сон человека, засыпание

Целый мир, целая 1/2 мира. И вот все этотаинственно не для Евангелия и уже не из Евангелия.

Как же? Что же? Потрясаемся и не понимаем.

Что же это такое «неприличное». Явно — скрываемое. Какие–то «естественные сокрытия», «неодолимые сокрытия» — да, они совершенно, совершенновне Евангелия

Но ведь это действительно некотороеограничение. Разве не была бы ограничена человеческая речь, если бы нечего было прошептать, затаить? Не было бы такого, что только «подумать». Это явное и притом странное ограничение.

«Одно приличное»… Как–то понятно, почему папство ограничивается «одними канцеляриями», и почему богословие все «можно читать вслух». И отчего оно несколько не интересно.

Христианство без тайн. Хотя и со многими таинствами, но они все как–то «вслух и днем». Странно. Немного странно.

И о Христе мы все можем рассказать.

«Неприличное» есть «скрываемое». И «неприличное» есть в самом деле одно: половое. И полового действительно таинственным образом совершенно ничего не содержится в Евангелии. Так что половое действительно таинственным образом анти–евангелично и анти–Христово.

И еще более таинственным образом — это есть воистину языческое. Одно — языческое. Так вот где демаркационная линия:

язычество — это только половое. Юдаизм и все язычества — сливаются «в одно».

И им противолежит христианство, которое только без’поло.

Но мир? но жизнь? но бытие?

Но лилии инастоящие лилии? Не шелковые? Эта бедная семья, эта милая семья? Неужели лучше, выше, чище ее честолюбивый монах? «Он хоть честолюбив, но не знает главного греха: никогда не сидел с женою за вечерним чаем». А она хотя скромна, тиха, вся миловидна: но знала «этот взрыв страсти в постели».

Ну и перед Богом?..

Как странно все, как страшно все…

Какие тайны. Но только никогда еще мир не бродил перед такими ноуменальными тайнами.

{стр. 101}

* * *

5.VIII.1917

Вся христианская литература есть «очевидно» аскетическая и «подспудно» языческая. Т. е. она вся в борьбе. И побороть одно другое — не может.

Умрет язычество — умрет солнышко, умрет мир Умрет христианство? — не знаю… Мир будет все–таки как он есть.

Солнышко будет. Люди будут умываться поутру. Больше еще не знаю, что будет.

* * *

15.VIII.1917

Окаянная, окаянная, окаянная.

Окаянная, окаянная, окаянная.

Окаянная, окаянная, окаянная.

Окаянная бессеменность.

Ничего не растет

Камень.

Канцелярия.

Господи, Господи, Господи: неужели Господь дал ее?

Дал сухие сосцы.

Где же и как же «сотворил мир»?

Брак по самой нормировке в церковном законе, хотя может быть плодным, но — МОЖЕТ БЫТЬ И БЕСПЛОДНЫМ; раз стреляли — «подумали в браке», — и застрелили невесту: и хотя «отец диакон» или «батюшка» и не познал невесты, но на всю жизнь ему запретили брак.

Равно: жена оставила мужа и ему запрещен брак, мужа оставила жена, и ему запрещена жена: и ЭТО В ЗАКОНЕ И НА ОСНОВАНИИ СЛОВ О СКОПЧЕСТВЕ И ПАВЛОВЫХ ПОШЛОСТЕЙ.

* * *

17.VIII.1917

Христианство есть грех.

Нет солнышка. Господи, неужели это не грех?

Ночь.

И без всякой таинственности. Обыкновенная рациональная ночь.

С клопами.

~

Господи, неужели им не было времени ответить и о девушках?

И о женщинах разводящихся?

И о детях?

Почему же не ответили?

{стр. 102}

~

И вот Ицка. Он играет на цимбалах. И наигрывает детям и жене на ржавую селедку. Которую съедят к ужину и уснут. И «почиет над ним дом Иаковлев».

~

Ах, мама, мама! Грешен я перед тобою. Знаю. И вы дети, и тоже грешен. Знаю. Но ведь я — я. Что я, не мудрец и никакой. И не говорю я о себе, что «врата Ада не одолеют меня», как Церковь говорит всегда за Ним. Разве не было времени Церкви все уладить, все рассмотреть, всякого выслушать, и «вообще» и даже «всякого». И вот смотрите: оставил бы я вас и оставил ее, больную, и — «ничего». Ну, там «грешок маленький», и забылось бы, затопталось в траву. Но оттого, что этого не было, не случилось, не произошло — стала разгораться искра в огонь, огонь в пламя, и загорелся целый лес, и этот лес, хочу я или не хочу, есть уже целое христианство.

И не хотел бы я. Но что же делать.

Я припоминаю из «Крошки Доррит» описание Воспитательного дома. Случайное, — и он — романист. Как оно ужасно.

………………………………………

………………………… (выдержка)

И вот, во всем христианстве, ни бл. Августин, ни Василий Великий, ни Иоанн Златоуст, ни Григорий Богослов, ни Лютер, ни Ефрем Сирин, не написал такого места. А блаженный Феофан Затворник написал святой и костлявой рукой — другое. Он именно написал, что «и не нужно щадить». Что же это, почему? Почему вообще и во всей истории?

Нет солнца. Нет скарабея. Нет «грязи». Все Евангелие вообще слишком чисто. И Христос Сам — слишком чист. И вот все «слишком чистые» они, а за ними и Златоуст, и Феофан, обошли «вообще все это».

— Что «это»?

— Что же это? Восторг слияния. Самозабвение шепота. Ну, в конце концов луч солнца и этот египетский крест, как символ слияния и обоготворения (к носу подносится).

Да. ЭТОГО ведь действительно нет в Евангелии.

Брак в Кане Галилейской — ведь вовсе не это. Брак этот: «да прославится Сын». Все — Сын. Но где же Отец? Отец и Солнце озирают горы, но заглядывают и в низины. Видят траву, видят насекомых. И радуются совокуплению не только нас, родивших вас, наших детей, но и всякому совокуплению, даже травы, даже насекомого.

И это уже особенная стихия, не евангельская. Да. Тут ничего евангельского. Но тогда и о лилиях полевых не к «примеру ли»? Да, к примеру. Что за лилии полевые, которые не множатся? Это лилии из толковой истории, искусственно сделанные, и только похожие на настоящие лилии. Так не скажем ли мы, что и Евангелие только похоже на настоящую книгу, на настоящую истину, на настоящую безгрешность… а на самом деле этой безгрешности нет.

Дети. И одни отмечены.

{стр. 103}

А другие признаны.

И вот — эта «шелковая лилия» — «красивый обряд». И церковь вся завернулась <в> красивые обряды. О, в — прекраснейшие. И я хотел бы еще красивее обрядов ей Но я бы не исключил и зерна. Я бы сказал: готовьте красивые закрома для зерна. Но не забудьте же насыпать в них и зерна. Таинственно, что зерна — тоже не содержится в Евангелии. Хлеб есть, но уже испеченный, и тоже чтобы прославить Его. Но зерна, сырого, пахучего, взятого от земли — тоже нет. И земли — нет же. Нашей сырой земли. Все небесно, слишком небесно

Вот крест и казнь — тоже есть. И о «гробах» невесело говорить, но гроба тоже есть И «рыдания» — как они прекрасны. О, как они зачаровали нас. «Рыданиям» — то и отдал все бедный человек, и законнорожденные, и незаконнорожденные.

— А «незаконнорожденным» Феофан не велел подходить. — «Не нужно вас».

И вот еврей с селедкой. Отчего же у тех подумано? Отчего же я им не чужой? И мы с мамой не чужие. Они берут нас за руки. И говорят: «Хоть селедка и бедна, а покушайте».

Почему? Да есть солнце. Солнце расплодило селедку. Солнце расплодило и их. «Благословен Бог, сотворил свет». Но вся «слава церковная» — не расплодит уже ничего.

Скажите: вот собралась действительно вся слава церковная, все ее учителя, наставники, учители, все песнопения ее, молитвы, дивные стихиры, все наконец праздники, и «знамена», и «воскресенья», и «сретения»: может ли вывалиться из них «розовый младенец»

Увы: это есть страшное, что все «новыеприсоединяютсяк христианствучерез научения, ночерез рождениене появляется ни один христианский человек. Прям страшно.

«В христианстве не рождается никто».

Все «рождаются в язычестве». То «к христианству присоединяются».

Прямо — ноумен открытия. Так вот что такое:

В язычестве рождается человечество и рожден весь мир. По существу — рожден весь мир И солнышко.

Ну, так солнышко–то «рождено» или «сотворено»?

Бог его родил и сотворил.

Так учим. Можем ли не верить?

Но человек… вот он 2000 лет «присоединяется и крестится».

* * *

За август 1917 г.

И входящий гость думает:

«Хозяева думают — Вот он вошел, чтобы отнять последний горшочек пшенной каши у нас».

Как ужасна эта мысль. Как ужасен весь город.

{стр. 104}

~

Два раза зимою 1917 г. я остановил курившую барышню на дороге (правда вечером).

— Позвольте мне докурить вашу папироску. Оба раза не отказали Затягиваясь — я долго держу дым в легких, чтобы все всосалось в кровь Тогда головокружение — и так согреется и облегчится душа.

* * *

Август. 1917, конец.

СОКРЫТАЯ ШИР ГАШИРЕМ

Закрыв ладонями страницы пророков, мы сквозь пальцы замечаем обрывки слов: об этих–то обрывках слов и написаны все комментарии Библии. А о том, что закрыли ладони, совсем ничего не написано

Ладони закрыли ревность Бога Израилева к своему народу. Половую ревность мужа к жене. И об этом — ничего. Совершенно ничего. Потому что самая тема — еще менее выразима, чемэссенция делав диалоге Платона «Федр», которую также скрывают все комментаторы греческого мудреца. Как Бог, Он — вечно Сущий, «который на Небесах», — будет ревниво относиться к человеку, любит ли он достаточно Его плотским образом? Именно плотским, именно животом, бедрами и грудями? Именно как мужчина, на этот раз обращенный в женщину, — в женщину и мужчину — понятно и непонятно. Но совершенно понятно — в крови и органе своем, только в органе и только в крови.

Но крупинки сквозь пальцы показывают: «и — в духе». Тогда комментаторы, совершенно не зная, что делать с темою закрытого ладонями, начали говорить: «в духе, в духе, в духе».

И вот вся библиология — от Августина, Паскаля и до Гарнака.

В первый раз я узнал об этом в университете, когда в первый же раз, собравшись куда–то и дожидаясь чего–то, открыл случайно мелкую вязь славянского текста Исайи. Впечатление было до того поразительно, до того ново против «Учебников Ветхого Завета» и до того очевидно. Ничего, кроме тела, семени, крови, совокупления. И — вдохновенно, как я не знаю что Но половая ревность была так очевидна! Огонь, страсть, лютость и нежность. То, чего не было готово — когда я читал «Ишуа» (Исайя), — стало готово, и я ушел, куда нужно Но я запомнил, но я повторил потом по другим пророкам: везде — ладони закрыли стыдливо текст, а «комментарии» касаются полустрок и словечек.

Ничего, кроме тела и телесности. Почти ничего, крупинки. Что же это такое? Неужели у нас нет библиологии? Неужели библиологии мы не имеем? Но ведь у нас версты страниц в библиотеках заняты «именно этим»? Неужели же все это «написано впустую»?

Впустую, впустую, впустую… Как страшно…

Но разве вырвать мне свой глаз?

Читаю, вижу: <…>

{стр. 105}

* * *

4 сентября 1917 г.

Ах — СЛОВО, ПРОКЛЯТОЕ слово.

Так все и ушло в словесность.

У жидов же все перешло в обыкновения, привычки, быт, жизнь.

И оттого, собственно, что ни единой ни крупинки, ни звука не было прибавлено у них к — ПОКАЖИ ВИД.

Покажи вид своего ENS REALISSIMUS[20], корня происхождения всего, корня бытия… Нет, даже не БЫТИЯ всего, а ЗАРОЖДЕНИЯ всего. Ибо зарождение есть бытие + бытие; бытие, которое всеувеличивается; как он, батюшка. Мал и носом велик.

~

~

~

Почему обоготворен у нас копчик?

У птиц (одних!) нет прикосновений, и не слышат они пахучести елисейской, и не прикасаются к помертвевшей вчерашней полинялости…

Почему?

У них одних — полет как состояние, и говорят: «копчик один смотрит прямо на солнце».

Они парят в воздухе и уже «в небе» без обоняний и вдыханий. Vice versa[21]. Вот отчего «орел» в Апокалипсисе: Дева. Бык Лев. Орел.

Но отчегоЛев? Неужели это «голова кошки» беса? Но тоже во всяком случае «голова, горящая на огне».

Одно то, что все жидовки в Александровском рынке как–то и почему–то, но УСТРОЕНЫ, имеет более благочестия в себе, благочестия в смысле серьезности, в смысле поведения и жизни, нежели как что наши, что сами ходят поутру каждый день к обедне и после обеда идут гулять в слободе.

* * *

7 сентября 1917 г.

БОГ И ЧЕЛОВЕК

И недоумевает человек: зачем БОГ, КОТОРЫЙ ВЕСЬ БЕЛ, — сотворил в человеке столько мерзости? Зачем Он сотворил не только «Лице» его, но и «задняя» его

Потому что с «лицем» одним человек бы возгордился и эта чернота была бы худшею всякого греха. Ибо гордость есть то качество, при котором од{стр. 106}ном все душевные свойства человека, все его милое, прекрасное, доброе погружается во мглу И нужно было или оставить все качества человека; доброе и милое его, или все это уничтожить — наделив его одною праведностью.

И вот происхождение добра и греха из одного БЕЛОГО БОГА.

Все было хорошо в человеке. Все хорошо от создания Но все еще не блистало, не горело. Человек был матово–белым. «Фарфор, который белее человека».

— Недостает скромности.

И вдруг лицо зарделось стыдом греха, позором поползновения, отвратительностью тайной мысли.

— И человек загорел, заблистал и зашевелился.

— Живой человек, — сказал Бог.

— Который превосходит все мраморы, — заключила история.

— И которым недовольна только юриспруденция.

Оттого человек ненавидит закон и всегда враждует с ним.

~

О люди, любите солнышко…

Только его и любите.

Оно растит травку, оно растит и любовь.

~

Да. Вот видите ли: Египет, собственно, существовал не для того, но как сказано в Писании о напитании хлебом 5000 человек

Да прославится Сын Человеческий.

И о Египте:

— Да прославятся Лепсиус, Шампольон и Ерман с его филологической школой.

Так и Египет жил, не чтобы рассказать, что такое солнышко, и не объяснить любовь:

— Да прославятся Лепсиус и Ерман и его филологическая школа.

4000 лет.

— Да и на исходе 7–й тысячи произносятся, чтобы рассказать, почему солнышко горячо и отчего люди любят, а как сказано в Писании:

— Да прославится Сын Человеческий.

Итак и они не умирали собственно потому.

— Да прославится Лепсиус, Шампольон и Ерман с его филологической школой.

{стр. 107}

* * *

<12 сентября 1917 г.>

СОЛНЦЕ

Поклонись каждому человеку, который тебе поможет.

Поклонись каждому человеку, который тебе поможет.

Поклонись каждому человеку, который тебе поможет.

~

Трудолюбив не Запад, а именно Восток. Запад шалберничает. Он трудится, шалберничая. С мальчиками. Но нравственный труд на Востоке — он вечно молится о помощи Вышнему.

Но солнце дает помощь, как мне сейчас отец Александр. (Жду его, милого.) И люди сказали, египтяне сказали:

— Солнце — это поп. Оденем его в ризы.

Вот как вышло:

Ра — Бог — Солнце из — «жду помощи».

А религиозная болтовня и есть религиозная болтовня.

~

Молитва.

Откуда она?

………………………………………

………………………………………

Идеи… Идеи… Пере–идеи.

Молитвы не выйдет.

Но «нужна помощь»: ах, так вот откуда… Солнышко.

Солнышко — оно держит землю; всю землю согревает, питает. Всем от солнца хорошо. Родит тоже хлеб. От солнышка любовь. Родятся тоже дети. Без солнца что бы мы были?

И люди — смиренные, — чахлые, чахлые бы без солнца, — поклонились ему как Вседержителю.

Оно и в самом деле Содержитель («держит» всю землю). «Не знаем его разумом, но радуемся о Нем всякою сладостью».

* * *

15.IX.1917

ПРИКОСНОВЕНИЯ

Какой шум океана за холмом…

За лесом…

Гул его не прерывается, а только затихает…

И так не надолго, на день, на два…

{стр. 108}

И уже ввечеру второго дня начинается опять прибой..

Томительный, щемящий, томящий…

Зов его не прекращается, и все гулче — и гулче…

И вот он победил. Победно шумит.

Овладел душой. Нет ему препятствия. Он все обольстил. Владеет, как обаяние. Как чары и сны. Как шепоты, веяния.

Вызывает образы, сияния. И все — один к одному.

Это онанизм, и я не хватаю назад имя. Не хватаю назад позор, которым все опозорены. Все, если они лучшие, если они нежные, если они глубокие. Если они тоскующие и знающие, что такое грех. Ах, что такое «грех» и «мой душевный позор»? Если я «не знаю, как поднять взор перед человеками»? Это — те, которые извиняются перед человеками и считают себя хуже всех. Которые винят постоянно себя. И которые на самом деле суть Авель, таинственно убивший в себе Каина: убивший жестокое, грубое, бесчеловечное.

Ибо что такое человек до сознания греха? И без сознания греха?

Итак, что же такое этот зов и этот гул? Как не зов к таинственному и неизъяснимому? К небу и звездам? К мерцаниям и лучам?

Так отступает океан и обнажает древний берег…

И в нем торчат пни окаменелых дерев…

Сосен…

и шевелятся моллюски, крабы, страшные рыбы, зеленые медузы…

и светлые шарики древней смолы, которые, если потереть фланелью — то вот «к ним притягивается гуттаперча».

Это — «электрон». И вот «открыли электричество», которое горит в молниях. И ее дали древние в руки Зевсу.

«Потому что обнажился берег океана, и мы увидели, что под ним». Так под тайными прикосновениями, в которых столько позора, мы странным образом открываем все прекрасно–человеческое, без которого поистине нет самой человечности. Ибо что такое человек без скорби, без греха, без мысли, что он «оскорбил Бога»?

— Как оскорбил? Чем оскорбил? Ведь он только причинил вред себе?

Странное «причинение вреда себе». Но действительно с этого только

прикосновения и причинения «вреда себе», «повреждения себе», человек начинает свою историю. Невсюисторию, не всякую, не построение городов–царств, законов и войн. Но ДРАЖАЙШУЮ ДЕТОЛЮБЕЗНУЮ часть истории, самую внутреннюю историю, как грех и исповедание греха, как тоску и томление по Небесам, как какую–то неопределенность, зыбучесть, как «соединение земли с небом» и «человека с Богом», он действительно и странным образом начинает испытывать только после этих «незаконных», «нечистых», для всех «худых прикосновений»: и это выражается просто в слове:

— Обрежься.

Т. е.

{стр. 109}

— Прикоснись, дотронься.

В чем и состоит «завет Бога с Авраамом».

— И — больше ни в чем еще. Ни в одном слове. Как и в одном слове египтян к Геродоту.

Молчание. Прикосновение.

— Там уже потечет все, что должно потечь. Выйдут законы и пророчества.

«Прикоснулся». И —

«История религии началась».

~

«Началась» она именно в таинственном ее. Она в таинственных грудных звуках. В том, что она есть шепот и только шепот. В том, что она есть тайная молитва и умиление. В том, что она есть негромогласна. В том, что она вглавномее не имеет вида и форм. В том, что она вглавномее происходит всегда ночью. В том, вообще, что дома и до нашего времени, когда столько книг и дел ее, она все еще несет в себе след тех таинственных и первых «прикосновений», с которых началось все дело у евреев и египтян, и без повторения каковых и до сих пор не происходит в ней ничего существенного и важного.

Не происходит:

— Греха.

— Тоски.

— Грусти.

— Умиления.

— Молитвы.

— «Боже, взыскую Тебя».

— «Боже, за что Ты меня оставил».

~

А ведь «если этого нет», то вся «религия в дребезги». Зачем она? Кому она? Не «ризы» же и «службы»…

Но несется ладан благовония, несется «в службах ночью»… Все какие «следы», опять «следы». Зачем «пахучее» вере? «Пахучее» — то и нужно. «С пахучего все началось»… Вы помните, в этих «грезах» — все хочется «пахучего»… И «видов» и «форм» — с каких начались восточные фетиши.

Что же это и отчего? Почему нет без «пахучего» веры? Ведь она доказывается? Ах, вера никогда не доказывается. Она только любится. И вот кто любит веру — уже никогда ее не разлюбит.

«Ты моя Песня песней, и перестану ли я когда–нибудь петь ТЕБЯ…»

«ОДНУ тебя. ВСЕГДА тебя».

Вот религия и ее история. Не история, а одна точка. Но эта точка — Солнце.

{стр. 110}

* * *

6 сентября 1917 г.

ПОРОКИ

Я весь ласков к миру,

Но и весь порочен

(Вот я в ночи. Не спал; думал о своем одном пороке.)

Но я ласков к миру оттого, что я ни от чего не удерживаюсь.

Т. е., в сущности, от того, что порочен.

Что же: сказать ли, что нежность происходит из порока?

А из добродетели происходит жестокость, сухость и злоба.

Как странно. А похоже, что так.

Так вот в чем дело. Он соблазнил нас добродетелью.

Мир стал добродетелен. И очень несчастен.

От несчастья родилась злоба.

Мир стал злобен.

Помертвел от злобы.

Но зато очень гордится добродетелью.

«…и надели белые одежды и стали ходить на воды жизни».

* * *

21 сент. 1917 г.

Сперматозоиды тянутся из Солнца.

Они живая сила Солнца.

(Тайна Египта)

* * *

28 сентября 1917 г.

«Не нужно более обрезания: ибо оно заменяется отныне благодатью Господа нашего И. Христа».

И вот потянулись безбрачные девицы, холостые мужчины, вдовые попы, приговоренные по эпитимиям к безбрачию… И я не могу понять, в чем же тут «благодать Господа нашего И. Христа» заменила обрезание… Разве в том, что «по примеру грешницы — все это прощено».

В обрезании содержаласьдомоводственнаяземной человеческой жизни сторона,—устраивающаядом, мир и покой человеку.

И с разрушением обрезания — расстроилась. Вот и все. Но какое это «все»… Безумное, огненное, потопляющее «все».

{стр. 111}

* * *

3 октября 1917 г.

Что такое «астартический принцип»? Нельзя о нем сказать «кажется», а только «быть», «есть»: и так, «астартический принцип» есть принцип реализма, бытия, вращения колеса действительности. Он не включает «худа» и «хороша», если не входит «худо» и «хорошо» в самое «есть» А если входит или «худо» или наоборот «хорошо» в есть: то принцип «астартический» есть величайшее «осанна», как и может он быть величайшим проклятием.

Отсюда: «Астарта сошла в Аид» — и быки перестали зачинать, а коровы рождать. «Умер апис, а новый не избран» — и в Египте и в мире «прекратилось время». «От 1/2 августа до 1/2 сентября, пока умер и еще не избран был — течение времени прекратилось» (гимн в музее Александра III).

Это я вернулся с одной свадьбы: венчает от. Павел; а с другой стороны, сестра Анд. поехала в Петрогр. венчаться. Такие незначительные события для церкви и государства. «Мало ли их». Между тем это важнее теперешней войны которая калечит, отрывает ноги и т. д. Это—убыль, там —рост. «Астаргизм» рост, движение вперед колеса всемирности, «восход солнца», «завтрашний день Ра»

Могучее: ВСТАЛ.

И этому «встал» поклонился Восток.

«Востекает».

Вот весь Восток: начало «утра», «зари», «начала».

Это целый принцип, 1/2 природы, 1/2 мироздания Как без него обойтись Нельзя Между тем вся Европа обходится без него, фактически обходится, религиозно обходится, и «пропускает чуть–чуть», не взирая. Совершенно очевидно, что христианство пропускает «в пустоту», что у него тут нет «ударного батальона», и совершенно очевидно поэтому, что оно не полно А между тем оно объявляет себя «полною истиною», оно говорит «А = А».

«Аз есмь путь и истина, и жизнь».

«Аз есмь хлеб животный».

И ни то, и ни другое.

Мне 62 года и ноги трясутся. Я ничто И между тем я говорю это неужели же МНЕ открылась истина.Мыши. Господи, как страшно, когда мышь схватила причастие. Но схватила.

* * *

5 окт. 1917 г.

ПЕРЕД ЗАПЕРТОЮ ДВЕРЬЮСвязность

Сущность пролияния семени и восприятия его не представляет ли чуда? Да еще какого!! Не большего, впрочем, чем зерна землею. «С чего это земля–то возбудилась зерном?» Ну, vulva, человек, понятно. «Женщина, она глупа». «Девчонка, еще молоденькая, — она хочет». Но земля, terra? Tellus (по{стр. 112}чва), stella[22]. С солнца земля кажется звездочкою, крошечною, и она «хочет макового зернушка», как барышня хочет… Неприлично, невозможно и даже просто этого «нет». П. ч чего невозможно, того просто нет. Но «чтобы это громадное ager[23], эта бабища, в 500 сажень длины, захотело, предчувствовало и понимало маковое зерно, как барышня усатого офицера, встреченного на дороге», то ведь такая «теософия», прости Господи, не только «тьфу», но ведь серьезно же это непростительнее всякого мифа.

Поверить нельзя.

Между тем «мак и поле» не удивительнее, чем и «барышня и офицер», т. е. собственно то, что «изрыгаемое» его… семя воспринимается, ищется и находится, а самое–то главное и потрясающее — что оно входит, находит для себя οδος, путь «iter», «itineris»… и право я дрожу, склоняя и спрягая… Потому что ведь барышня и офицер не только никогда не видали друг друга, но они даже и не родственники, и, чего невероятно, — будто бы один имеет родню в Пензе, а другая в Тифлисе. Как же семечко попадает в щелочку, будто их кто–то уже заранее свинчивал, соединял и прировнял. Когда до такой степени решительно и совершенно наверно, никто не свинчивал, не приноровлял и не приспособливал. Но они «хотят»… Офицер и барышня хотят и могут, могут и хотят, хотя и могут, могут, могут, желают, исполняют желанье, когда их никто не приделывал друг к другу. И опять ager, и зерно: никто «не приделывал ager к зерну», да и как же «приделать 500 сажен к росинке», т. е. к маковому–то зерну. Но ведь тогда, пожалуй, «приделана земля к солнцу» или солнце к земле и не иначе как «трубочка и проходящее через него зернышко, т. е. опять же эта встреча солдата и барышни, одна из Тамбовской губернии, а он — грузин. Ну и тогда… что «от солнца растет у земли брюхо»? Тогда… что «земля пузата и везде пузата?» Дивно. Но как не поверить, если солнце в самом деле растительно, если от «солнца–батюшки растется»? Как «растется»? Так — растется: попрыскает лучиками, ан из «землицы», как из барышни после офицера и «вырастет что–то». Сперва подпухнет землица, а потом и стебелек… тоненький, изумрудненький… да слабенький такой, а барышня его так любит, т. е. тьфу, не барышня, а землица, т. е. барышня ребенка, а земля стебелек, «и питают и греют ю», как произносится в церкви: «Всякий человек плоть свою питает и греет — ю». Так что солнышко «питает и греет ю», травку и барышню, а офицер также и травку, и барышню поласкивает, и не разберешь уж, где офицер, а где солнце, и что в кого входит, а только и здесь, и там трубочки и зернышки. Тогда солнце «растится», и даже оно красно почти под пленкою кожи, как у офицера: Но ведь Господи: если на солнце выросла кожа — то как же в «солнечных религиях» было и не сложиться (во всех до единой!) обрезанию — которое обозначает просто: «открой окошечко своему солнышку» как «Господь открывает свое Солнышко» в течение дня каждой местности, и Египту, и Сирии, и России, и везде, {стр. 113} Слава Богу — да только «окошечко» — то это красно и кругло — сочится кровью и жизнью, и все его люди любят, очень любят, потому что уж очень оно ненаглядно.

«Даже взглянуть нельзя», как и у офицера взглянуть нельзя…

Аполлон со «стрелами звенящими»…

— Нет, старше: Зевс с зубчатыми молниями.

— Полно, это Дионис, подымающий виноградную кисть над ртом… Ах, это прекрасное вино человечества, которое пьем и через это бытийствуем, живем, дышим.

Господи, Господи: к этому свелась трубочка и зернышко, барышня из Кишинева и офицер, и Солнце, и виноград. Господи: неужели «солнце и виноград» не ересь и не миф, а истина гораздо более потрясающая, чем все семь Вселенских Соборов. Что мифологий нет, а только люди их не поняли, а те древние не умели выразить и рассказать, но они все плакали, плакали и совокуплялись, плакали и нежились и опять совокуплялись говоря, что «пока совокупляются — Бог есть», а когда «перестанут совокупляться — тогда и бога не будет», только это «будто бы едва ли», потому что уж очень хочется и очень мило, и так сладко и ха… ха… ха.

Как солнышки, улыбаются люди…

Как зелень, растут люди. Как животные, совокупляются люди. И все — любовь. И любовь — солнце. И ничего — без Него.

Религия, религия, вера — вера, возобновление, возобновление, ожили, ожили!! Восстановляйтесь, времена древние…

О, какое сияние.

Господи, неужели я вижу тебя?

Из Коктос, Флиндера.

Почти последний рисунок

Бог Sin держит в руке поднявшийся…

* * *

7 октября 1917 года

Причина обезумения человеческого и потери Истинной Религии заключается в языке, филологии. И в отсутствии étonnant[24], связанного с этим. Собственно нужно начать удивляться, надо пробудить удивление. Вот филология–то и скрывает священный лес И может, люди и почитали животных ради особенно безмолвия, думая, что «уж если животные молчат, то они, конечно, {стр. 114} впереди нас по вере в Бога». В самом деле: «барышня и офицер, из дальних губерний, могут и хотят совокупляться, «земля выращивает, когда на нее падает — зерно», и «солнце <пропуск слова?> землю», а «люди обрезываются» Все это каждое порознь и всякое одиночное объявляло бы и показывало и доказывало Адониса, Зевса, и всех богов: если бы эти слова мы произносили удивляясь. Но мы, вследствие того что произносим без удивления естественно, ибо произносим давно «и с детства», от этого единственно филологического ужаса мы перестали удивляться и некоторым именуемым этими словами вещам. Таким образом, совокупление как не доказывает Бога, — то, что пчела лезет на цветок и несет ему пыльцу — не доказывает, слишком уж достоверно. «Мы знаем ее на каждом шагу: но не может же быть везде Бога, каждую минуту Бога, куда ни пойдешь — все Бога и Бога Это прямо неприличие и жаргон». «Бог — трудно; Бог — <пропуск слова?> учим» «Бог неестественное», вот «когда Боженька испугал», «когда заболел и помолился». А то — «барышня обнажилась перед мужчиною», и «значит есть Бог»… фу, какая гадость, фу, какая пошлость, фу, какое неприличие…

Между тем «барышня встала перед офицером» доказывает бытие Божие, и небо, и звезды и тучи толпой… гораздо неизмеримее, чем все испуги в мире, все вулканы на свете, и кораблекрушения. Ибо «Кто устроил, тот и повелел. И кто повелел, тот умудрил». И на этом кончена вся Библия.

Ноябрь 1, 2, 3 <1917>

СТОЛПЫ И ТРУХА

Христос (выражаясь в обыкновенной земной форме и для «человеческой его стороны») был последний аристократ, под которым хранится длинная генеалогия, — генеалогия, долго сосчитанная, — но который не захотел более быть ни одному аристократом. Поле зрения, открываемое Евангелием, действительно есть поле «лазарей», «нищих», «убогой братии», и, в общем, какой–то трухи человеческой. Имен, лиц, генераций не видим Нет такого, чтобы «человек был подобран к человеку», «породка подобрана к породке», чтобы каждое зернышко «хлеба человеческого» было умыто, омыто, вычищено. В Евангелии проходит определенная борьба против вычищенности. Отсюда–то снисхождение к болезни, изъяну, уродству Отсюда: сын–наследник и сын–гуляка. И гуляка — торжествует. Отсюда «ушел богатый юноша», услышав вслед: «Верблюду легче пройти через игольные уши, нежели богатому войти в Царство Небесное». И вообще отсюда именно, от Евангелия, потекло начало какой–то безродности, в сущности — вырождения и голытьбы. Христос — горит, сияет. Но какая темь вокруг него Чем ярче небесное Его сияние, выше подвиг «учения» и «на кресте», тем все человечество, исцеляемое и на самом деле вовсе не исцеленное, — сгорбленнее, суше, с болячками.

{стр. 115}

В сущности — нищенство; и он повел к нищенству. И основал — нищенство: но не то, чтобы «нищих возлюбил», а — нищету, бедность, уродство. Повлекши ко всему этому, к чему всегда было так враждебно человечество, чего так безумно боялось человечество, чего так пугалось — к тому самому вдруг, наоборот, он повел его как к своему же, человеческому и земному идеалу.

— Я хочу быть нищий.

— Я люблю быть нищим.

Это есть гораздо большее что–то, нежели все чудеса «хождения по воде», чудо именно таковой перемены идеала. Человек вдруг возлюбил собственное зло. Человек вдруг возлюбил собственное несчастие. Человек вдруг возлюбил — раны. Раны на ногах, раны на руках. Голова повязана и т. д.

О, о, о..

Таковых видим везде. Они окружают христианские храмы. О, это уже не «две белые телицы, везущие жрицу Диотамию к храму». Причем еще телиц выпрягли, и два сына вместо телиц привезли жрицу и мать. Мать от счастья умерла

Умерла — от счастья. В христианстве от счастья не умирают. Иные образы смерти, иные образы скорбей и муки.

Борьба с Иерусалимом и особенно с храмом Его, — единым, вечным, — проходит так явно в речах Иисуса, во всем его научении, в «молитве мытаря», противоположной «молитве фарисея», который «исполнил весь закон», — потому именно, что Иерусалим и храм его, особенно храм, был весь построен «на столбах» (столбы–колонны «Иоахим» и «Вооз»). Мы не сознаем и историки не дотолковали, что вовсе не Рим и Греция, и не царства, очень мелкие, Азии, — и ни даже Персия и Вавилон, но именно Иудея с 12–ю запечатленными ее коленами, по именам сынов родоначальника Иакова, была не только родовитою страною, родовитою землею, но что именно она была землею, где родовитость, генерации и генерации, слились с самою религиею и были ее сущностью, ее душою. Израиль был до того чрезмерный аристократ, что никакой из сынов его, самый бедный и убогий, не мог ине смел(былозапрещено) породниться с первым патрицием Рима. Он до того чтил род и родовитость, всегда свою, всегда одну (как это и бывает в каждом аристократе, у всех аристократов), что, наконец, вменил это в религию и слил с этим сущность религии. Он один имел какое–то Божеское происхождение, считал «начало мира» с «происхождения себя», и «человечество» изводил «из себя», после построения Вавилонского столба. «Bcè прах и все — прах». «Ты один Израиль божествен. Ты — Божие дитя» И нужно быть совершенно слепым, чтобы не заметить, что борьбу против этой мысли всех пророчеств, — всех именно пророчеств, — и устремил Христос. Который будто бы «пророками предсказан». И выбирают, выбирают крупицы «предречений о Нем», комочки, волокницы предречений, не замечая совершенно того, что он прободает все пророчества, льющиеся вообще все в эту точку этой единой, кровноединой породистости, единого рождения. Что как «суть пророчеств — в этом», так «суть Христа — в противо–этом».

{стр. 116}

В Иерусалимском храме, — едином и единственном на земле храме Истинного Бога, стояли два столпа–колонны, не одного устройства и формы. И уже по разности устройства, без всякой, впрочем, зрительной символики, было догадливо, что один столб выражал отцовскую сторону родовитости Израиля, а другой столб выражал материнскую сторону родовитости Израиля. В храм входить никому не дозволялось. На границе его стоял камень, с греческою, общепринятою для народов древнего мира, надписью: «Кто пройдет дальше за этот камень внутрь храма — для того последует смерть». Но все сокрушилось перед римлянами, и воины — ворвались. Что же они увидали? Изумительно — и никогда этого не передается в христианских изображениях иерусалимского храма: они увидели внутри его огромное дерево из золота с плодами и листочками, — все из золота одного. Тупые, глупые римляне приняли, что «храм был поэтому Бахусу». На самом же деле в Великом Дереве было изображено Древо Жизни: и иудеи поклонялись Своему Плодородию. Огни лампад и жертвенник, хлебы предложения и прочее — все горело, сияло, все освещало «наше плодородие». Дивно. Рассказать — и то диво. Вот — гордость, вот — слава. Вот настоящий аристократизм. «Мы — и никто». И когда это так сказано, с этим упоением силы и красоты, как не дополнить, не прошептать грустно для человечества: «они — и никто».

Это — гром пророков. «Мы — и никто», «они — и никто». Но ведь человечество повернемся к нам: мы же только у собак и лошадей считаем породы, какой борзой щенок и какая скаковая лошадь произошла «от Балтимора» и от «матки тоже с именем». Кто же считает породы людей. «Отца и деда, по отчеству отца, еще помним», и «бабку но отчеству матери помним же». «В дальнейшую темь не проникаем».

В этот–то «камень, на коем утверждаюсь» — Израиля, кинул камень Христос: и — разбил.

Уничтожил.

Вот в какой связи стоят все «мытари», «Лазари», «блудные сыны», «прощаемые блудницы» и т. д. и т. д. и проч. и прочее Евангелия. Разбивалась Виноградная Лоза размножения Израиля. И разбивалась — скажем ли, вообще человеческая, всемирная родовая аристократичность. «Подбирай зернышко к зернышку»; «очищайся — и лишь очищенный множься».

О, о, о…

— Хочу сиять.

Христос сказал: — Потухни.

От этого–то, от этой связи с «Лазарями» и убогостью, от таинственного ведения к убожеству и смерти — и слова о скопчестве… (Матф., 19. Есть и другие места, из которых главное: «Аще соблазняет тебя глаз твой или десница твоя — вырви десницу или глаз». А в сущности: «Вырви сердце у себя, так как оно — источник пожеланий»).

— Монах.

О, как все приводится в связь. Но через какие ужасные подозрения, о коих высказывая — и мы рыдаем.

{стр. 117}

— Если ты и даровит, наконец, — и гений: то сияй же один. Ты никогда не размножишься. Потому что ты вообще Мне не нужен

— Да кто же Ты, сказавший эти ужасные слова человеку, человечеству?

О, Лоза жизни — гори! И я скажу: сияй, сияй! Больше виноградных листов. Еще больше… И ягодок, и детей, и плода.

Гори, гори… Светильники — осветите «плод чрева». О, человечество, как я люблю тебя: и вот Апокалипсис вдруг, до утомления, до скуки (впрочем, разве может быть тут скука?) вдруг начинает исчислять, «и 144 000 из колена Завулонова», и «144 000 из колена Данова», «144 000 из колена Навфалимова», и «144 000 из колена Вениаминова». Опять — генерации, опять роды: аристократизм. И — «белые одежды».

О, о, о..

Где же Ты, Христос, и почему Ты важен миру? Миру мир важен. И Солнышко, и древа, и травки…

Но вы теперь понимаете, почему:

«Посередине Престола Божия — Бык, Орел, Лев и Дева»… И все орут взывая:

— Свят! Свят! Свят!

О, о, о…

Да ведь, увы, человек размножается не иначе, не по–иному, чем Лев, Бык, Орел… Почему же «он один»? Космология, а не антропология. Космогония в основе самой антропологии, — и тогда–то последняя прочна, а первая — свята. И я скажу о целом мире:

Свят! Свят! Свят! Святое Имя его. Все оправдалось в Боге Саваофе…

Но вот настала труха. «Мы интересуемся только породами лошадей и собак». Не у человеков же нам помнить отца и мать» (поразительны слова. «Кто любит отца и мать больше, нежели меня, не внидет в Царствие Небесное»).

…Труха, труха… Еще труха… Темь, копоть, дым. Много дыма. Пока, «сорвав крест», она и не возгласила стамиллионными устами.

— Мы — пролетариат…

— Мы — социализм…

— После того как погасли лампады и их, конечно, не надо, осталось свободное человечество, собачье человечество (впрочем, ниже собак, ибо «не почитает отца и матерь»), которое обратилось к грызне друг друга… и ужели сказать: при единственном смехе Кого–то…

Но, в самом деле, что же ему делать как не изгрызать внутренности друг друга в полемиках, в спорах (чудное «не воюй» и «не охоться» Израиля), в войнах, в дипломатике. Что же делать, когда вообще связи и соединения кончились, когда вообщеродствочеловечества окончилось, когда мы вообще интересуемся собаками, скачками, но «не самим же собой», по «смирению христианскому»… Сперва «по смирению христианскому», а потом — сказать ли ужас: и «по нигилизму христианскому».

{стр. 118}

— Кто же ты, христианин?

— Родных не помню. Рода нет. Племени — нет, нация — одна ерунда. Но вот я довольно талантлив и нздаю журнал. Я, впрочем, нигилист, и в общем мне хоть трава не расти. «Меня запишут в историю русской литературы».

— Меня в историю искусства.

— Меня в историю ткацкого ремесла.

— Я изобрел телефон.

— А я на человеческие брюки лишнюю пуговицу.

Произошла «История труда», которая заменила историю генераций.

Бе погасший человек. Восста ремесленник. И вот он, сбросив крест, уже не нужный ни к чему символ, хватаясь за высохшую кашляющую грудь, выхватив громадный молот, поднял его и сказал:

— Держись, цивилизация: размозжу.

«Восплакался «зверь» и «разодрал одежду блудницы, показав ее скверное тело» (Апокалипсис).

~

~

~

Благородное солнце… Благородное солнце… Благородное солнце…

О, как ты светишь.

Приласкай, приголубь…

Вот я протягиваю к Тебе свои руки… О, как они иззябли в христианстве… И стали костлявы, худы…

Потому что тощ желудок.

Он воистину тощ. Ни хлеба, ни сахара, ни вина.

И сердце мое завистливое и тощее: я плачу, а все заглядываю сквозь пальцы рук, отирающих слезы, не богаче ли меня кто, не знатнее ли, не превосходит ли талантом…

Ибо я — воистину Лазарь.

Но не тот, который был в раю… Я горю в ничтожестве, завидовании. Мне кажется: все меня лучше, все меня превосходят. Я же только богат убожеством. Я тот, который есть Иов, но без первой его фазы: в богатстве дома, детей. Я — вечный Иов, только не гноище, и уже теперь не благословляю и кляну Бога, а только кляну Его и все его создание.

Согрей же меня, солнышко, новое, благородное. Меня утомило прежнее солнышко. Ибо оно не восходило и было как–то вечно тусклое. Как кровавое, во время затмения.

Но ты солнышко — другое. И звездочки — они радуют. Их не исчисляет Коперник. От какового исчисления мне ни тепло, ни холодно. Это — другие {стр. 119} звезды, совсем другие. С благородным гороскопом, который знаменует мое рождение.

Звездочка — она родная. Она — моя. У каждого — своя звезда. И «течет жизнь его» по «такой–то звезде».

Звезды — это мы, наши души. Это — нашептал нам Апокалипсис. Покончил с закоптелым небом и открыл нам Новое небо.

Оно нас рождает. Бог — он вот. Чувствую Его в ладонях моих, в каждом сгибе пальцев. Бог — это мы. Но потому, что Бог — это мир Сам.

И будет молитва к Богу. И будет Бог к человеку в молитвах Его.

И мы будем слушать Его голос. А Он наши вечные, неистощимые молитвы.

Встану ли я поутру: вот Он, мой Бог. Засну ли, скажу: завтра опять увижу Его. Ибо оно так велико и благодетельно, что позаботилось и о сне моем. Это гораздо выше Коперника, что оно позаботилось и о сне. Коперник «сосчитал» и не догадался, что солнышко дарует сон усталому от труда человеку, и это «в счет его не входит». Не «входит», что для восстановления моих и всемирных сил нужно ровно столько времени, часов и минут, сколько «от восхода до захода». И можно не без улыбки сказать, что «Коперник проспал солнце». Он всю жизнь на него смотрел, но взял его с такой глупой стороны, как будто его никогда не видел.

* * *

16 ноября <1917 г.>

КОЗЕЛ

Когда мы читаем:

и стоя со свечечками, зажженными в тесном, так что пот льет, храме, то никто из молящегося густою стеной народа, густою до того, что и руки для креста вытянуть невозможно, — не замечает, что в это самое время:

Совершенно мы не замечаем того, — и поразительно, что ни один историк не заметил, — что под рыдательными звуками, еще более рыдательным смыслом этих ужасных печалей, этих попаляющих слов (вот уж попаление!) все эти «богоприимцы Симеоны» превращаются в Янкелей в гнусных чулках и грязных лапсердаках, с этими козлиными их бородками, — и которые после «Каиафы и Анны», конечно, будут уже не служить храмовую мистерию, а торговать у нас аптекарскими товарами, «одевать золотую цепочку на {стр. 120} аблаката», а главное — «открывать их гнусный жидовский банк», чтобы «надевать петлю на христианскую (довольно ленивую) шею». Почему никем не замечено, — и разительно, что сами евреи тоже не сумели этого выразить, как будто бы от какого–то ужаса у них «язык прилепне к гортани» и ум помутился, а сердце до того возмутилось, что кроме «А! а! а! Больно! больно!» больно!» ничего и выговорить не сумело, — что Евангелие до того задавило их презрением, до того подавило гневом самого ужасного разъярения, что поистине, посыпав главу пеплом, им пришлось бежать и бежать, зажав уши, зажав глаза, стеная и сотрясаясь…

И забежали они в свое «гетто», в свои зачумленные места, в эти «местечки», откуда ни выехать, ни проползти ужом, ни перелететь птицею… Где их сторожат как волков, как зверей в охотничьем зверинце… И это — две тысячи лет, уже две тысячи лет, все окаянства и окаянства, все камней и камней христианских… которые сами–то несчастные из несчастных. Христиане даже и не могут, даже и не могли, по совести и сердцу, не взять в руки каменьев. Потому что перед ними

— Козел.

Грязный, поганый козел, готовый их всех забодать, а главное, забодавший их учителя… их наставника… их благотворителя…

Что, больше!

Спасителя, отворяющего и затворяющего перед ними в Жизнь Вечную.

Поразительно, что совершенно никем в мире не было замечено, что книга Евангелий не только не есть книга любви, но есть книга до того глубокого ненавидения, но с таким резким и непереступаемым разделением ненавидимого от ненавидящего, что поистине им никогда не привелось встретиться, узнать что–нибудь друг о друге и хотя бы просто «объясниться» по–житейскому, не пришлось «подать голос друг другу» и оповестить один другого о бездне ада, в котором они оба и совершенно бессмысленно, совершенно безосновательно живут; ада, ничем не заслуженного и нисколько не «обвиненного», ада, который со времен страшной книги — разделил их. С одной стороны — все народы, все «прочее человечество», язычники и т. д., призванные, обласканные, зовомые; с другой — этот вдруг почерневший Иерусалим, — почерневший почему? почерневший отчего? — Неведомо.

Самое каинство и суть Каина, — и я никогда не пройду по тебе, должен бы говорить каждый христианин. И говорит. Не может не говорить.

— Он место тюрьмы нашего Спасителя.

В нем прибивали гвозди к рукам и ногам его.

— И пронзали ребро Его.

— И подавали Ему уксус. Когда Он сказал: «Жажду».

— И где Он молился за врагов, Его распинавших, сказав: «Отче! Прости им, не ведаят бо, что творят».

— У! у! у! Козлище, о козлище бодущий и забодавший…

— И Он молился в Гефсимании до кровавого поту. «Да идет мимо Меня эта чаша! Но если такова воля Твоя, то не аще Аз хочу, но еже Ты хощеши»…

{стр. 121}

— У, у, у… С копытом, с рогами.

Да не козел, а Сатана.

— Что же ему дать, кроме процента

— Он удушит и всех нас.

— Не пускать его в службу.

— А только в подлую аблакатуру

«Братцы, ведь мы братья вам, люди! Пощадите!» (казакам).

«Как, еще они смеют называть насбратьями. — В Днепр их всех»

«И бросаемые фигуры жидов так смешно высовывались из воды в с своих смешных чулках» (начало «Тараса Бульбы»). Для Гоголя все было смешно и только смешно. Он сам не заметил о себе, какой он страшный козел, с бородою до ада.

Только оттого, чтона нас, именнона нас, врагов иудеев, — но уже непременных и неодолимых их врагов, врагов совершенно невольных, льется столько непрерывных даров и «благодати Господа нашего Иисуса Христа», мы и не замечаем вовсе: каково жетем–то, каково–тотем–тоМы, вечные (и если бы не Апокалипсис, то и были бы, очевидно, вечными) — победители. И в лагерь побежденных нам не дано заглянуть. И никто и не заглядывал «Какой интерес добродетельному христианину», который воистину «молится и грешит, грешит и молится», и ему обещано царство Небесное, если он вздохнет только перед смертью о своей сплошь мерзкой жизни.

Но что там–то там–то

Какие вой!

Какие стенания!

— Но что за дело нам, господам положения, истинным христианам, которым уже все прощено и все забыто «ради одной веры в Господа нашего Иисуса Христа» (Апостол Павел) (специально Апостолу Павлу принадлежит учение об оправдании одною верою, без всяких добрых дел, без всякой сколько–нибудь доброй и благочестивой жизни) (и у самого Христа есть к этому предречения в притче о блудном сыне и о мытаре и фарисее).

И — никто не заглядывал к козлищам.

Не наблюдали, что они совсем не убивают.

Что у них нет сплошного флирта, т. е. сплошного разврата воображения и прикосновений.

Что у них не воруют, не лентяйничают, т. е. тоже и опять не воруют. Ибо лень есть кража. Не собственность, как объявил Прудон, есть кража, а — лень. И вообще никто не содержится на счет другого, а всякий сам за себя работает.

— Но он работает «гешефты»?

— Что такое «гешефт», мой друг христианин? Это есть просто «занятие», «дело», из которого приобретается прибыток: чему бы и ты очень рад, да у тебя «под благодатью Господа нашего Иисуса Христа» как–то не выходит. И ты просто праздный болтун и лентяй, пока лень и болтовня не довели тебя до революции, т. е. общего потока грабежа на всех. Они же воистину {стр. 122} тихие, благодатные, богодарованные; и действительно «о семени (потомстве) их благословляются и доселе все народы», так как кто ни приходит в связь с этим тихим и благородным народом, сообразительным и трудолюбивым, то невольно, от простой «связи дел», и у каждого тоже начинает «дело спориться», «ладиться».

И вот Апокалипсис «ревет и мечет», предвидя чудесным образом (воистину — «Откровение», за 2000 лет!!!) о церквах, о песни Моисея.

* * *

3 декабря 1917 г.

Неси, Розанов, судно для человечества. Неси, Розанов, судно для человечества. Неси, Розанов, судно для человечества. Неси и не уставай (несу ведро герметическое).

(Но, Господи: как же я устану, если я люблю это).

(после спора с Флоренским)

~

~

~

Ноумен христианства: «Если даже вы и не любите друг друга, и то все–таки поступайте, как любите».

Это «как любите», вид любви, а не зерно любви — и составляет то, что христианство везде сделалось формою, а не сущностью.

Я не отрицаю Содома и содомитов, — хотя бы уже потому, что сам на одну четверть содомит. Но у меня чего–то «не доплеснулось», и это позволяет мне видеть границу их, — чего им не дано самоупоенным гением.

Именно, я не люблю их тусклых глаз, без остроты (солнышка), стрелы и взгляда.

И вечно понурого, тоскливого вида.

Я <ценю> их гений, поэзию и <…> Но опасаюсь их приближения к стадам <…> человеческим <…> собакам <…>,

к людям добродетельным, которые в совокуплении.

Меня пугают эти глаза. В них нет соучастия. Нет ноумена соучастия.

Инквизиция, которая так пугает в христианстве, вся шла от содомитов: «Что же, если мы не чувствуем, как горит человек». «Ведь горитон, а не я». В них вообще нет «мы», а «мой нежный друг».

И вот, я их боюсь. Боюсь этого равнодушия.

И вот вся архиерейская служба, пышная и торжественная.

И моя Вера «с матушкой Марией».

И Платон с учениками.

И Христос с Апостолами, но без апостолиц.

Ясное солнышко — только в еврействе.

{стр. 123}

Ясного солнышка нет в христианстве.

В христианстве — луна.

~

Христос — он весь лунен. И навел таинственные лунные волхвования на землю.

~

С тех пор <…>

* * *

АПОКАЛИПТИКА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Я встал. И вот весь в огне. И пишу.

Это ужасное замерзание 3000 (трех тысяч) раненых солдат в Купеческой больнице, что на Солянке, в Москве… С воем, стоном, бормоча что–то, четыре или пять баб втащили огромного солдата в наш полутемный вагон, II–го класса, и когда я расспросил, «что и как», оне сказали, что пришли к этому «сродственнику», но «зуб на зуб» у самих их не попадал ночью, так как (в декабре!!) колоссальная больница на три тысячи человек вовсе не отопляется, вовсе, вовсе… и больные и раненые вовсе никем не посещаются, никакого призора там нет, и больница просто забыта и брошена. «И видя, что и наш сердечный гибнет, мы его вынесли на руках, и вот везем его в деревеньку, близ Александровска, есть полустанок», и оне заботливо стали выспрашивать публику, «есть ли там носилки, потому что он очень мучится животом». «Как у него болят почки…» Сейчас поднялся шум по вагону: «Как же и чего же смотрят солдаты, у которых теперь вся власть, — и они только недавно, почти сейчас, победили, расстреляли юнкеров в Москве, и вся Москва — в их руках…» «И везде установлен у них порядок и дежурства ночью». «Дежурства» действительно установлены, и М. В Нестеров, у которого я ночевал ночь, попрощавшись со мною рано вечером, поспешно лег спать, так как обязан был от 3–х часов ночи до 6–ти, выйдя на мороз, дежурить на дворе, Новинский бульвар, дом 101 князя Щербатова. Привожу адресы, чтобы не показаться неточным.

И вот, я лежу, думая, скорблю… Дочь с испуганным личиком подала полухолодный чай, и кусочек черствого черного хлеба. «Мне, папочка, стало жалко, что ты не уснул. Выпей чаю». Я зажег огарок: но керосину — нет, огарок — последний; «с ним только напиться вечером чаювсем», и, потушив бережно огарок, я погрузился в темь декабрьских «6–ти часов», и стал думать… о Метерлинке и пьесе его, «Как мертвые воскресают», которую видел лет 6 назад в Суворинском театре, и тогда генер. Маслов и Плющик–Плющевский так издевались над «бессмысленным жанром» всех этих «декадентских тоскливых замираний» Метерлинка…

{стр. 124}

Это «как в той больнице», — подумал я. «Замерзающие на Солянке», — это — умирающие у Метерлинка. Очень похоже.

Да, я забыл сказать: у солдата больны были почки, при каковой болезни «нужен абсолютный покой». А его так шевелили, при переноске, и в деревню он ехал только умереть. «Но все–таки не на морозе в стенах неотопляемого дома». Пронесся в мысли плакат огненно–красного цвета, предшествовавший первому выступлению большевиков в Петрограде: «Вся власть Советам рабочих и солдатских депутатов». В сущности — вся «власть» одним социалистам. Что же такое «солдаты»: их учат, и они учатся.

Так быстро все распространилось. 11 000 000 штыков и на них повисла Россия Она «повисла», как та забытая больница. М. В. Нестеров должен сторожить улицу. Ему 50 лет, и он умеет водить только кистью. Все рисовал «Св. Русь» и «Отрока Варфоломея»…

…потом литература. Как же «шла» она и как «пришла». Потому что уже Венгеров сказал, при встрече с возвратившимися эмигрантами, что «не литература должна приветствовать торжество революции, а революция должна наоборот сказать спасибо литературе, которая все время, целых полвека и более, призывала — революцию».

Так все и думали, и эмигранты, и Венгеров, что «революцией все и кончится». «Все устроится к лучшему». Забыв, что «мы — Русь» и что у русских дела «затягиваются» и бывают «с переимочками».

И высунулось — для меня, его друга, — такое всегда удивлявшее бледностью лицо Д. С. Мережковского, и еще более бледное и какое–то страшное лицо З. Н. Гиппиус.

«Вот кто пришел и кто победил…» О, не революция, не «народники». Даже не социалисты, лишь «воображающие о себе», что они все ведут и всех ведут. Все это — пустяки и разбилось вдребезги. Победил «в русском народе» тот, чьего даже имени он не знает, и победил — веще, громадно, колоссально человек маленького, почти крошечного роста, в черном «циммервальденском» фраке, почти иностранец… Который все пел странные песни, что ему «все зябнется», что он «никого не любит»… И вот настало это всемирное, планетное: «никого не люблю» и «везде зябко».

Потухнет солнце… О, Мережковский: это — ты в нем. Когда–нибудь вся «русская литература», — если она продолжится и сохранится, что очень сомнительно, — будет названа в заключительном своем периоде «Эпохою Мережковскою». И егомыслей, — что тоже важно: но главным образом его действительно вещих и трагических ожиданий, предчувствий, намеков, а самое, самое главное — его «натурки», расхлябанной, сухой, ледящей, узенькой… Его — ломанья искреннего, его фальши непритворной, и всего, всего его…

{стр. 125}

Tout le Merezkowsky[25].

Будут сделаны бесчисленные портреты его, описаны мельчайшие привычки, подобраны все о нем наблюденьица… Потому что это так поразительно. «Что вы, больны чем–нибудь?» — «Нет, я не болен: но мною больна эпоха». В самом деле, «не будь в ней Мережковского», — эпоха явно «была бы здоровее».

И все кинулись к нему. Таинственно: Влад. Соловьев, именно во внешнем абрисе, уже имел что–то общее с ним. Тот же черный «иностранный» вид, сухость в кости и зябкость, и «все бы за границу», и — Брюсов, и — Андрей Белый. Апокалиптики, воистину апокалиптики. Со страшными предчувствиями «конца века» и «конца мира». Кто о нем говорил? «В конце роскошного XIX–го века», с его естествознанием, социализмом и могучею техникою. И вдруг пришли худощавые люди и запели свои «ненужные песни». Ведь декадентству настоящее имя: «Не нужное». Просто: «Этого не нужно», и так озаглавится «decadence». Пока не выгнется громадная дуга во все пространство неба и все пространство целой истории: «Что теперьне надо— это и есть единственное, что теперь нужно, требуется, ожидается; что есть поистине всемирно, апокалипсично».

Господи: светопреставление.

Оно — и настало.

Так вот что значит: «ласточки не прилетевшие» и «мы поем так запоздавшую весну». У Мережковского это как–то лучше и звончее. Все говорили: «Что вы кувыркаетесь, декаденты», и — поете «гиль». Не понимая, не постигая, никто и нисколько не постигая, что в «кувырканьи» и «гили» и заключалось «цимес», «зерно и ядро» того, что всемирно наступает, близится, настает.

Апокалипсис. Если «ничего не нужно» — то неужели же не апокалипсис? Но ведь серьезное–то, серьезнейшее из самого серьезного, заключается в том, что действительно наступила таинственная и страшная эпоха, как–то незаметно приблизившаяся, «тихими шагами» и даже — «без шороха», — когда… царю перестало быть нужно его царство и священнику его священство. Nota bene: и ростом, и всем, и какою–то безвыразительностью лица, «почти иностранного», явно — не русского, Николай II явно похож на Мережковского. И что это есть «царь–декадент» — в этом никто не сомневается или не усомнится, если мы только намекнем. Все — кстати. Все события — сливаются. Царь так же «не умел править», как «декаденты», будучи «писателями» —таинственным и страшным образом «разучились писать», «писалибяку». Эти «показатели времен» воистину апокалипсичны и зловещи. «Что–то показалось в воздухе и вдруг стало темно». — «Что, не затмение ли?» «Затмения нет, календарь — не показывает: но воздух вдруг из светлого сделался серым». Это и есть Апокалипсис.

«Цимес» и «ядро дела» заключается в наступлении в конце «роскошного века» того, что вдруг все люди, лица, сословия, классы, профессии как–то «охладели к делу своему», рабочие — к работе, солдаты — к войне, родите{стр. 126}ли — к детям («Отцы и дети» — характерное в заглавии и содержании произведение), дети — к церковной службе, мужья — к женам и обратно, и, наконец, что совершенно поразительно и «с начала времен не слыхано», знатные вдруг стали безразличны к знатности и богатые к богатству (богачи–социалисты). Таким образом, как–то странно ослабились все связи планеты, и «продолжение всемирной истории» сделалось невозможно и «как–то незачем». «Куда ты идешь, всемирная история?» — «Я и не иду, а как–то бреду Я — заблудилась». Это — апокалипсис. Конечно, — это апокалипсис.

«Ничего не нужно». Не грызет ли это в сердце каждого из нас? Увы, так. Так не конец ли это времен? Кто усомнится. История, конечно, кончается. Истории, конечно, не нужно.

Но разительно, но страшно, что это никогда не наступавшее настроение овладело человечеством «в конце христианских времен», в конце — этого не нужно скрывать, да этого и нельзя скрыть от себя — в конце христианства. Это до того ужасно и «как–то фальшиво» — что «религия любви» вдруг оказалась совершенно без любви. Утратились естественнейшие связи, всегдашние, всемирные. «Царь не хочет управлять», «богатый не хочет быть богатым» и «знатный хотел бы быть незнатным». Но разве… не Он сказал?

— Блаженны нищие…

Так что же Он сказал?

Разрушение мира.

А мы думали: «воскресение», «спасение»…

И вот «мир разрушается».

Апокалипсическое: «Назад»…

Рев Апокалипсиса. «Назад!! к Древу жизни». «К водам жизни»..

Не договорил, не досказал. Что Христос, не отменяя вещей мира, состояния их и бытия, снял таинственным образом и через магию обаятельных слов — прекрасные покровы с них. Брака он не отменил как «данного Богом еще в раю» и по совершенно точному заповеданию Божию, коему противиться значило бы возмутиться и отложиться, восстать на Бога: но он его лишь дозволил, пассивно, а не активно, и исключив из него влюбление, любование, нежность и грацию. «Любит или не любит муж жену» и «любит или не любит жена мужа» — «живите». Это «состояние», а не радость, поставленные или, вернее, оставленные столпы мира, которые «сами собою» распадаются и сгниют как ничем не связанные. И «домы» повалил: «Кто любитдом свойболее, нежели Меня — несть Меня достоин». Все «Меня» и обо «Мне»… Страшно, странно. «И кто любит жену или отца, или мать более Меня» — тоже и от того отречение Себя… все «Себя»… Странно, страшно… «Не любитемира, ни того, что в мире»… Все это «похоть житейская»… Та милая похоть, человеческая и земная, ради которой и живет человек, ирадуется. Я люблю нумизматику, конечно, ради того, чтолюбуюсь монетамиЕсли не любоваться — и не занимался бы: как же иначе? Но я — любуюсь, поистине любуюсь, восторженно любуюсь. Христос, не вынимая бытия вещей, как их Бог создал, и жену, и «дом», и нумизматику, таинственным обра{стр. 127}зом и на самом деле… страшно сказать… осквернил вещи, вложив в них всех скверну «долготерпения», воистину долготерпения Иисусова, — на место былой их прелести, уж скажем грубо и прямо — на место языческой прелести. «Прекрасны солнце и луна, и все» Вот об этом–то всем и прошептал Христос: «А Мое слово — еще прекраснее». Да оно и прекрасно, даже именно прекраснее «вещей мира сего». Слов — нельзя забыть. Они — незабвенны. И прекрасна мысль о браке: «Не выгонять из дома жену, даже еслии не любишь ее». Защита женщины, защита сироты; защита могущейтолько быть обиженною. Люди не заметили, что это «новое правило о жене» на самом деле разрушает каждый дом, всякую семью. Т. е. что в общем–то и мировом, космическом смысле, — это есть потрясение и изничтожение быта и бытия народов. «Так сострадательно к Марии», но так безжалостно к «женскому полу», который с сих самых порперестанут брать в жены, потому что как же и для чего жить с прокислой женой, ворчуньей, несносной и сплетницей, которая вдобавок даже колотит мужа. Таким образом, Христос насадил отвратительный брак и отвратительный тип брака. «Но слово сострадания к Марии или Лукерье, этой страдалице — так прекрасно». Замечательно, что уже предвидя «после такой своей заповеди», что люди перестанут жениться, перестанут заводить «свои домы», Христос сейчас же построяет и идею монастыря, давая заповедание «о скопчестве Царства ради Небесного». И — так незаметно, под видом только «бывает». «Бывают скопцы» от того и от того: но высшие из них есть «Царства ради Небесного». Семья — разрушена, монастырь — готов Так — в богатстве, в войне, в славе, в чести он вынулмотивы всего этого, «героическое» и «славное», как бы оставив «на месте Цезаря» — только «Наполеона III»… Это и есть таинственное декадентство мира, которое совершилось и… к XX веку и завершилось. Получилось уродство всех вещей, при котором их нельзя любить. Нельзя «по–язычески любить», вот «как следует», и «Бог дал сердце»… Нельзя их уважать серьезно, и стало так, что даже стыдно, неловко уважать. «Ну, как уважать такую семью?» Отец с нежностью не поговорит с сыном: «Ну, как же уважать такого отца?» («Отцы и дети»). Дочь свою отец старается только «спихнуть с рук» («никто вообще в стране не женится»): как же она станет такого отца любить? Она холодна к нему, оскорблена, даже жестока — и «пошла на курсы». Естественная дорога. Страшным образом везде, во всех направлениях, проложились отвратительные,безлюбовные дороги; и путаница таких гнусных дорог образовала «в конце времен» «современную цивилизацию». Что же сталось с миром? Гнусен. Благородная душа человеческая… о, какая она благородная, воистину лучше Христовой… Возгнушалась миром,по Его же ожиданию(«не любите мира», «все это похоть житейская») ивозненавидела его сплошным ненавидением…Вот характерное выражение типично декадентской революции, именно — нашей, именно — пьяной, именно как отвращения и odium[26]к миру. Смотрите фазы: Гоголь, хохот над всею жиз{стр. 128}нью. Черт, ведьмы, Вий. Как все связано, какой все уже — в Гоголе «Апокалипсис». «Надо исправить все разумно и научно»: позитивизм, матерьялизм. Тут врывается политическая экономия — не в положительном направлении увеличить «гобзовитое богатство» (Посошков), накопить, разбогатеть: а напротив — разорить, растащить, поднять класс на класс, сословие на сословие,отнять. Это — социализм. Социализм есть декадентство политической экономии, —тоже «неуменье считать и сосчитать», неуменье «накопить» и даже «полюбить богатство», как там у поэтов и прозаиков совершилось извращение в их стихии слова. Отчего социализм таинственно и слился с декадентством, социалисты и декаденты так явно дружелюбны и — «вместе». — «Не люби богатства» (Христос), — «Не люблю богатства» (социалист); ибо «легче верблюду пройти в игольные уши, чем богатому в Царство Небесное» (Христос), — «потому что богатый есть буржуа». Это — ответы и вопросы, так гармонирующие, что усомниться в связи — нельзя. И то, что социализм так безбожен… Но я не хочу договаривать. Рай же — истинный наш Бог усадил богатством и золотом, и всяким цветением каменьев, — как золотом и каменьями —против христианства— усаждает Апокалипсис и «Новый Иерусалим», куда всех призывает. Богатство — прекрасно, о — прекрасно! Эта радость человечеству — мила, как и жены — также милы. «Все — другое!» — «Назад!» Рев, зов и первого Эдема, и — второго (Апокалипсис). «Новые звезды, новое небо»… «Новое Солнце», — не Христово. Увы, уже не Христово и христианское…

Прекрасная душа человеческая, я говорю, возненавидела эту «блудницу–цивилизацию», усаженную отвратительностями. Но что же она сделать могла, эта бедная и несчастная душа, со словами ей: «Не люби». Древние сравнивали душу с мотыльком: через «не люби» и «все есть похоть житейская» Христос таинственно как бы перетер самые крылышки этой душе, — перетер взлет к вещам,милымвещам… Нет «милого», куда же «полетишь»?… К «немилой жене», «немилому дому с грубыми родителями»… и к этому «немилому богатству». Бедная душа — уже не мотылек, а тельце еебез крылышек, однотуловище. Туловище и головка… Но — с рогом: и вот эта несчастная, изуродованная душа — она пронзает «блудницу» и разрывает ее «роскошное платье» (XIX век) — тою самою «безлюбовностью» и ненавистью, какою Христос ее наделил к миру. «Рог» — «не любите»… Жесткое, суровое. То самое, что внушив «не любите» как бы Христос отошел от истории, «в конце времен» так явно это самое «не любите» — раздирает полотнище христианской истории… И в словах — «будут войны, и голод, и мор»… так предсказано это Христом. «И мор, и болезни, и потопления»… И — «кусания языков»… Предсказано в беседе с учениками…. Ито же, этоже повторяет Апокалипсис… нос каким разъяснением мотивов и образов. Как бы говоря, гремя, вопия:

—Тыже сказал: «Не любите!» И кто жеВиновник, если они «не любя» поднимают войны, мятежи, кидаются один на другого… И жалят, как скорпионы, друг друга… И наполняют воды кровью.

{стр. 129}

—Тывысказал мотив: «похоть очей»: и они раздирают все, что «соблазняло глаз их», — по Твоему другому слову Разоряют золото, ткани, богатства, красоту, храмы, дворцы… — И «убивают друг друга», но неТы ли, не Ты лисказал: «Не любите дажеотцаиматери, исестер, ибратьев, ни даже самыхжилищ своих, где выросли и воспитались…»

— Не нужно родины и отечества… Да как–то и странно любить, где нет «Престолов» и «Царей», Соломонов и величия, Давидов и игры на арфе, а какие–то эполеты да погоны, да «Ваше благородие».

И несчастная душа,бескрылая, — раздирает все именнобескрылымотвратительным раздиранием. Где нет ни полета, ни воображения, где видно одно отвращение, отталкивание от всего. И неужели опять это не Русь? — И неужели опять это не Апокалипсис?

<декабрь 1917 г.>

* * *

Усни, наша мамочка…

Усни. усталая…

7 час вечера. Весь дом дремлет после трудового дня.

Знаете ли вы, что все добродетели пройдут, а добродетель «устал человек» — никогда не пройдет.

И потому когда «Бог устал» (от творения мира) — то именно этот день он и соделал «днем отдохновения» всему человечеству.

«Шесть дней трудись и соделай в мире все (недельные) дела твои. День же седьмой Суббота — Господу Богу твоему».

… «И будет это тебе взавет вечный».

Как хорошо. Правда.

31 декабря 1917

<11–12 января 1918 г.>

Ταξις — ПОРЯДОК

Я говорю, что Бог ставит точки над моими «i» и всему меня научает «из жизни».

Моя худенькая дочь, моя любимая — портит мне второй день, — и испортила все праздники. В стремлении «к чистоте» — она вымыла всю кухню к Рождеству. А сама маленькая и бессильная. Я же, думая, что ведь «Рождество — это НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО», решил в душе своей, что христиане слишком «по–чиновному» трактуют этот исключительный праздник, воображая, что и ОН делится по–граждански, с «12–ти часов одной ночи до 12–ти часов следующей ночи». Тогда «Рождество» приходится по середине и выпадает как что–то пустое. Затем — «визиты», подлое — «гражданство» и {стр. 130} Рождества «как не бывало». Поэтому именноэтот год ярешил «праздновать Рождество» с вечера, с прекраснойвечерней звездыи, сам поставивши самовар (прислуги с революции нет), умылся, оделся, все «предпраздничное», — пирог, молоко, запасенные заранее сливки — приказал поставить на чистую скатерть и сказал: «Дети, Рождество»…

И все повиновались. Радостно сошли к столу. — «Где же любимая дочь?»

— С головной болью, уткнувшись носиком в подушку, она лежала без сил, без движения.

«Как, радость радости — и ее нет с нами». Гневно я вошел в ее комнату и сказал, что не пойду к празднику за Всенощную, а проведу канун как обыкновенную ночь, за трудом, за заботами. Я тоже «чистил было» и убирал свой письменный стол. Но теперь оставил все «по–прежнему в беспорядке» и сел за обычное писание…

Ну, день вышел неладно. Но нужно же: новый год и два Ангела в дому. Радость семейная, особая. Вхожу: почти кувыркаясь от усталости, она домывает прихожую в моем кабинете. «Чтобы чисто встретить день Ангела папочки»… Опять! вторично… И я проклял «день Ангела»… «День Ангела проклял»… Страшно выговорить, произнести. Угрюмо пошел один в церковь. Хорошего встретил знакомого, он поддержал, помог, и я хорошо приложился к раке Преподобного.

Т. е в давке и тесноте народной я забыл оговориться, что сам так слаб эту зиму, что уже «своими силами» мало что могу. От этого впечатлителен. От этого так почувствовал работу дочери. И от этого вышли «две точки» над «i», которые мне поставил Господь.

Удивительно. Лавра состоит из огромной высокой колокольни, но это, оказывается, «Успенский собор», новой постройки, и ничего собою не представляет. Затем — Духовная Академия и постройки для жилья монахов. «Ничего особенного». Особенное же и главное Лавры, конечно, — «где лежит Угодник». Как же это выражено? Тут же неподалеку великолепная «трапезная». Совершенно закрываемая ею, стоит небольшая церковка, — совершенно незначительного вида, и как–то «по–новому» выкрашенная, неприятная, которую никак не заметишь, пересекая Лавру поперек, и я, сто раз пройдя через Лавру по одному делу, не мог никак представить себе, чтобы это «что–нибудь значило». «Это — скорее часовня». Мизерабельное с виду, с фасона. Еще с какими–то розоватыми цветами в окраске наружных стен. Полная безвкусица, — «по–русски». Когда, открыв дверь, вдруг входишь в черное почти, закоптелое помещение: и «столь малое снаружи» вдруг открывает себя как огромное внутри, огромное, между прочим, ипо помещению(каким это чудом сделано — не понимаю!!). И тут–то и лежит Угодник, и «посему — бысть Лавре», и «посему — защищали от поляков», «посему» — все. Все, все, все… Самая Троица — «посему». А остальное — только пристройка. Ухитрились же русские так глупо сделать. Но Бог преобратил «глупое» в «разумное».

{стр. 131}

Черные стены. Закоптело все. Черное, копотное, великолепное. Православное. «Да не стою ли я в Успенском Соборе, в Москве?» И эти Ангелы в красных сапогах и греческих хитонах[27].

Изумительно. И я молился древнею хорошею молитвою.

Митр, митр… Духовенства, духовенства… Удивительная церковь так необъемна снаружи: а будто поместилось в ней все российское духовенство…

«Великой Державе Российской…»

Я молился. Хорошо. Все было хорошо. И вдруг я стал думать на свою домашнюю тему: «А что, если бы вдруг все стало нехорошо — и, например, молящиеся все повернулись бы к двери, к входу лицом».

«Тогда бы исчез алтарь и не было бы средоточия храма», — подумал я. И перенесся «к началу бытия нашего». Что же сделал Христос?

— Нет, что в самом деле он сделал?

Теперь я часто бываю в комиссариате. Нуждишки и все.. Провизия и прочее. И вот я раз случайно утерял провизионную карточку. Утерял и на другой же день вернулся. «Не умирать же мне со всей семьей с голоду». Показываю список своих книг, отчет магазина за проданные в прошлый год. «Я не плут и не вор, но мне 63 года, я трудился всю жизнь для Отечества»: но барышня интеллигентная окончательно и решительно отказалась выдать новые карточки. «Я вам вчера выдала на шестерых, а сегодня вы пришли и требуете новых». Значит, умирать с голоду. Хлеб. Я стою. Не ухожу час. Знаю, что безнадежно. И не ухожу, потому что наступит более безнадежное, если уйти.

Тут, в комиссариате, ходил ранее все в валенках. Он имел вид слуги. В то же время — все «Продовольственное управление» сидело, и видно было, что «который в валенках» — им служит. Они же все сидели и даже «восседали», в сюртуках. Он толкался в прихожей и разносил подписанные бумаги. Лет тридцати с небольшим. «Должно быть — лакей» (моя мысль).

Видя меня стоящим, и уже в такой тоске, кто–то с соболезнующим лицом сказал: «Вы бы обратились к комиссару». И указал на «с валенками». Я изумился. «Неужелион?» Шепчу. Показываю лист с «сочинениями». Он получитает. Неграмотен. Но «плюнув в пальцы», взял два листка и что–то написал. «Исполнено». «Исполнена жизнь семьи!» И я с благодарностью пожал руку даже сердитой барышне. И выскочил. Была снежная буря, срывало шапку, даже рукавицы трехэтажные (в три ткани) срывало: но я как «ангел вечный» летел домой. «Сыты! сыты».

И вот мне показалось, что есть что–то такое, что очень похоже, с одной стороны, на «службу задом к переду» в храме, и на этого «с валенками», который мановением своим «все поправлял»… ταξις, порядок. В таинственной — {стр. 132} поистине таинственной книге — Евангелий проходит все как–то «спор о субботе». И пока не было уразумеваемо, «что такое суббота» — было совершенно неясно, что же такое «совершилось в христианстве». А что такое «суббота», об этом во всех евангельских и ветхозаветных историях нигде не было сказано. «Суббота. 7–й день. И — праздник». Как «наше воскресенье», — «заменившее ее». И в том, что оно «заменило ее», в этой–то именно замене и как бы «уравнении» и кануло все в Лету. В Лету — небытия, забвения, непонимания. Мир новозаветный и ветхозаветный «слился воедино», корабли стали проходить над утонувшим колоколом, который «больше никогда не зазвонит»…

На самом же деле «суббота» защищала, — защищала и хранила, — весь языческий мир, вообще весь мир, свет и солнце «до христианства». Но — невидимо и безмолвно. С той же абсолютной безмолвностью, неизреченностью, неназываемостью как во всем тексте Священного писания ни разу не начертано неизрекомое имя Божье (так называемая Священная «тетраграмма»). И в параллель этим двум потрясающим умолчаниям можно и следует указать еще на то, что и в минуту и час «завета Бога с Авраамом» не было произнесено никакого молитвенного слова, ни простого «Господи помилуй». — Совершенно ничего: завет совершился абсолютно безглагольно. Лишь по аналогии этих трех умолчаний мы можем догадываться и даже должны угадать,соединяя, что в Имени, празднике и завете содержалось что–то одно. Одно — имя, одно — действование («праздник»), один — Завет, «договор», «союз». Конечно, я здесь не нарушу пятитысячелетнего молчания: но из догадки своей, какая есть у меня, я вывожу, что все древние религии «приложились» к субботе, и она все их держала, крепила собою, все их истинствовала. «Сломиться субботе» — это уже включало собою слом и храма, богослужения. Слом наций, культур… молитв; в основе — жертвоприношений.

Пользуясь молчанием о субботе, — роковым и неодолимым, — и что о ней действительно не надо говорить, «неизреченно есть сказать», — Христос начал таковое делать в субботу, о чем никакого не могло быть спора, что это — хорошо, благо, свято, прекрасно. Это было «совершенно свято», кроме того единственного и непонятного, что это в то же время «нарушало субботу». Но Господь спросил: «Человек для субботы или суббота для человека?» В самом деле: «Ведь и суббота дана бысть человеку, чтобы он отдохнул от шести дней работы, воспраздновал на сей седьмой день». Ταξις, порядок.

Что такое «праздник»? А тут — добродетель. Нет, больше:начатвсех добродетелей —труд и благотворение«Невсели человечество за труд и благотворение?» И все человечество хлынуло за Христом. И он умер «и погребен и воскрес в третий день по Писанию». Израиль — один и единственный — остался со своими «субботами» и «бысть погребен в истории», как смердящий Лазарь.

— Что же случилось? Что же случилось?

Нет,в самом деле, что такое случилось?…

Это «как моя любимая дочь». Она предпочла «не встретить праздника с папой и мамой», чтобы «все приготовить зато к празднику». Переменила час. Надо же наконец все выместь, вычистить. Но «к этому часу», чем «всем {стр. 133}вместевстретить бы праздник» — она предпочла утрудить себя: и померкла, и почти лежала больною, потому что «вздумала быть судомойкою», когда семья засияла «праздником». Переменила час и не захотела его «встретить с народом своим» (семья, наша семья). Так Христос таинственно одну субботу «не захотел встретить с израильским народом». В прочем же всем он ничем не отделялся от Израиля.

«Можно быть православным и читать все молитвы православные. Но отчего не читать их на литургии, повернувшись лицом к выходу из храма?»

Странный вопрос. Странный ли? «Ведь суббота — для человека». Но тогда… почему бы солнцу, восходя вообще с востока, редкий день не взойти и с запада?» «С запада оно также хорошо светило бы…» «И заря, и все…»

Что же совершил и начал совершать собственно Христос? «Субботу» ли он нарушил. Или он нарушил что–то совершенно иное. «О, померкни луна и побледней, солнце». Как бы обмокнув слюною перст, Он начал стирать все Божие творение, — ибо Божие сотворение и заключалось, и заключается не в глине и персти, не в ιλη, материи, а в порядках, чередованиях и «связи всего»…

Молитвы все те же: но задом наперед. И «не царь в опоясании меча и державы своея», а в валенках.

«Держись, Вседержитель… Я победил Тебя: ибо я благотворю человеку».

Вседержителю не жить? Человеку ли? Израиль один промолвил: «Если не Вседержителю, то зачем же мы?»

Человечество же не поняло. И изрекло безумно: «Лучше пусть не будет Вседержитель. А только жили бы мы».

Праздник. «Но работа выше праздника». «Что за праздник в грязи». Один еврей сказал: «Нет, тыокончи все до праздника». «А праздник —ликованиеГосподу».

«Одному Богу мои молитвы…»

И умер народ за это, обратившись в козла.

А козел, вонючий козел, сел на место священного народа.

Вот история. И — Апокалипсис.

* * *

<12 января 1918 г.>

«В ВЕЧНОМ РАССЕЯНИИ»

Евреи вечно жили в рассеянии. Жить не в рассеянии — не в их природе. Точнее — раскиданно, разбросанно. Это не «наказание», как думали или думают (летопись Нестора), а — натурально, естественно, и вытекает из их потребности обсеменять духовно и культурно другие народы и обсеменяться духовно и культурно тоже другими народами.

Связь с другими народами евреев — глубочайшая: но она никогда не должна переходить в связь крови, семени. Это что–то особенное, но прости{стр. 134}рающееся в форму завета. У евреев собственно один «Завет Божий» — это сохранять исключительность семени и породы. Зачем это нужно Богу — тайна. Покоримся — не испытывая, не любопытствуя. Я долго думал (и почти все это думают), что это какая–то «вражда к другим народам». Но это — не так. Из той глубочайшей связи, какую иудеи обнаруживают к другим народам (Гершензон, Левитан, Венгеровы, Слонимские, Руманов), из интимности и сердечности этой связи — совершенно видно, что они «отдаются ВО ВСЮ» этим другим народам, — отдают «всего себя», и с юбками, и с панталонами. Но вот именно до «юбок» и «панталон» никогда не должно доходить: тут — запрет Божий, и просто покоримся ему.

Я еще забыл упомянуть о двух Рубинштейнах, Николае и Григорие, о Герье, о <…> (грузин), женившемся после встречи в вагоне на варшавской еврейке Левиной, вскоре погибшей, и принесшей ему чудного ребенка — мальчика.

По–видимому, по всем данным, в евреях гениально заложено зерно, которое до конца мира и всех времен должно сохраниться нераздробленным; и — в интересах не их только, а — и других народов.

«Лучше, если они кровно не будут соединяться». Действительно, браки евреев с неевреями всегда выходят несчастны. Они — мало плодовиты и в плоде — неудачны. Что–то совершается, через что «семя» или «цыпленок» бывает «болтуном». «Не надо» этого, скажем просто — не надо. «Бог не велел», и не будет заглядывать в Судьбы и их намерение.

Но признаем просто, что евреи «без смешанных браков» любят достаточно нас. И мы также должны любить и АБСОЛЮТНО ИМ ДОВЕРЯТЬ.

Из евреев я еще забыл прекрасного Шейна и Флексера. Их торговля и так называемое их «засилье» есть просто их талантливость. Как только мы перестанем быть напуганными ими, так они перестанут нас пугать. Не надо этого. Это суеверие и глупость, идущая собственно от «креста» и его суеверий. «Нянюшка напугала» и с тех пор «боится и взрослый». Но и «нянюшкины сказки» не всегда правдивы, а главное, взрослый должен быть благоразумнее своей нянюшки.

Евреи суть гениальны в деньгах, и это — дай им Бог. Они концентрируют национальные богатства, и это и самим нациям не приносит ничего, кроме пользы, «так» — хуже бы промотали. Но они вовсе не склонны и не тяготеют к «уносу чужого богатства, как обыкновенно думают», — к «выжиманию соков из нации»: они «уходят» лишь тогда, когда их «гонят»: и было бы странно, если бы «не уносили своего имущества». Но НИКОГДА не уходят и НИКУДА не уходят, если им «живется хорошо». А чтобы «жилось им хорошо» — это они просто «заслужили». И пусть «живется им хорошо» — это просто, человечно и справедливо.

О евреях и «жиде» наговорено тучи мрака. По мне, именно, «жид» хорош, жид и «жиденок». Мальчишки их, девчонки их — удивительны. Сколько милого доверия в глазках. Доверия даже и тогда, когда вокруг их волки, о которых они не подозревают. Я совершенно верю, что «о семени их благословятся все народы», т. е. «все народы» будут жить гораздо счастливее, если {стр. 135} оставят дикую вражду «именно к жидам», а взглянут ясно им в глаза, протянут им руку и скажут: «Здравствуй, нация, вечно рождающая Бога и, кажется, Богом и рожденная».

Господь с ними: и да будет сон им на ночь крепок. (В ночь на 12 января, утро брезжит в окно. Татьянин день, имянинница в дому.)

* * *

СВЯЗЬ ВЕЩЕЙ

Бог–ВСЕДЕРЖИТЕЛЬ, если он не дал хлеба МНЕ одному, пусть только мне и ДЕТЯМ моим одним, не есть ДЛЯ МЕНЯ Вседержитель: потому что, кто дал жизнь — озаботится и прокормлением. Ибо не напрасно и не для умирания дана жизнь. Видите ли, — вот он БОГ, КОТОРЫЙ если дал ЧРЕВО женщине, чтобы родить, — дал и груди, чтобы ВЫКОРМИТЬ ребенка. Но ты дал скопчество заповедью и тем всего показал себя. Скопцы не плодятся, не множатся. Они отсутствуют или «слушают тебя», как Мария–скопчиха, в противоположность хлопотливой, доброй, благой Марфе. О, Марфа, Марфа — ты учительница. Но доскажу о БОГЕ, КОТОРЫЙ ЕСТЬ. Вот солнышко, давшее всем сущим чрево, сотворило и агрикультуру: дабы было — труженику–человеку хлебец — прокормиться. Из солнца нельзя объяснить земледелия, а из труда земледельца объясняется солнышко: это оно подносит молоко усталому. И вот ВЕРА ПАХАРЯ: — она и есть вера в СОЛНЦЕ… В солнце, а не в Христа. Который воистину пришел для городов.. Пришел для толп, для цивилизации, для истории. А не для смирения деревенского.

15 января 1918 г.

* * *

«ЭОС»

Вот восходит заря, древняя «Эос»… Розовеет, розовеет…

Нет…

Бессильно.

Знаете ли вы, что все «Эос» умерли, когда родился Христос.

Страшное заключается в том, что мирдействительнокак–то умер, природа уже перестала быть так прекрасною с «рождением Христа». Что за тайна? Но тайна есть: что звезды не так уже светят, мир не так горит, что все ухудшилось, действительно ухудшилось с рождением Христа.

Точно приняло колючку от венца Его. И заболело, и застрадало. И это страдание не хорошее. Вот в чем тайна, что оно не хорошо. Пришел какой–то гной в мир и заразил все. Вот! вот! О, это самая страшная тайна. Что такое? Я не понимаю. Но зори уже не так горят.

{стр. 136}

О, о, о… Плачьте люди, плачьте и сокрушайтесь о рождении Христа.

Онне соединилНебо и землю (как думают). Он именно их разъединил. И когда пошла «наука», то это уже не древняя наука, все понимающая и о всем любующаяся, но «наука с гнойною колючкою», где все воняет и бессмысленно.

Вот! вот! вот! Померк самый смысл человеческий. И с тех пор стали у нас «духовные академии». Университет пробует поправиться, освободиться. Но уже не может.

3 февраля 1918 г.

* * *

ПЕЧАЛЬ

Чтобы мир был уравновешен, кроме

Радости–Бога,

Бога зорь и лучей, и музыки, и света…

Цветов и упоений…

Запахов и танцев,

Кем–то вещим, кто есть Первый и Окончательный

Уже до сотворения мира был заготовлен.

Ибо только в будущей и вечной жизни настает момент вечности, когда его обнимает Бог. И покажется все одно уж Божественно.

Бог печали.

Это Христос.

Он пришел поздно.

Почему он пришел так поздно? Никто не разгадывал. Никто даже не задумывался, не спрашивал.

«Содом и Гоморра» были раньше, и «для исправления грехов» можно бы уже тогда явиться или — по–богословски, уже тогда «долженствовало бы».

Но нет. Тогда цвел Авраам… и было вовсе не до того.

Зори играли. Зори.

Зори и Лота, и Сары, и Агари, и фараонов…

Он пришел, когда отцвела Греция, погиб Египет. Даже Рим отцвел…

Когда вообще стало в мире скучно.

Когда в истории шел дождь…

И умер. И, конечно же, воскрес. И мы поверили в него.

Поверили в уготованную для мира печаль…

Который проповедал все нищих и убогих…

И Лазарь «на гноище». Соделан от рождения уже таким человеком, как Иов в час, когда Бог предал его во власть Диавола.

Указание… Христос же от начала сделал со всем человечеством то, что Диавол соделал с ним, когда Бог отступился от него.

{стр. 137}

И вот мы поверили в этого Бога ужасов и страданий.

Мучений и мученичества…

Чего же дивимся мы, что так мучимся…

И что болезни увеличились.

И все полно гноя.

5 февраля 1918 г.

* * *

НЯНЯ

ЕСТЬ солнышко… и выросла у меня МОРКОВКА.

И вырос овес для моей ЛОШАДКИ.

И вот — агрикультура.

………………………………………

Пашем, работаем. И так хорошо, что не надо бы ЦАРСТВ.

С солнцем и плугом так хорошо, что и царей не надо.

………………………………………

………………………………………

И навонял человек: солнышко же родило ветер, и вонь человеческая, ребячья, разнеслась ветром, и ее как не стало.

«Было и не было».

И всякий грех человеческий — был и не был.

Солнышко сушит. Солнышко светит. От солнышка нет заразы. И верно, что оно «имя», которое «руководит человеком».

Страшная мысль приходит, что человек, наоборот, «руководит Христом». Собрались соборы: и вот «руководство к Христу».

Пошли «разделились церкви» и еще «три руководства к Христу». Враждуют, ссорятся и все «руководя по Христу».

Войны и убийства. И все научая, как «понимать Христа».

Чего больше: не будь «изобретения букв», и ничего бы не было «рассказано»: и Христос угас бы, «родился» или «не родился».

Так что если бы его «не вынянчило человечество», то явно — «не стало бы и христианства».

Ведь так? Это — простое «так», как лошадь и овес.

Так что выходит, что Солнце есть няня у человека, а человек есть няня у Христа.

И вот как же не выговорить, что «человечество роди Христа» («Свет человеческий»), тогда как о человеке сказано, что все они «сынами Божими нарекутся».

6.II.1918

{стр. 138}

* * *

ПСЕВДОМЕССИЯ

САМООЩУЩЕНИЕ каждого человека показывает, что «он» не был мессией.

Какой человек без печали?

Что же вы говорите, что «ляжет овца возле тигра», когда все «христианское человечество», — и только одно «христианское», калечит друг друга, полное безумий и неслыханных яростей?

Порох. Пушки. Мелинит. Слишком явны признаки Антихриста. А знаков Христа — ни одного.

Ни одного. Уныние. Страх. Страх всего доброго, кроткого. Лукавство и «мерзость запустения на месте святом».

Какое святое место не оскорблено? Где святыни? Где святые? Где праведники? Они «умерли»… Ах, все «святое умерло», и Вселенная обратилась в живодерню. «Истинные знали, что Мессия уже пришел XX веков назад».

6.II.1918

* * *

Февраль 1918 г.

Или мир потухнет, или я жив и воскрес. Слушай, читатель. Неужели я не понимаю, или читатель притворяется и не понимает, что, собственно,всякий уже храм или церковь есть собственность народа, ходящего по улице, и всякий трактир есть собственность людей, желающих отдохнуть и поестьИ всякое государство, отечество есть коммуна, а налог есть «реквизиция» чужого имущества и капитала. И уже даже более:всякая торговляесть «передача владения на вещь,мною сделанную, в чужую и безразличную собственность — кого угодно». Что, таким образом, самый «капитал» и «буржуа», «фабриканты» и «торговцы» освещены сверху, как крыши храмов поутру, какою–то таинственною, неодолимою и очевидно всемирною «социализациею». И — освещены именно в деятельнейшие свои моменты, в моменты излития из них энергии, силы и сущности. Но отчего везде ад сейчас и проклятия, — гибель и исступление? В чем дело и почему не наступает рай? Да потому что все не кончено, все только начато. Потому что всякая баба, пришедшая торговать с лотка яблоками, хватает жадно и еще жаднее прячет в карман пятак, даваемый ей гимназистом; и всякий мужик, привезший на базар творог и сметану, зажимает в кулак полученный «рубль» в свою новую «собственность», на место его прежней «собственности», уже «сторгованной»; что у меня отнимается «мое» и не дается «не мое», что сосед кричит: «Ты —не ты», а сам о себе говорит: «Я —только я». И мир гибнет как прежде в обиде и оскорблении, в позоре, ругательствах и разорении. Не прежнее, а хуже прежнего. Между тем дело должно было или не начинаться, или оно должно было окончиться. Нет и не{стр. 139}возможен социализм без коммунизма. Социализм без коммунизма и есть я «в страшной опасности необеспеченности детей», или — «все дети, домохозяева, труженики должны быть вполне обеспечены». Теперь: это измерение должно пойти по пути храма или по пути трактира. Пошло дело по пути трактира с 8–ми часового рабочего дня, обеспеченного штыками «дружественных солдат», по которому рабочие ударились вленьиэгоизм, а солдаты в убийства и саморасправу. Все прошло вне молитвы и все ушло в проклятие. Все провалилось в отчаяние, потому что издыхает в голоде. В пример всей России, рабочие, как начавшие все движение, должны были, наоборот, начать работать по 14–ти часов, — работать как пчелки в улье, до упаду, до истощения, но уже работать не из–под кнута и голода, а с радостью как пчелки, с молитвою как пчелки, с гимнами и всяким художеством целой цивилизации, как липового душистого меда или как поля гречихи. Вот указание, канон и молитва революции, если бы она хотела пойти как храм. Но эра безбожия, неистовства и матерьялизма всей науки сплавила ее в путь кабака и трактира. Но этого могло и не быть. И революция могла бы и не быть похоронами цивилизации. Торговка яблоками могла бы привозить их не сотнею, а тысячею, и раскатывала бы их все перед гимназистами, которые бы брали у нее все даром как дети, как отроки. Все должно было начаться с молитвы, гимна и танца, в липовых лесах и полях гречихи, среди общего благословения, труда и счастья. Прежде всего должны быть отменены деньги, монетная система. Должно быть все коммунизировано, все — «общее», как есть только «общие храмы» и «общие молитвы». Тогда пусть и «мои книги» — будут «общая собственность», ибо я «обеспечен за детей». Но все — с радостью. Как ведь радость же есть и бал, и вечеринка, тоже «общие». Дело заключается в том, что должно пылать все небо социализмом, должны быть все — «социальны», а не «мужик отправляться с творогом на базар» и покупать жене «шелковый платок», а моя больная жена оставаться без лечения. Должны быть не крупинки социализма, не кусочки его. И тогда — вайи и пальмы, тогда — религия и Новый Иерусалим. Но тогда только, — когда не станет черной работы и белой работы, не станет унижения, а одна слава. Когда мы все наденем венцы и пойдем в наш общий дорогой храм, всемирный храм, — проработав 14–ть часов, ища работы, радуясь ей — потому что «в работе моей все счастливы» как я сам счастлив «в общей работе», которая мне и моему роду и поколению есть общая охрана и защита, и обеспечение.

* * *

1 апреля 1918 г.

ПЕРЕХОЖУ В ЕВРЕЙСТВО

Еврейский молитвенник у меня на столе; и я заметил и все стряхиваю, — как мне неприятно (и несколько страшно), когда крупка (махорка) попадает на его раскрытые страницы. Стряхиваю. И не хочу даже, чтобы какой–либо листок, рукопись — закрывала его.

{стр. 140}

По всему вероятию я перейду в еврейство (помешает только лень) (но,став евреем, — я уже обязан не лениться: нация вечной эрекции). Но из всего хода моих мыслей, с 1898 г. и несколько ранее, — это должно было последовать: в сущности, я вовсе не христианин и никогда им не был. Два человека, не знавшие друг друга, сказали мне: «На вас крещениебудто не подействовало». Да. Вовсе. Сказали это Рцы, около 1906 г., и Флоренский — в 1918 г., — оба с большой задумчивостью и удивлением. Собственно ябывалнастолько христианином, насколькос ним совпадает и еврейство, насколько само христианство вышло «от корня Иуды». Но везде, где начинается расхождение, я даже и минуты не колебался становиться на сторону евреев. Эти жестокие детоубийцы, эти кровавые детоубийцы — всегда мерзили моей душе. Это равнодушие к детоубийству «при таком обилии богословия» — да будет оно проклято и вечно проклято.

Собственно детоубийство в христианстве есть ноумен моего оставления этой веры и перехода в еврейство. Поразительно, что даже Паскаль и Достоевский, люди совершенно чистые, даже не замечали, как будто его вовсе не было, тогда как Доминик Доминикович Кучинен сказал мне раньше напечатания книги «О понимании»: «Скормила свиньям на заднем дворе», — т. е. девушка, родив ребенка. Я захолодел. Потом разные случаи я наблюдал. И никогда в христианстве не поднималось страха перед детоубийством. «Что невинный ребенок должен быть убит — это так естественно». Священники и статские советники — все говорят одно. И не пошевелилась даже Екатерина, имевшая незаконным Бобринского. Одна добрая матушка Елизавета Павловна Бутягина, мать красавцев–семинаристов, говаривала: «Я всегда подаю нищим мальчикам, когда они просят, потому что я не знаю, несын ли он моего сына». Она была очень добрая, милая и ограниченная женщина. Но и она мысленно и внутренно не возражала, что «если ребенок незаконный — куда же он может пойти, кроме нищенства».

От Екатерины до Елизаветы Павловны Бутягиной — расстояние большое. Значит, весь христианский мир.

А так кричат о Бейлисе. «Поднялся весь христианский мир». До некоторой степени вся Европа. Значит — весь христианский мир, да и конечно жевесь, «приобщается крови детей». Извиняюсь, что вышла обмолвка: «приобщается» в смысле «присоединяется», «одобряет», «не протестует», а не в смысле «пьет кровь». Но ведь немножко и «пьет кровь», как не скажешь.

Я далеко залетел от еврейского молитвенника. Но сейчас же приведу слова, которые давно знал, но попались они еще раз — на днях:

«Молитва за роженицу

Кто благословлял отцов наших Авраама, Исаака и Иакова, тот да благословит роженицу (имя рек) и сына, рожденного ею в добрый час (и дочь, рожденную ею в добрый час, да {стр. 141} наречется ей имя во Израиле — имя рек). Так как муж ее дал обет благотворения, то в воздаяние за это да вырастит он новорожденного (новорожденную) для (омальчике— для Торы) брака и добрых дел и произнесений Аминь»

Да, так об этом молитвеннике: христиане совершенно не имеют понятия о евреях, и их законодательство «о людях Моисеева закона», как будто это и не «религия», а только «Моисеев закон», «какой–тообрядовыйзакон», без всякогорешительного в себе содержания, — уже самой формулировкой дела показывает, какие бездны непонимания таятся у христиан в отношении евреев; перед тусклым косноязычием нашего богословия — молитвенник этот представляет такие гимны восторгов, такое умиление, такой непрерывный указ души и особенно — чистоту души, такое постоянное обращение к Богу именно всеми помыслами, всеми силами, всеми скорбями, что я не знаю, с чем же сравнить это благородство… Сравнительно с пресловутым «Отче», этою «2x2=4» молитвы, выразившим, до чего он был чужд молитвенного экстаза и равнодушен к Богу, — да даже и сравнительно с Псалмами Давида, скажем (я как будто уже перешел, и в эту минуту перехожу в еврейство) «Отца нашего», скажем «царя нашего», — эта сумма вдохновения и мысли еврейских «старцев» — превосходит и Библию, и книгу Иова, и только не превосходит Тору как уже Все… Я это же мог бы сказать и о Талмуде, книге столь нарекаемой, первое же прикосновение к которому как бы очищает, как бы смывает все с него нарекания Сколько раз я останавливался при моих чтениях «на сон грядущий» с мыслью: «Господи, да тутвсе христианство», т. е. я хочу сказать, чтовсе лучшее в христианстве, все умиленное и трогательное в нем содержится в этих мнениях старцев. Когда, помню, я получил от доброго Переферковича трактат равви Ионафана «Авот», — получил в ред. «Нов. Вр.», то, позевывая (журнальная усталость), открыл его: и меня прямо залили лучи религиозного света, лучи молитвенного света, — как и при рассматривании египетских атласов. Кто из нас не любит молитвы? Господи: молитва — суть мира. И вот и в «Авоте», и в атласах я увидел: ах, так вотпо–настоящему как молятсяДа, это уже не «трактатец о религии». По существу вся вера есть молитва, и всякая вера есть молитва; а еще же более по существу: Господи, да хоть одно дыхание мое смеет ли, может ли быть чем–нибудь как обращением к Тебе, вздохом о Тебе и «вот все — Твое». Господи: да что же такое «жить», как не «молиться». Но я опять сбиваюсь, забываюсь Даже непонятно: как могут жить нерелигиозные люди. И мелькает насмешка: это только христианство действительно, «поставив разорение на крыле храма» — отучило людей от молитвы.

Ох, устал, изнеможенность. Да и 62 года. Только открыв Талмуд, и вот трактат этого милого «равви Ионафана», — открываешь, что же такое настоящее устремление души к Богу Наши богословия обилием вод своих, обилием водянистости своей, скрывают от нас, какая это вообще есть че{стр. 142}пуха, эти богословия. На самом деле «вера» есть «лицо к лицу», — «лице к Лицу» и «Лице к лицу», — т. е. молитва и — ни слова дальше. Ни слова в сторону, вбок и назад. Ни слова даже и вперед. Оттого обрезание так просто, безгласно, безразговорно. И в мечте оно есть точка и универз. Обрезание есть действительно секунда, в то же время облегчающая Вселенную и включающая в себя все миры. Оно есть. Как солнце и его система. И не без основания можно сказать, что все миры и Вселенная целая устроены по методу обрезания. Вернемся. Религия и есть просто обрезание, т. е. высшая преданность души источнику всякого рождения, у себя, во–первых, и «по себе» уже у целого Универзуса. Но раньше и проще — просто у себя. Посему «верить в Бога» есть в то же время верить просто «в себя». Отсюда: гениальный и вечный нигилизм еврея. В сущности он просто живет и только живет. Делает и только делает. Но в то же время он помнит и знает, что «все делает о Боге и в Боге», и как это совпадает с «я» в силу родильности существа дела — то он совершенно не знает и ему не следует знать, не должно, очи его закрыты на это: верит ли он «в себя» или «в Бога». Здесь происходит чудное совмещение «я» и «универза», и это так иесть, ибо от человека сокрыта и даже вообще это есть неведомо, не совпадает ли каждое «я» с центром Вселенной. Ведь и свод небесный — необозрим; беспределен, нигде не кончится. А посему «я», мое «я» — я совершенно вправе считать за центр Вселенной. Да так это — иесть. Раз я «стою», а Вселенная — неисчерпаема и ей конца нет: но не совершенно ли очевидно, что каждая в ней точка есть в то же время и центр Вселенной. И что: Вселенная бесконечна, это просто = тому, что всякая точка в ней моментально может быть принята за центр, но есть и на самом деле ее центр. Отсюда: нет в мире мелочных и больших вещей, и мы все собственно боги и в то же время Бог Един. Таким образом происходит совмещение Бога с человеком, а человека с Богом, и это — не фраза, а только то знаю — весь мир свят, и нет темного в мире, нет, так сказать, в нем отсутствия, а только — присутствие в полноте. Что такое «мир». Бытие. А небытия — нет. Но «я» есть «я»: и как «бытие» бессмертен, безначален и вообще совмещаю «бытие Божие».

Нет, тут бы не было «бытия Божия»: но ведь это другая фраза, чем что «я — Бог».

И в тайне обрезания, в его ноуменальной точке, это содержится. Таким образом, «обрезание» есть действительно «все и сновидение»: и страшное, что Аврааму открылось и отчего он затрепетал, и заключается в том, что, «обрезавшись Богу», он в то же самое время «обрезался только себе». «И настал мрак. И напал великий ужас на душу его». Этот «ужас» есть: «все точки в одной точке». Мир столь же мал, сколь велик. Есть «туманности». Что такое «туманность». Сквозь ее видны звезды, и в то же время она «занимает все небо». Т. е. она «есть» и вместе ее «нет». Как же это, что же это? Сон и действительность. Действительность сонна, сонлива, а сны — реализуются. И мир есть и одной личности — «одно воображение». Но, {стр. 143} с другой стороны — ничего вообще и не осуществляется в космосе, кроме воображений.

Так и сказано: «Быть нет». И стал вечер, и стало утро — день первый. «Вечер» назван раньше: п. ч., собственно, это есть «воображение», сон, сонливость. Все — «воображена»: да, но что–то и есть, однако было, только…

Устал, совсем устал. Желаю чаю.

10 марта 1918 г.

P. S. Обрезание совпадает с осью мира, насколько мир произошел, образовался, рожден, а — неесть. Если бы он был —есть, и символ был бы другой и всеожидание с религиею было бы другое. Но мир именно — произошел, а неесть, и выражением этого служит то, что и до сего «все вещи в движении», они как будто «все брошены», т. е. именно — рождены, сотворены. «Кто бросил планеты во вращения»: загадка, не разгадываемая в астрономии и о которой астроном даже странным образом не задумывается. Между тем этот неразрешимый в астрономии вопрос разгадывается через обрезание, потребованное у Авраама Богом: вот как и главное — вототкудапроизошел мир; и что это так — свидетельствования его все отсюда же будете производить. Это же будет заключаться в том, что и вы все «дальше будете производить все».

Таким образом, загадка жизни, загадка самоговремени, заключенная здесь же. Если бы было «есть», не было бы обрезания, миры бы не двигались, все бы стояло, время бы не текло. Мир был бы со стеклянными глазами и невидящ. А как он «рожден», то он «смотрит» и с вечным «завтра».

Ох, устал, устал — и уж окончательно «не могу».

* * *

Пасха 1918 г.

<22 апреля, 5 мая нового стиля>

ПЫЛЬ

— Давно ли существует ПРИРОДА?

— О, очень давно: раньше Троянской войны. Во всяком случае, раньше, чем приходил Аттила и разрушил Рим.

— Не замечаете ли вы одного чуда в ней?

— Нет. Для позитивизма нет никакого чуда. «Опыт, опыт и опыт». «Опыт и наблюдение».

— В таком случае через «наблюдение» вы должны были обратить внимание на то, что в ней нигде нет «пыли».

— Пыли??? Что такое — я не понимаю.

— Нет. Ведь все, что «уже очень давно» — покрывается пылью. Природа существует очень давно, как вы справедливо говорите — «раньше Аттилы». Но на ней нигде нет пыли.

— Не понимаю. Хоть убейте, не понимаю.

{стр. 144}

— Как же не понять: что «очень давно» — запыляется, дает из себя пыль, которая оседает на всех вещах. Если, напр., вы прожили зиму в одной квартире и вот выбираетесь «на дачу» из нее: то сколько же после вас пыли? А вы только одну зиму прожили, и это — только вы с семейством. Сколько же в природе существует семейств и сколько «зим» она пережила — и все–таки вот «все бы кончилось», человечество перелетело бы на новую планету, эту в своем роде окончательную «дачу». И вот оно поднимается, улетает: и после него на планете, на сей оставляемой квартире, — не осталось бы все–таки ни малейшейпыли.

— Ну, потому что шли дожди? Какая же пыль, если дожди?

— Я не о том, потому что самые дожди входят в чудо… Разве это не чудо, что Бог устроил в виде дождя какую–то непрерывную прачку для своего дорогого человека…

Да, для своего дорогого человека — и это–то и есть центральное чудо, что человек кому–то дорог, кто сильнее и неизмеримее человека. И вот дал ему прачку, судомойку — в виде дождя, облаков и вообще — всякие приспособления, и вот он «переходит в другую квартиру», сам Бог плачет, что за такие грехи — в «другую квартиру». Но что составляет тайну: волшебство, не отмеченное вашими «наблюдениями», то это то, что от времен Аттилы — до наших последних времен, человек столько жил, столько ср… и никакой нечистоты, запаха, и, как я говорю, вообще «пыли» он после себя не оставляет… Мне кажется это чудом из чудес, и, ей–ей, таким оно остается, только помолиться Богу.

Боже милостивый и Вседержитель! Вот Ты изгоняешь меня из сего рая, который кажетсяземлею, в какое–то новое странствование, междупланетное странствование… И уходя и оглядываясь — я не вижу той пыли, какая остается при всяком переселении на новую квартиру… И вот Отче и Вседержитель: не подобало ли бы Тебе еще немного потерпеть грехи мои, потому что хотя я и <?> щедротами Твоими — то именно все–таки не оставив даже пыли. Господи, но я так уже прилепился к этой старой квартире и к Азии Твоей, и к Европе — глупой тоже, и к этой неинтересной Америке, в которую плыл, однако, чудодейственный Колумб, но она, эта Америка, не нажила ничего интересного, именно — оттого что вся — какая–то новенькая, и ее точно столяры делали, а не то чтобы в ней основательно пожили люди. И вот ты, Боже, видишь, что чем старее человек, тем он интереснее становится, а все новенькое поистине неинтересно.

Но тогда, Боже, оставь меня на этой старой земле, еще состариться, еще сделаться интереснее. Я не стану более каверзничать, убиваться и убивать, не стану забывать Тебя… А буду вечно молиться и петь чудные псалмы царя Давида Тебе, и вообще ступать по стезям Твоим.

Единственному подлинному Твоему… по стезям.

{стр. 145}

* * *

Апрель <1918>

PRIMUM MOVENS[28]

Дифирамбы, дифирамбы, дифирамбы…

Дифирамбы, дифирамбы, дифирамбы…

Знаете ли вы, люди, что настоящий восторг всегда нем.

………………………………………

Ах, так вот отчего эта безумная быстрота в обращении светил небесных… Оттого, чтонемыони и движутся…

«Тихо, беззвучно несутся миры».

………………………………………

Разве танец бывает криклив?

Танец. Волшебство. Все тело движется, несется.

Восторг теснит грудь.

………………………………………

Боже, да не есть ли «движение планет около солнца» таинственное их соитие с солнцем? И оно все держит их «в тяжести», как самец самку под собою. И обмывает светом и жаром?

Ах, так вот разгадка: свет его столь явно органический, не механический; и жар его столь явно есть животный жар, а «не от накаленного булыжника».

Ах, так вот откуда у египтян,как и на всем Востоке, но заимствованно ог Египта, солнце изображалось «крылатым»… А у египтян: «по сторонам два уреуса», т е. символы фаллов. Как и внутри его,в теле солнечном, содержится пылающий уреус–фалл.

Как понятно солнце у египтян. И непонятно оно у астрономов.

* * *

В Москве, 12 мая 1918 г.

VENUS

Без Венеры нет благочестья.

Без Венеры нет и жизни, общежития.

Без Венеры людям остается только «гражданский строй».

{стр. 146}

* * *

В Москве, 12 мая 1918 г.

ХРЯЩЕВЫЕ РЫБЫ

Хрящевые рыбы вкуснее, чем костистые. Осетр. Стерлядь. Притом — это самая древняя на земле порода рыб. Так что по «в начале бе слово» Бог создал только одних хрящевых, костистых же вовсе не создавал.

Истаяние костистых в хрящевые… это «retour»[29]судьбы и истории, — и есть декадентство…

В стихе вдруг появилась нежность. Не Некрасов, а Бальмонт; не Писарев, а Андрей Белый. Появился Блок.

Еще что же? Религия. «Были только мы сотворены Богом». Писарев Богом сотворен не был.

Музыка. Звон. Другие напевы.

~

Переделка позитивного человека в декадента есть самое замечательное, что я пережил, или зрителем чего Бог дал мне быть. Это — перелом, и он не меньше, чем от католичества к реформации. Ибо в нем содержатся эмбрионы всевозможных новых зачатков. «Древо жизни вторично расцвело». Мне Бог дал увидеть всю вторую 1/2 позитивизма (гимназическая пора, ЧРЕЗВЫЧАЙНО ЯРКО и чрезвычайно СОЗНАТЕЛЬНО мною пережитая, с З–го класса Симбирской гимназии) и также увидеть и ощутить в себе самом и первую половину декадентства. В которое мы в сущности только входим… Прибой волн которого мы только начинаем слышать.

* * *

12 мая 1918 г., в Москве

«ЗА ГРЕХИ МИРА…»

Он и умер за «грехи мира»: но —какие?

Уж Он никак не умер за «богатых» («богатый юноша»).

И — за пунктуальность в законе («законники и фарисеи»).

И — за молитвенников: «Как бы в самом деле мне не умереть за фарисея».

………………………………………

………………………………………

{стр. 147}

Нет, Он умер очень «с выбором». Огляделся, осмотрелся, и — сбросив червяков с Себя — уже потом вздохнул и умер. «Талифа куми»… «Почто Ты меня оставил, Отче?»

* * *

1 июня 1918 г.

МЕЖДУ…

Между Торою и Апокалипсисом Евангелие расплющивается совсем в ледящую книжку.

А судьба его именно и определяется тем, что оно МЕЖДУ…

Втиснуто, стиснуто.

«Идам ему звезду утреннюю…

………………………………………

…Ини днем ни ночью не имеют покоя, взывая «Свят! Свят! Свят!!»

………………………………………

Побеждающему дам вкушать сокровенную манну. И дам ему белый камень. И на камне написано новое имя, которогоникто не знает, кроме того, кто его получает.»

Это совсем не то, что «притча о талантах» и «утиших бурю» и хотя бы что «насытил пятью хлебами пять тысяч народа»… Все обыкновенно прозаично и мещански, и даже чудеса и рас–чудеса.

Ноэто… это. Чувствуетсяноумен слова и мысли. И мы падаем пораженные: «Бог. Бог. Бог».

«Я увидел Бога ииспугался». «Как бы мнене умереть».

Вот этого испуга перед Богом мы в Евангелии нечувствуемЯ не чувствую.

Гораздо возможнее,рациональнее«напитать пятью хлебами пять тысяч народа», нежели «выговорить одно такое слово. Ибо тут мы чувствуемдушу, не обнимаемую миром, а обнимающую мир. И неволен трепет: «Это —Вседержитель»… В Евангелии мы нигде не чувствуем, что это превосходит планету и историю.

«И ангел, подняв руку к небу, поклялся живущим во веки веков, чтовремени уже больше не будет.»

Чудо. Ноумен. Вседержитель.

* * *

3 июня 1918 г.

ВЯЛЕНЬКАЯ

Евангелие не только не имеет ничего общего с Библией, но представляет до такой степениразрушение всей Библии, ее духа, ее вдохновения, ее «пророчеств», ее ВСЕГО СМЫСЛА: что тут совершенно нечего выбирать, нечего избирать, нечего дополнять и «амплифицировать», вообще — «приспо{стр. 148}соблять одно к другому» (смысл всего «богословия», всего «богословствования»), а нужно просто или «выкинуть всего Моисея», всего Авраама, всей Халдеи: и — не просто — «выкинуть», а бить палками Моисея, бить всех пророков, этого «Ишуа» (Исайя), Иеремии, Экклезиаста. Бить, оплевать, да «оплевать именно в рожу», и намеренно «попасть в самый глазок»…

Или, или… не смеем что сказать. Ужасно. Нужноникогда не раскрывать Библии: или уж если раз раскрыта Библия — никогда не нужно читать Евангелия… Никогда, никогда, никогда. Никогда этих «нагорных проповедей» и этих лицемерий в притчах.

Все от Христа — холодно. Нигде — пламени. Он весь — вялый. «Хочешь ли, мы сведем огонь с небеси, чтобы попалить это селение, которое Тебя не приняло». — «Вы не знаете,какого вы духа». Апостолы же, по наивности души, были еще «духа» библейского, горячего. Но «вялый Христос» остановил их. «Вы все отныне должны делать вяло». Ничего — пламенно. Ничего. Я — вяленький и вяленый, и мы — победим мир. О, это уже не Синай трясущийся. И не эти трубы Апокалипсиса.

Это будет вся логика богословия. И это будет великая «Начал читать», «Господь Иисус Христос» (дурь с заглавиями его: «Начал читать»)….Я — вяленький. Туберкулезистый. Мир — кончается. Мир вообще — кончился. Не надо мира. О, не надо огнь. Мир — тухнет. И только солнце — о, оно отчаяние, вечно горит. Но ведь именно Его–то погасить.

— Я и пришел. Ночь. Тишина. Небытие и могила.

* * *

24 июня <1918>

НАЧАЛО ЭРЫ

«Историк» — это всегда и неодолимо за далью веков, за сокрытием частностей и подробностей, за сокрытием настоящих мотивов — есть старец Гомер, у которого глаза слезятся, который видит плохо и который видит воображением и умом, а вовсе не вещественными глазами, древнюю действительность. Как певец «деревянного коня» действительно видел падение Трои.

И вот, если «спеть так» о начале «христианской эры», то может ли быть хотя минута колебания о том, что именно «Христос» был тем, о кого разбился Иерусалим, с кого «прекратились пророки» и «мерзость запустения достала меч свой», с нею прекратилась в Христе «ежедневная жертва», и вообще началось все, предреченное пророком Даниилом.

1 гл. пророка Даниила.

И говорит слова Христа и пророка Дан.

{стр. 149}

* * *

25 июня 1918 г.

СОКРОВИЩЕ СМИРЕННЫХ

СИРОТЫ ли люди? Если признавать, что «настоящий человек» есть только Сократ, Платон и Аристотель, Конфуций и Будда, Александр Великий и его Буцефал, то ведь ЧТО же и КУДА пойдут другие? Т. е. «пойдут», когда от них останутся одни пелены смерти. Нет; конечно, — о, нет! Благо Провидение и о всех печется оно. И вот, воззря на луковку, египтяне первые в нескончаемом милосердии своем выговорили…

Но я более, чем «луковице» — удивился картофелю. Был у нас в голодный 1918 год наполнен сундук картофелем. И все время, всю зиму, мы брали его и варили похлебку. И не знали того, что «варили похлебку» из «тел и душ» картофеля, умерщвляя, «вываривая душу», и, так сказать, в секунду же умерщвления, т. е.полуживого, переводя его в живой желудок свой, и питаясь живым от полуживого. Но — не ТРУПОМ питаясь, — о, нет! !

Что: «о, нет!» — это я узнал в марте, когда открыл крышку сундука, увидал разительное явление: «сада в сундуке». Именно, я вдруг увидел в полуящике сундука (уже много изведено, съедено):

Какое же «поле», о Боже… Сундук. Могила. Буквально — погреб, хуже погреба. Ни — теплоты, ни — света. Тень, могила, — о, слишком могила. И так вот в один день, открыв по слову жены: «возьми тридцать картошек для супа и снеси в кухню», я увидел, что «все тридцать картошек» начали «воскресать». Изумлению моему не было предела. Я вдруг понял, что «картошка» есть на самом деле «гроб», «темница», но «с будущей жизнью», заключенною там. И тогда впервые, — о, впервые я понял знаменитое и великое учение Египта, что «всякий умерший становится Озирисом». Это есть серьезное учение, которого, однако, не понимают самые серьезные ученые[30]. В руки усопшего египтяне вкладывали свиток–папирус с «Книгою мертвых», текст которой начинался словами: «Я, Озирис (имярек, т. е. умерший) (вставлялось в заготовляемые, т. е. как бы казенные, официальные списки, нарочно оставляемое пустым небольшое местечко — подлинным именем умершего, личным и фамильным)…» И т. д. Между тем хорошо очень известно, что такое «Озирис»: это просто — «глазок», «Провидение», «зерно».

В сущности —начаток, зачаток. Но я не досказал, что же я увидел: из почти каждой картошинки, и маленькой и большой, из очень многих, торчали беленькие жгутики, длиннейшие — уже в вершок длины, покороче — в наперсток длины, еще короче — в горошинку, а то и только чуть–чуть. «Чуть-{стр. 150}чуть» — совсем «глазок». Только прорвало кожицу картошины и выглядывает именно «глазком».Кудавыглядывает? Да «в тот свет». Не размышляй я давно об одном правиле евреев и не разгадай его наконец во всем бездонном смысле и глубине, я, может быть, не понял бы и «полей Элисейских», раскрывшихся мне из–под поднятой крышки сундука. Именно, все знают правило евреев или, вернее, их мудрых раввинов, по коему если жених невесты умирает, то, так сказать, вдовствующая невеста–девушка не может выйти замуж ни за кого, кроме как за брата умершего жениха. Заметьте: не за дядю, что бы довольно естественно, и не за двоюродного брата, что, казалось бы, «все равно», — раз нужно только «вообщевосстановить семя брата», а именно и непременно —за родного брата его, т. е.в ком от тех же родителейбежит почти та жепараллельная кровьи, следовательно, вытечетпараллельное семя. Тут именно — единокровность иобще— «семенность» у состава всех четырех. Но в чем закон, принцип и sacrum[31]? Тут–то и потрясает тайна. Sacrum его лежит вовсе не в «плодовитости» и «умершего брата», а в другом:именноэта девушка, эта невеста уже возбудила собою желание его детородного органа… и вот, слушайте! слушайте! — что он «сам умер» — это еще ничего не значит, он мог умереть от случайной причины, мог быть убит, и, вообще, мог умереть нискольконесостарившись ине износившись, не одряхлевДа и вообще — что «он умер», ничего не значит:его орган продолжает жить и загробно как и при–жизненно желать того же самого, т. е.по–именнообладать невестою–девушкою, раз ужеизбранною, «понравившеюся». Так. обр., тайная мысль евреев заключается в том, что половой орган умершего сохраняет жизнь и все свои желания и за гробом: что это так — тому полное подтверждение в том, что, между тем как у христиан под «мертво» — рожденными младенцами не производится, конечно, крещения, у евреев (не потрясает ли?!!!) производится над трупом младенца, вышедшего из утробы матери бездыханным,полное и по всем правилам, со всеми подробностями, обрезание, до заключительной молитвы: «и да введешь невесту свою вхуппу(спальня, «брачный чертог», собственно «шатер»). Невеста, конечно созревшая девушка, дожидается иногда жениха, если он еще не зрел. И вот тут–то и входит ограничительное правило, заставившее меня размышлять, или, вернее истине, заставившее меня воскликнуть: «Да это — Кант!» Дело в том, что обязательство невесты выйти непременно за братапокойникапрекращается и обрывается, если брат не имел хотя бы одного дыхания, общего с покойным женихом ее. Т. е. если он еще не вышелиз утробы матери. Это–то и кассирует гипотезу «левиратного брака» соображением необходимости «оставить потомство брату умершему». Почему же я воскликнул: «Это — Кант». По выражению Талмуда, где я прочел об ограничении: потому что тогдапокойник–женихибрат его«живут не в одном мире»… Почему «нев одном мире»… Хотя бы «один глоток воздуха», но —тот же самый…Хотя бы одно дыхание, но —общее…Нет такого глотка воздуха, {стр. 151} нетобщего дыхания— и фаллы разъединены, не касаемы, и «завещание совокупления» не может быть передано!!! Чудо. Чудное учение! Мистерия египетская. И вот я поднял крышку над картофелем…

Элизиум. Поле тлеющих костей:

поет Еруслан в «Руслане и Людмиле», выехав на брошенное поле, когда–то совершившейся здесь битвы. Также и я взглянул и испугался: я понял, чтов этот миг, в эту ночь и в ближайшие все ночи— картофель на самом деле умирал; из полной свежести (выходя) онначал гнить. «Картофель стал портиться». И, в самом деле, беря картошку с таким усиком из него — подавив чуть–чуть пальцем, я ощущал неприятную, зловещуюмяклость…Теперь я перехожу к луку, луковичным растениям, луковицам, что, бесспорно, наблюдал уже каждый. Пока «съедобный лук» лежит на кухне в корзине, он на самом деле «жив», «живехонек», и, можно сказать, только от того не танцует по ночам, что у него нет ног. Но вот — к весне непременно, а иногда и зимою уже — из него вдруг показывается одна, две, три зеленых стрелочки. Зеленые стрелочки:

И снова корзина с луком — Элизиум.

По мере того, какипараллельнокартошина или луковица начинают «мякнуть» и «портиться», т. е. по мере того как ониначинают умирать, — онидают жизнь зачатку, росткуизвне себя («левиратный брак» евреев и, по всему правдоподобию, и египтян). «Дети», «будущая жизнь», «следующее поколение». Во всяком случае — «завтра» истории. Завтра, а не «сегодня» земли, бытия, Космоса. В Талмуде записано, кажется: «потому что брат этот ужес ним(умершим)не в одном мире». Кантовское тут и есть собственно: «миресть мое представление» (у евреев параллельно и в то же время обратно: «Мое дыхание», «моя жизнь», «мой фалл и жизнь моего фалла») (обрезание).

«Вечный дом» бытия, расслояющиеся на «вчера» и «завтра». И вот тогда понятны, тогда впервые понятны становятся такие потрясающие, как это, изображения египтян:

(фаллическая фигурапокойникас оплакивающею егоженою)

{стр. 152}

Тогда и только тогда, теперь и только теперь, совершенно понятно, что «и сироты не умирают, что Провидение и Судьба — всех объемлет; ибо «в будущую–то жизнь» переходит именно Озирис, он же «зерно», он же «плод», он же Вечность и фалл; что вовсе не «совести» и не «души» минуя гроб обходят его в «вечность», а — ростки, фаллы, вульвы. Что же они там совершают? Присущее им. Что «присущее»? Что — и при жизни. Ах, так вот откуда «наслаждение совокупления» есть «что–то нездешнее», и превосходит меру полноты — всякого счастья. И — что «из совокупления рождается». Что «из совокупления рождается» — это, таким образом, впервые разгадывается из того, что уже в 13 или даже в 11 лет человек, юноша и девушка, начинают «мякнуть», как луковица и картофель, ив меру начинающейся у них мяклости«хотят», соединяются, и выкидывают из себя «завтра» себя, «завтра» бытия своего, которое есть просто «завтра» МОЕГО «Я» («левиратный брак» в связи с кантовским: «МИР весь есть только одно МОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ», и с обратною передачею опять на юдаизм и на Египет). Таким образом, весь круг осени и весны, круг весенних и осенних «Элевзиний», круг «Вакха» и «Персефоны» объясняется. Это есть на самом деле круг «совокупления как смерти! и — смерти как совокупления! Достижения, действительного достижения — полного, ясного, живого и телесного бессмертия, «загробного жития»…

— Покажи же нам, писатель, «радугу», как было показано Ною в залог, что «второго потопа не будет».

Но весь мир, читатель, ивремена года, его слагающие: ведь ЕСТЕСТВЕННОГО было бы совершенно быть идентичными, сходными, сходно–характерными, сходно–призрачными НАЧАЛУ лета и КОНЦУ… Но как они похожи музыкой и чарами и волшебством и снами на «пелены колыбели» и «пелены смерти». Весь «мир» значит, весь «космос» по весне и осени есть «колыбель» и «гроб»… А значит — и Бог.

И «в Боге» мы рождаемся.

«В Боге» же мы и умираем. Радуешься ли, читатель. Подо мною же стул танцует, и я сижу только потому, что дописываю.

Потому — что вывожу эти строки «дописываю». Благословен наш Вечный Господь и Его Святое Имя.

* * *

25 июня 1918

МУЗЫКА

Музыка… Музыка… Музыка…

Музыка… Музыка… Музыка…

Разве не слышите, что все небо музыкально…

И тихий звон струн отделяется от солнечных лучей.

НЕЖНОСТЬ.

{стр. 153}

* * *

ЕВРЕЙ И ЕГО ЛАВОЧКА

И вот прошли эти парикмахеры — греки и эти бронзовики–римляне. И ничего не сохранилось от их звону и перьев. Парик Александра Македонского тоже разлетелся вдребезги.

«И нет плюмажа с пером».

И мир померк. Пришел «из Экбатана» «Товия сын Товита». Взыскал там долг. Женился на «Сараа». А женясь, естественно, открыл святую лавочку, и жили смешиваясь, оба, и Товия, и Сараа.

Молились Мылись (в микве). А когда умерли, Бог принял их души.

И спросил грек: «Где же моя душа?» Но ангелы указали только на лук, валяющийся на земле.

И спросил бронзовик: «Где же моя слава?» Ангелы указали ему на папу: «Под скуфьей».

В тот час молились маленькие дети. Они молились о Товии и Сараа.

26 июня <1918>

* * *

1 июля 1918 г.

КЛУБОК

…я не видел ни разу, но мне пришлось однажды услышать во время тяжелой ночной грозы от сестры, будто иногда в грозу вкатывается через окно или через дверь молния в виде небольшогосинего клубочка… И что вот этишаровидные молнии, очевидно, по количеству заключенной в них энергии и величине заряда в них электричества — особенно ужасающи и разрушительны. Хорошо, если такая молния выкатится вон из дома через другое окно или через ту же дверь. Но случается, она встретит какое–нибудь препятствие, встретит вообще «что–то»… Тогда со страшным ударом она разрывается и обращает в щепы утварь комнаты, мебель, а дом — воспламеняет. Все искорежено, изуродовано, сожжено или обожжено.

Ученики Христовы раз сказали: «Хочешь ли,мы сведем молнию на это селение, которое отказалось принять Тебя». Иисус же запретил им, сказав: «Не знаете, какого вы духа…» Он же был духа кроткого. А следовательно — по Нему и ученики. Синай: онпотрясался весьи горел в молниях… «Молнии и громы исходили из него» и «весь народ трясся от страха»… Это — так. И нельзя не сказать: «Это — РЕЛИГИЯ».

Ишуа (Исаия)?.. Иеремия?.. Иезекииль — особенно — особенно… И стократно более еще этот «беснующийся» Апокалипсис, «беснующийся», конечно, не по «греху» в нем, а по этой «ужасающей Грозе Божией», в нем лежащей, «беснующийся» словесно и переносно… Вообще, тут фраза, и чи{стр. 154}татель ее понимает… Я не хочу взять «греха на душу», хотя бы дерзнув подумать, что в Апокалипсисе есть грех…

Но… «кроток сердцем есмь» и «ничего не имею против «стригущего Меня»… Мне кажется, что если взять Григория Петрова, Гарнака и Фаррара, то мне кажется, что они тоже «ничего бы не имели против стригущих их». И, случись гроза, прямо повалились бы в яму.Яхочу сказать ту потрясающую, ту загадочную, ту поистине НОУМЕНАЛЬНУЮ ИСТИНУ ИЛИ ЗАГАДКУ, что ли, что в то же время «как голубенький клубочек» молнии явно катался в Синае, катался в горле у Ишуа, Иезекииля, Иеремии, особенно и явно катался в Апокалипсисе: что именно его вовсе и никак нет у этих вообще «стригомых»… Которых вообще можно объединить в формуле: «Ведь вы же знаете,какого вы духа».

Какого?

Гарнак? Григорий Петров? Фаррар?.. Да — «нашего духа», очень «обыкновенного», очень «простого». Немного унизимся и примем скорбь в себя: духа чуть–чуть «мещанского». И вот Синай, и гроза, и жидок. Только один жидок в великом смирении своем и услышал «голос с Синая». Эллин — ни, ни… Римлянин — ни, ни… Мы, русские, конечно — НИ, НИ, НИ…

Но ведь и «молитва мытаря»: «Боже, буди милостив мне грешному» — вышла тоже из жида. Дело в том, что «мытарь» — то, т. е. сборщик податей, был евреем…

Я хочу сказать ту решительно НОУМЕНАЛЬНУЮ ВЕЩЬ, что между учениками и таким огромным количеством учеников, между «всей суммой ученичества» (включим сюда и Толстого еще, и Владимира Черткова) и между учительством и учителями есть же, однако, связь:

Конечно, молния как КЛУБОК — это слишком страшно. Это — Синай. Но нельзя не обратить внимания, что «брызг» ее, «лучик» — однако ровно такого же голубого огня и взрывчивости и существа природы горели, напр., в Паскале и, напр., в Достоевском. «Сон смешного человека», «разговор Подростка с отцом», где ему (отцу) видится древний мир… Обрезание?.. Господи: да разве «не туда же тянется рука» у Свидригайлова, у Николая Ставрогина, куда она протягивалась и у Авраама, когда он обрезывал «рабов своих по повелению Господню»? Если «персонажи романа» суть «рабы романиста», что довольно справедливо, то с этимии с другими многими лицами(Тришатов, напр.) Достоевский поступил совершенно как Авраам с рабами… Я забыл выговорить самое главное — что ведь этот клубок электричества — «там»…

О, конечно: страсти, огонь…

Которых так лишены Петров, Гарнак и…

«Разве вы не знаете,какого вы духа».

Не поразительно ли, чтони единый из тех,кто истолковывал «клубок от Синая», ни Симон Праведный, ни Акиба, ни бен–Иокай, уже не походил {стр. 155} ни одною чертою души и характера, ни одною манерою движения («в моей походке — весь я») и также, я думаю, — лица, стрижки волос и бороды — ни на Григория Петрова, ни на Гарнака, ни на Фаррера. И опять это:

И опять мы открываем эту потрясающую,ноуменальную правду, что в то время как разбежавшиеся по Вильно, по Варшаве, по Саламанке и Севильи «жидки в картузах» таинственно поддерживают, незримо поддерживают «еще неразрушенный целый Иерусалим», — Григорий Петров, Фаррар и Гарнак продолжают топтать, напротив, именно — разрушенный Иерусалим. Я хочу сказать, что между Учителем и учениками есть связь через дали веков, что «христианство, в сущности, — одно», что нет «Христос и церковь», а есть «Христоцерковь», что, таким образом, мерцающий глаз уже сквозь тьму тысячелетий проглядывал ученых из Дерпта, Берлина и Лондона, а глаз ученых совершенно неложно отгадывал рационалиста из Сирии. Что в какой–то Вечности и Предвечности они «посмотрели друг на друга», узнали и… признали друг друга.

— Для Синая нисколько не нужно электричества.

— Синай, как и все горы, должен быть хорошо вымыт половыми щетками.

………………………………………

………………………………………

«Вышел сеятель сеять притчу…»

«И дам ему звезду утреннюю…»

………………………………………

………………………………………

Между этими строками, в неизмеримой черной расселине их, в «пропасти» их, в бездне их, и зажат «бедный жидок в картузе», который спрашивает:

— Где молния?

— Отчего Синай не дрожит?

— Куда все девалось? Голубой огонь, золотые ризы, — и эти стены из золота, и ворота из цельных жемчужин о Небесном Иерусалиме нам обещал НАШ МЕШЕАХ (Мессия).

— Как же может быть религия без Бога? Без грозы? Без закона? Без очищения? Без жертв?

«Пхе», — говорят Гарнак, Петров: «Религия — это просточеловечность. В сущности — этомы есьмы религия… Религия — именно без Бога. Религия — это просто богословие… И некоторое пустое место, на котором когда–то были боги, играли нимфы, по крайней мере светились мифы… Но мы всю эту мифологию разобрали и обратили в воду. Тайна, вся, какая есть, заключается в том, что самого электричества, именно электричества самого, и — нет, а — есть обыкновенная вода, со своею химическою формулою.

В самом деле: на месте голубой молнии лежала горсть грязноватой водицы. «Разряд молнии соединяет кислород с водородом».

{стр. 156}

— Молния — БЫЛА, говорит еврей.

— Молнии — НИКОГДА НЕ БЫЛО, отвечают ученые.

………………………………………

………………………………………

В самом деле: мы все настаиваем: «Был Богочеловек»… Но ведь не та же филология здесь, как и Человекобог? Мы две тысячи лет ставили ударение на «БОГО» — … «БОГО»–человек. Может быть, настанут другие две тысячи лет, когда ударение будет ставиться на «человек»:бого–ЧЕЛОВЕК. Тогда, очевидно, Петров и Гарнак восторжествуют. И скажут: «Религия — это просто мы»… «и наши лекциио религии».

………………………………………

………………………………………

Явно совершенно, что преступление и УЖАС заключается в обоих формулах: БОГО–человекибого–ЧЕЛОВЕК, т. е. в самой мысли богочеловечества, и что за «двумя тысячами лет» совершавшегося христианства, «христианской историикак она есть», неодолимо и естественно и начинается эпоха «Григория Петрова», что его пошлая книжонка «По стопам Христа» на самом деле и ноуменально «ИДЕТ по стопам Христа». Что — после Христа естествен Петров. Естествен, неодолим и неустраним…

………………………………………

………………………………………

ВОПЛОТИВШИЙСЯ на земле Бог… СОШЕДШИЙ на землю Бог… Сутьто и трагедия именно в СОШЕДШИЙ… Когда по существу дела и по существу Божескому именно спуска, сошествия именно и не могло быть, КОНЕЧНО, НИКОГДА. Спустившийся, сошедший Бог есть ео ipso HE–БОГ, а — Н2О, «вода». История христианства, самый «ноумен христианства», если бы он мог когда–нибудь произойти, совершиться, был бы разрушением НОУМЕНАЛЬНОСТИ ВООБЩЕ ВСЯКОЙ РЕЛИГИИ, приведением РЕЛИГИИ К НЕВОЗМОЖНОСТИ: и конечно — «христианства», «вообще христианства» — никогда не было иначе как «кажучести», как «показалось», как «книги об Иисусе», а — не самого Иисуса. Бог все–таки спас мир. Как Он и сотворил мир. Кто «сотворил» — тот «позаботится»… «Кто создал — даст пищу»… В сущности, все осталось, как было до Рожд. Христова. Играют нимфы. Есть мифы. Стоит Иерусалим… и Храм, и Карнак… и Лукзор… Но все как бы заморожено, «задернуто зимою». «Оттепель». Жизнь. И знаете ли: где доказательства, что жива жизнь?

………………………………………

………………………………………

Ах, НЕ ВСЕ ПОРОЧНО В МИРЕ…

«Девушка любит юношу». «Юноша любит девушку».

Порнография? Начнутся порнографические сцены? «Бегите вон». «Зажимайте глаза».

«Что ты поешь свою унылую песню, поп?» «И предрешаешь, что мир разрушен?»

{стр. 157}

Он не разрушен, а прекрасен. Мифы, мифы… «Хтонические божества», —подземные…

Доказательство, что Христа никогдане было, а было только «показалось» — лежит именно в том, что «ныне бабушка» берет младенца на руки — через 9–10—11 месяцев и говорит:

жизни — ПРИБЫЛО,

жизнь — РАСТЕТ.

«Озирис умер», и из–под него показался «еще Озирис».

Который уже именуется «Горпократ» (по–египетски) — «Горус» (по–гречески).

Сущность, что «никогда христианства не было», а «Иерусалим — цел» заключается даже НЕ В ЧУДЕ (оно — подлинно ЧУДО) невинных девушки и юноши, не в чуде НЕВИННОЙ ИХ ЛЮБВИ (оно — подлинно ЧУДО), — и не в священной, — о, священной из священнейших, — РАДОСТИ БАБУШКИ… милая бабушка и твои МОРЩИНИСТЫЕ РУКИ… эти священные ручонки… а: в ЗЕРНЕ, обыкновенном зерне овса, пшеницы, ржи, гороха…

* * *

АПОКАЛИПТИКА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Какая разница судеб в наши дни — Толстого и Достоевского… Оба шли долго параллельно при своей жизни, оба являясь одинаково возродителями «религиозных настроений» в нашем обществе, в эпоху, казалось, совершенно атеистическую, совершенно позитивистскую, окрашенную социалистическими цветами, отливами и переливами. Оба заговорили в семидесятых и восьмидесятых годах прошлого века, — в укор обществу, в укор общества, — овечныхтревогах духа, о таких его потребностях, заботах и нуждах, которые никак не могли уложиться в том, что зовется «позитивизмом» и что можно «измерить, свесить и вычислить». И это сходство, этот параллелизм продолжались довольно долго, — почти до конца жизни Достоевского. В самом конце жизни Достоевского, в пору писания Толстым «Анны Карениной», Толстой оказался не только «великим писателем земли русской», но и прескучным «толстовцем», маленьким нравоучителем «в чертковском духе» на темы евангельского морализма. Достоевский стал резко расходиться с ним. Но от чего? Достоевский так быстро и неожиданно скончался в 1881 году, — от болезни совершенно случайной, отнюдь не достигнув полноты старости, что этот вопрос о мотивах их расхождения, назревавший, но не созревший, не выразился с ясностью ни в их полемике, ни в толках общества, хотя все–таки он и выразился, наметился несколько. Он заглох, затоп{стр. 158}тался в обществе, глубоко взволнованном начавшимся быстро вслед за смертью Достоевского натиском революционной бури и, вместе, в сиянии толстовской славы. И вот умер Толстой, а буря разразилась. Теперь только можно спросить: да отчего два эти писателя, «равно окрашенные в религиозную окраску», — разошлись? На чем они разошлись? Теперь это ясно: один евангелик, «в чертковском духе», — скучный, томительный сектант, с узеньким кругозором, ничего решительно из предстоявших и вот разразившихся в 1914–1918 годах событий не предвидевший. Другой был апокалиптик, с страшным, с пугающим горизонтом зрения, который все эти события, и с внешней их стороны, и с внутренней, предсказал или точнее воспредчувствовал с поразительною ясностью, тревогою, страхом, но — и с надеждами…

Апокалиптик… Кто это сказал: «Проходитлик мира сего». А кто сказал это, кто в дивной формуле выразил и осветил начало всемирных потрясений, начало колебаний самой почвы под Европою, — тот предвидел не только точь–в-точь переход от жалкой буржуазной революции 1917 года в социальное потрясение конца 1917 года и 1918 года, но и кое–что гораздо дальше, гораздо глубже. О «стучащемся в двери историй четвертом сословии» он же сказал в своем «Дневнике писателя», и говорил уже давно, начиная с «Зимних заметок о летних впечатлениях»… «Молох», «Хрустальный дворец» Лондонской Всемирной выставки… тоска народов, отчаяние пролетариата в кольцах удава буржуазии — все это в громадных словах, в дивных чеканных формулах, есть у Достоевского. Мы забыли, мы забыли, мы забыли родную литературу. Не «поворот Маркса», а «поворот Достоевского» — вот формула 1918 года. И в заголовках газет, в эпиграфах к газетам следовало бы писать не «Пролетарии всех стран — соединяйтесь», а вот этот великий клич–тоску каторжника николаевских времен: «Проходитлик мира сего». Это — общее, это — многообещающее, это вообще неизмеримо культурнее, строже, мистичнее, правильнее, вернее.

«Проходит лик мира сего»… О, да! Вот, вот — именноэто! Проходит вообще Европа, и Достоевский говорит ей: «Уходи». «Не надо тебя», «не надо, — мучительница человечества…» Вопреки «религии бедных», в ней обделены именно «бедные»; а Христос, сказавший: «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Аз успокою вас», — на самом деле, когда они «подошли» — не подал им ничего, кроме камня.

Кроме своих «притчей», вот видите ли…

И кроме позументов; золота, нашивок митр пап, патриархов, митрополитов, архиереев, иереев…

Обман народов, обман самой цивилизации тем, кто ее же, эту новую европейскую цивилизацью и основал, так явен, так очевиден стал во всем XIX веке, что у Достоевского же вылилась другая содрогающая формула:

{стр. 159}

«Неудавшеесяхристианство»…

Формулы этой нет у Маркса. И — оттого, что Маркс — узок, а Достоевский — бесконечен. Маркс дал только формулу борьбы, а не формулу победы. Он дал «сегодня» революции, а не «завтра» уже победной революции, которая овладела городом, царствами, землею. Он дал формулу «приступа», — «пролетарии всех стран —соединяйтесь», — «штурмующие колонны буржуазии —единитесь всемирно»… Но что же дальше? За штурмом?

Но что же, что же делатьзавтра? Этого–то совершенно и не предвидел Маркс: право же, «усесться в кресла буржуазии», заняв ее квартиру, ее дом, и…

Никакого «и» нет в теориях Маркса. Он не только узок, он — бесконечно узок. Завтра должна начаться «жизнь». Но Маркс молчит, нем. Он вовсе не умен, этот Маркс, потому что он даже не задался вопросом о том, как же будут жить «победившие пролетарие»; из чего, какими душевными сторонами они начнут построять очевидно новую свою цивилизацию…

А «построять» ее, очевидно, нужно. Формула Маркса: «Пролетарии всех стран» и прочее — стара и устарела уже теперь, и она устарела с победных криков октября 1918 <1917> года.

Культура…

Достоевский был бесконечно культурный человек, потому что он был бесконечно психологический человек. Наоборот, Маркс был исключительно экономический человек, и в культуре просто ничего не понимал. Он был гениален экономически, но культурно туп: и потому, что он был нисколько не психологичен.

За «вчерашним днем Маркса» уже сегодня наступил «день Достоевского» «В груди стеснило» у нашей революции, и «стеснило» потому, что всякая история дышит «взавтра».

Без «завтрашнего дня» нет истории. Революция вдругвнутренно остановилась, затопталась на одном месте: она психологически затопталась и от этого всячески затопталась. Пока старый буржуй, старикашка буржуй не сгребет ее в охапку и не скажет: «Вы видите, весь свет видит, что безменя— ничего не поделаешь».

Нужно открыть «завтрашний день» революции; или, точнее, «завтрашний день»после«революции».

Между тем в содрогающей формуле апокалиптика–Достоевского и содержится это «завтра» после «революции». Что такое «неудавшееся христианство»? «Неудавшееся христианство» только и значит, что оно «было» и что теперь его «нет».

Нужно —расти. А христианство —против роста. Вся «история христианства» или «такназываемаяистория христианства» произошла извращенно, искаженно, — по той простой причине, чтоиначе, нежели в искаже{стр. 160}ниях и извращениях, ей и невозможно былосовершиться, бытьВсе христианство деминуентно, — если можно так выразиться, а нужно же это выразить, эту главную его мысль, самую главную. Оно построено на принципах начала «минимум», а не начала «максимум»… «Меньше, меньше, меньше» — и тогда ты «христианин». Как только «больше» — и тывышелиз христианства.

Поразительно, что этого никто не заметил. Но это —такВсе «реформы» христианства, все его «идеалы», все «возвраты к первоначальному», «истинному» христианству — состояли в попытках деминуентности. Реформа Франциска Ассизского? Это был «Апостолнищеты». Но «нищета», — что же такое нищета? Это nihil[32]имущества. «Раздай твое имущество и будьнищим». Кто же не помнит беседы Христа с «богатым юношею». Реформа папы Григория VII Гильдебрандта? Это — католический целибат. «Семьивовсе не нужно иметь священнику». «Богатый и Лазарь» — кто не помнит этой притчи Спасителя? Но что такое «Лазарь»? Это — окончательнодеминуентный человек, со всем покончивший, все отбросивший. «Сижу на гноище». Вот именно нагноищеусадил Христос человека и усадил самую историю человеческую, указав неоспоримо и твердо идеалом «Лазарево житие».

«И кто любит отца и мать больше Меня — несть Меня достоин», «и кто любит жену и детей — несть Меня достоин». «И кто любитдомы свои» — тоже. А нам говорят о «любви Христовой»… о «любви Христовойк человеку». Странно, что столько читая Евангелие — никто не догадался о его смысле. Онотнят, наоборот, все, что радует человека; и не что–либо «дурное» в радовавшем отнял: а именно «хорошее» — то и отнял. Не сказал Он: «еслидурнойдом», «еслидурнойотец», «дурнаямать», «худыедети». Он сказалвообще, — какродовоепонятие. Да что же такое слова о скопчестве, и опять же этот Лазарь, и опять же нравоучение богатому юноше? Родовое отрицание, отрицаниесамых вещейбытия человеческого и утешения человеческого до того выразительно у Христа, что спорить об этом не приходится.

И, наконец, Голгофою, Он все утвердил, все завершил. «Поступите и вытак». Потянулась серия христианских мучеников, христианского мученичества… Лезли к китайцам, к людоедам, — в сущности, чтобы их «изжарили и съели». Да. Да. Да. Твердо это говорю — ибо мученичество человечества составляло самую тайную мысль Спасителя или «так называемого» Спасителя.

Деминуентно.

И с этой точки зрения все понятно. Без этой же точки зрения в Евангелии ничего нельзя понять. Совершенно и ничего.

Но как же расти истории? «Рассвет христианства» и бывал всегда вовспышках…но только едино «вспышках» то «нищенства», то «мученичества», то, наконец, инквизиции. Христиане, наконец, сами себя начали жечь, — жечь «еретиков», жечь философов, мудрецов… Джиордано Бруно. Кальвин сжег своего друга Сервета, — единственно за то, что он был «libertin», — {стр. 161} человек свободного (вообще) образа жизни и нестесненной жизни. А он былдругего!

Да и ясно: «Ныне япобедил мир», — сказал Христос в прощальной беседе со своими учениками, перед распятием. Именно — распятием — то,примеромего, Он и надеялся ужеокончательно«победить мир». Но «мир» выскочил в историю, постояннокалеча и искажаяхристианство. Вся «история» «есть перекалеченное христианство», как христианство есть попытка убить историю. Суть истории есть negatio, отрицание христианства. Всякий смысл, всякая поэзия, всякая философия была «отрицанием Христа». «Кто философствует — несть Меня достоин»: это — как и о браке, и о детях. «Не худые дети — худы», но «нужно, чтобы былоскопчество».

И в сущности — это началось с Вифлеема. «Бессеменное зачатие». Вот где тайна, узел и Голгофы. В сущности, Вифлеем виден из Голгофы, как Голгофа родилась из Вифлеема. Оба конца соединены и гармоничны. Смерть — бессеменность. Бессеменность, проколебавшись чем–то призрачно «33 года», — должна была как–то испариться, рассеяться.

Вот о каких ужасах проговорилась обмолвка Достоевского. Вдруг — странно всем запомнившаяся, — запомнившаяся на десятилетия… Да и понятно. Этою обмолвкою, имеющею смысл: «конец христианства», «христианству приходит конец», Достоевский незримо–неведомо и для себя начал третью эру, «апокалиптическую». Социализм или тупо кончится ничем, или он действительно окончится «белыми одеждами» великих радостей, несказанных восторгов, — несением «пальм» к источникам Древа Жизни и схождениям на землю «Нового Иерусалима», «Небесного Иерусалима». Дело в том, что самый–то «социализм» и «марксизм» — подготовительны и предварительны.

Разрушение царств, разрушение вообще Европы, пугающее, да и страшное на самом деле, — окончится в пугающих чертах своих, как только с «завтра» и «послезавтра» революции, этих рушащихся тронов и вообще этоголомаблагосостояний, имущественностей и всего сплетения ткани так называемой «неудавшейсяхристианской цивилизации» — начнутся зори, первые зори третьей эры, последней эры Всемирной истории.

6 июля <1918 г.>

* * *

26 июля 1918 г.

БОГАТСТВО

«…Вся СДОБЬ земная (сдобный, удобный, хороший) ушпа куда–то в пески, — в расселины скал, в неровности почвы, когда ПРЕЖДЕ, ПРЕЖДЕ, ПРЕЖДЕ всего появилось это безумное оклеветание богатства человечес{стр. 161}кого… В учении евангельском никогда не обращается внимания на богатство, на «много» и даже на «множество». Что это значит против «Лилий полевых», черт бы их побрал, в конце концов, эти «полевые лилии», до того они дорого обошлись несчастному человечеству, в такую цену ему вскочили, так ободрали с него всю шкуру и затронули самую его душу, измученную, доверчивую… Ибо за «лилиями полевыми» полезли и эти «Лазари завидущие», и эти Лазари ленивые, бездеятельные, скулящие и, в сущности, по ночам ворующие, а вовсе по ночам не занимающиеся какими–то добродетелями. Боже и Отче: до чего евангельский идеал отошел от райского, до чего он во всех подробностях, во всех частностях уже ему противоположен… О, как хочется вслушаться всем сердцем, всем помышлением своим, именно рыдательным–то после Евангелия и скопчества его помышлением во всякий оттенок и тон этого «произрастания земли и земного».

И сказал Бог: «да произрастит земля зелень…»

(Рисунок Озириса с леском над фаллом.)

— О, зелень, зелень: плачьте народы — зелень.

«Да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя по роду и по подобию своему…»

Сейчас же организация, сейчас же связь, «дети и родители» и травы, ничего одинокого, ничего монастырского.

«И дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод…»

О, о, о… Вот, вот, вот… Это уже не Апостолы, скучных двенадцать, и все двенадцать холостые.

«Приносящее по роду его плод, в котором семя его на земле».

С какою радостью Библия точно пользуется всяким случаем произнести еще раз, выговорить еще раз слово «плод», «семя», «ход», «дети».

«И стало — так».

Господи — так. О, — ТАК, ТАК, ТАК.

«И произвела земля зелень, траву, сеющую семы по роду и по подобию ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его.

И увидел Бог, что хорошо».

О, Блаженный… Ты Сам блажен и вот — все есть благо, что Ты даешь…

«И был вечер, и было утро: день третий.

{стр. 163}

………………………………………

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую…»

О, ничего — без души… И это только в психологиях учится, в наших обезьяновидных психологиях, будто «cogito ergo sum»[33]и что «только у размыслящего человека, у одного, есть душа»…

«И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся…

{стр. 163}

И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполните воды в морях.

………………………………………

И сказал Бог: сотворим человека…

Из Едема вытекла река для орошения рая, и потом разделялась на четыре реки. Имя одной — Фисон: она обтекает всю землю Хавила, ту, где золото.

И золото той земли хорошее; там бдолах и камень оникс…»

………………………………………

………………………………………

И вот. Авраам, — прекрасный как и Адам до согрешения: ибо его избрал Бог… Особо от всех людей избрал.

Как сказано о кончине его:

«И скончался Авраам, и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью».

Но раньше, раньше: забежим в строки:

«И взял Авраам еще жену Хеттуру. Она родила ему Зимрана, Иокшана, Медана, Мадиана, Ишбака и Шуаха»…

Как все полно, веско, полноплодно. Много, много, — о, и из множайше… Тайна мира, тайна «благости» мира и лежит в «множайте»… Искусив «скупыми» добродетелями человека, начиная от скопчества, она именно через эти скупые добродетели и повлекла его, и вовлекла его во все уже последующие несчастия.. Невозможно человеку «неудобному» без «сдоби» чувствовать себя как «хорошо»: и начались обвинения других, обвинения соседей, обвинения всех — «почему же мне жить не хорошо». В основе зла, всякого зла, лежит: «Мне жить не хорошо». Началась знаменитая европейская демократия: «Будь так же нищ, как и я», «так же несчастен, как и я», «так же болен, как и я». Началось равнение к низу, а не равнение к верху.

В тайне: «Ах, если бы ты был так же болен, как я». Не «здравствуй», а «будь калекой»… И это египетское приветствие: «Жизнь, здоровье, сила», как и еврейский непременный шепот при виде каждой освещенной хижины, и христианской: «Благословен Бог, сотворивший свет», — читаются европейцем, нет — европейцем и христианином, навыворот: «смерть и боль» и «не надо никакого света», «не верю ни в какого Бога».

* * *

28 июля 1918 г.

ВИФЛЕЕМСКАЯ НОЧЬ

У кого благословенна жена — тот счастлив.

У кого неблагословенна жена — тот несчастлив.

Вот в эту-то петельку двери человеческой, закрывающей судьбу его сча­стья и несчастья, и капнул Христос серною кислотою у Матфея в 19 главе.

{стр. 164}

Все стало нудно. Все стало трудно. Везде скрипит у христиан. Ни — затворить. Ни — отворить.

Спасибо за «благоволение в человецех» и Вифлеемскую ночь.

* * *

30 июля 1918 г. (когда увидел на

базарепервый«новый картофель».

Розовый и огромными кругляками).

МИР

…цел, здоров… Божие Милосердие!

…цел, здоров… Божие Милосердие!

………………………………………

Боже, где же конец Твоему Милосердию.

………………………………………

Я, напротив, — прыгаю…

Вот, вот — подпрыгнул. Глядите!

Скачу. Ловите. Не изловите!

………………………………………

………………………………………

Все — фалл. Благословенный фалл…

И Venus… Мать наша. Благословенная вульва.

………………………………………

Играйте же, играйте, струны последним напряжением.

Если вы не разорветесь, струны, я разорву вас…

Мне 63 года. И вот я как ягненок.

Как молодой баранчик. Знаете ли, знаете ли, что это не «Он умер за грехи мира», а я умираю и хочу умереть от восторга сердца, что вижу вас всех людей не хромающими, не ползающими, не горбатыми… А как я же, двукопытный теленок, полный блеяния и с ртом, наполненным вымени моей матери.

{стр. 165}

* * *

1 августа 1918 г.

ЗА ТЕНЯМИ ВЕЧЕРА

Если у тебя выпадет, дружок, — 1/4 часа «удобные», будь на эти 1/4 часа полным эгоистом. Собери эгоизм свой во всю силу. Знаю — «семья», «дом» и надобно еще «побегать». Но… ты не беги «еще»… Птичка летала. «Птичка устала». И ты суетился. И уже весь день. Сядь.

Ты тоже «я». И — как семья. Как дом. Не меньше.

Выбери стул понезаметнее. И место понезаметнее. Где тебя не увидели бы ни пробегающие дети, ни проходящая жена.

Тени вечера все гуще. И спрячься за тенями вечера.

И — ни О ЧЕМ не думай. Только дыши. Так это хорошо раскрытой грудью.

Закуришь папиросу (огонек спрячь).

И подыши только.

Хорошо.

* * *

3 августа 1918 г.

ВОЗРАСТ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Если бы через ткани христианской цивилизации во всех направлениях провести разрезы плоскостью:

И спросить:

То ответили бы:

И ей–ей: это старо. Для возраста планеты это еще старо.

Смотрите сосны и дубы, и баобабы.

И как играет еще дельфин в озерах зоологических садов.

Не говоря о море. Таком лазурном. И всегда лазурны еще небеса.

{стр. 166}

* * *

4 августа 1918 г.

ГОЛИАФ И ДАВИД

Я взял маленькое зернышко…

Пшеничное. Мягкое.

И раздробил им Голгофу и Христа.

Хотя они железные.

~

Я взял пахучесть половых органов…

Полевой фиалки…

~

И погасил мирру и ладан всех лампад мира.

~

И там, где было море слез, теперь улыбка…

~

Гимны, гимны…

Радости… Радости…

Музыканты, играйте…

* * *

5 авг. 1918 г.

МОРЕ

Через трудное море переплывал я…

Унижения. Оплевания.

Но воды его были теплые. И грели. И я не устал.

* * *

5 августа 1918 г.

НЕУДАВШЕЕСЯ ХРИСТИАНСТВО

Зернышко. Зернышко — прорастай сквозь Голгофу…

Зернышко, Зернышко, прорастай сквозь Голгофу…

Зернышко, Зернышко, прорастай сквозь Голгофу.

~

Да была Голгофа. И «Спасителю нашему» казалось, что Он хорошо укрепил ее терновым венцом и Каиафою и двумя разбойниками, и «отречением Петра».

{стр. 167}

Воистину «прокляточеловечество и благословен егоновый бог». Отсюда будут считать по–новому «от Рождества Христова». А то что там такое «от сотворения мира».

Но в твердыне Голгофы была маленькая щелочка. В каменной кладке ее все–таки оказалась скважина, в которую спрятался последний брак. И Он предусмотрел, чтобы он был вонюч (Матф. 19).

Но он вышел «беззаконный», но «счастливый».

И вот это «зернышко» — так и раскололо все.

* * *

9 августа 1918 г.

НЕБО И ЗЕМЛЯ

Небес и земли недостаточно, чтобы вписать все о совокуплениях (которое ведь и создало небо и землю).

КОНДРАТИЙ СЕЛИВАНОВ

«Всякий человек по смерти становится Озирисом».

Люди — тени.

И даже история — собрание теней.

Вся и всякая история — собрание теней.

Остается вечною только жизнь.

То есть

Зачаток.

То есть

Росток.

То есть

Фалл.

Для этого–то, чтобы догадаться, египтяне прожили пять тысяч лет. «Сколько прошло от Троянской войны до Наполеона».

И силою и верою чего воздвигли пирамиды.

Конусы. Фаллы быков.

И более их человекообразные обелиски.

И Аммона — барана, голова коего имеет форму человеческого фалла.

~

Бога они утопили в солнце.

А солнце растворили в человеке.

{стр. 168}

* * *

После 15 августа 1918 г.

ТАЙНАЕще о «семени»

Производительный орган ПОТОМСТВЕННО оставляет «вид и подобие» свое на произведенных им существах: и вот, состоя в секунды извержения семени из «пещеристых пустот», наполняемых артериальною кровью, он соделывает «клеточными» все существа, им рождаемые. Отсюда — «клеточка», «пузырек», наполненныйсодержанием— как состав всех тканей. Вообще — прерывистость, замкнутость; пунктир, а не прямая линия как суть живых тканей. Особое бессеменное существо, о котором мы все рассуждаем, как будто не имел этой «клеточности», «пузыревидности», прерывистости строения, а был весь «СПЛОШЬ», как вот кожа, до которой дотронулось каленое железо. Отсюда — «без греха». Грех — перерыв правды. Это — тоже «пещеристое тело», наполняемое кровью; «пунктир» нравственного миропорядка. Затем — семья. Что она такое, как не «клеточка» социального строя; как опять же не «пещеристое тело», наполняемое кровью. Весь мир, вся космогония — отражает ВИД своего СТРОИТЕЛЯ; и что по «коническим линиям» движутся (небесные) тела, т. е. по сечениям бычачьего фалла — это само собою разумеется, это —потомственно; потрадиции, погенерации. Весь мир в сущности фалличен и вульвичен. Однажды, когда принесли мне очередный том энциклопедии Брокгауза и Ефрона, с буквою Л, и я стал рассматривать, на табличке, ЛИСТ древесный, вообще растительный, — я был поражен собственно преобразованными, даже немножко «черезкрай» и немножко «недостаточными» — изображениями фалла и вульвы, только — их, одних — их. Это было разительно. Я весь был потрясен, испуган. Вообще я поражаюсь, как люди не напуганы сложениями мира; что в мире ничто не стоит, а все движется и что, явно значит, мир в каждой частице своей и вместе во всем объеме жив. «Само» — «движущееся» — это и есть единственный признак жизни. Между тем странно и поразительно, что люди считают мир именно мертвым, воображая, что несколько оживляет его их философия и их искусство. «Картинка» — а, это великолепие! Философская мысль о мире — еще большее великолепие. И вот стараются Гегель и Спенсер. Между тем и на самом деле человек толькопредстерегаетмир;наблюдаетего: вот как Давид — «лань, пьющую воду», чтобы — запеть свойпсалом. Певческое начало человека — единственная философия, какая ему нужна.

«Мир самодвижется». «Ни одна вещь — не стоит». Страх объемлет мою душу, бросает меня со стула, конечно — бросает на колени: и вот ямолюсь, не зная —мирули молюсь или — егоСоздателю.

{стр. 169}

Угрюмо тот, который «без порока» и «умер» — отходит в сторону, ибо Он, один Он без семени и значит НИЧЕГО. Оттого и самая ТЕНЬ простояла только 33 года.

* * *

24 авг. 1918 г.

Большевики… Большевизм… А позвольте, с 1863 года и даже с 25 декабря 1825 r., когда «бысть рождение нашего гражданства», когда великие тени Карамзина — Жуковского, со «звездами» на боку и крестами на шее — отошли в Элизиум, то разве с этого времени не началось постоянное, уже ни однажды не задерживаемое, ни однажды не останавливаемое, никогда решительно не одолеваемое — торжество большевизма над умеренными, и беспрерывные победы большевиков, только большевиков, всегда большевиков. Одних и без исключения всегда большевиков.

Их этого дня был родитель: на «чертово болото», изображаемое собою Щедриным, — набежал Хрущевой поросенок Demetrio Pisareff.

Казалось бы, поросенку утонуть в болоте. Как бы не так. Только в неизмеримости своей уступили поросенку, спрятались от поросенка; не знало, что делать с поросенком. Demetri написал «Цветы невинного юмора». Имея вид Брута — он воскорбел и уличил Щедрина, что «тот занимается глупостями, вместо того чтобы популяризировать «жизнь животных» Брема. Что же произошло. Писарев скоро ушел: но Щедрин, уже задыхаясь в старости, никак не мог избыть боли и страдания, нанесенного ему Писаревым В подагре, седой, старый, весь больной — он все припоминал гражданский укор Писарева, и все оправдывался, почему он гражданственно писал о губернаторах, а не зоологически писал о Бреме.

Почему «гг. Ташкентцы» выходило у него злее, чем «о рассеченной губе зайцев и кроликов».

Можно было заметить: пощадите, Михаил, хоть зайцев. А то вы всю дичь утопите в своем болоте.

* * *

Бывает, что много фасадов, а теплоты нет. И может случиться, что весь дом в фасадах, а жить негде. Так, между прочим, случилось с наукою и науками. «Жить негде мысли», хоть мир полон книгами, ученостью.

Эразм Роттердамский в «Похвале глупости» и «Epistolae virorum obscurorum» перегнул на другую сторону все научное здание Европы: но он ужеслишком перегнул. «Мелочь средневековья», «суеверия средневековья», — по коим, однако, мы можем узнать что–то всамом средневековье, заменилось странными пустотами,отсутствием вообще всякой содержательности, взглядывая на которое мы вообще ничего и ни о ком не можем узнать. Наука потеряла мысль; мысль вообще. «Мировой холодок» превратился здесь именно в ледяное «пусто». Пустыня. Пустой дом. Как это случилось?

{стр. 170}

Между прекрасными (прекраснейшими) философскими понятиями есть два, созданные: одно — в очень древнее время, а другое — в наше время. Одно принадлежит Аристотелю, другое принадлежит Канту Начнем с последнего. Кант, желая выразить, чтопредметымира, встречаясь с нашим умом, подчиняютсясхематизмуэтого ума, схематизмувосприятия, схематизмусуждения, схематизмукатегорий этого суждения, через это самое подчинение даютне предметное знание мираа лишь этосхематизированное. Лично мне кажется, что едва ли бы Бог захотел шутить такую шутку над миром и человеком, особенно над человеком, сыном своим и любимцем своим, чтобы все знание последнего являлось попросту «враньем» — ну, «божественным враньем». Странно это было бы и в отношениимира:зачемскрывать его от человека? Особенно, когда вообще–то онпрекрасен? Не предполагая злого и особенно несмешливого мира, поэтому я думаю, что Кант здесь «переменчил», а что на самом деле и просто схемы ума и восприятия человеческого отвечают вполне точно и реальнообразу мираНо это — мое мнение, за которым я оставляю ту мысль Канта, что существует какая–топодлинная сущность мира, может быть и не совпадающая с нашею судимостью о мире; какие–то подлинные «das Ding an und fur sich», вещи «в себе и для себя»

Мысль Аристотеля довольно близка к этой. Он выразил, чтовсе вещи и каждая в отдельностисуществуют, когда для них даны: causa efficiens, «причина образующая» и causa materialis, «причина материальная», causa formalis, «причина формальная» и causa finalis — цель. Все вещи «из чего–нибудь», «почему–нибудь», «для чего–нибудь» и пороки «под каким–либо воздействием».

Кант назвал вещи «в самих себе»,довидения их человеком,ноуменами.

Это какие–тосгусткимира; темное, неразумное. Теперь я перебрасываюсь к Эразму Роттердамскому и преобразованию им наук: мне что–то кажется, произошло с прекрасным изобретением Гуттенберга, по коему КНИГИ, от этого насмешливого отношения к себе Эразма Роттердамского, потеряли в себеноумены. И образовалась феноменальная ученость и образованность без ноуменальной образованности и учености. «Феномен» — это то, что «кажется» человеку под схематизмом его восприятия и категорий его суждения.

«Кажется», что наукиестьи образованность тожеесть:а «на самом деле» наук и образованности вовсе нет. Они только «кажутся». «Видимость», «феномен» их — есть;подлинногоничего нет.

Ну, как можно было восторжествовать великим торжеством уму гениальному при замечательных découverts Чарльза Дарвина, по коему в природе вообще нет «смысла», «разума». Плакать бы нужно; залиться горькими слезами. Но для слез никакой причины не было: мир с первого же раза, с первого же глаза, представляет собою такуюкрасоту, такуюглубокую целесообразность, «он такполон мысльюот былинки до звезды, что можно сказать, от «теории Дарвина» остается один «переплет» и мог быть вопрос о том, «в какой переплет» переплетать эту пошлость, а не о том, чтобы читать их, разжевывать и пережевывать. Их просто «нет», {стр. 171} — этих книгбезНОУМЕНА. Человек ничего здесь не узнал, ни до чего здесь не дополз.

Точно так же знаменитая «Цивилизация в Англии» Генри Томаса Бокля… И также великое множество книг без «ноумена». И эти книги, наконец, вытянулись в «наукибез ноумена». Перебрасываемся к Аристотелю:causaefficiens есть, causa formalis, causa materialis — есть. Но никакой нет causa finalis, ни — этих книг, ни самих даже наук.

* * *

28 авг. 1918 г.

Скромнее! Скромнее! — человек. Со скромности начинаетсякультура(colo, colui, cultum, colere). Но последнее выражение скромности —поцеловать руку у другого. Итак, вот где эврика: гдемироваяэврика: чтобы развить в себе инстинкт — целовать у другого руку.

Суть не в рыцаре, а в оруженосце. Человек — оруженосец Божий. О, человек: носи вечно оружие Божие. Бог служит человеку. А человек служит Богу. Но тайна в том, что Бог служит человеку более, чем человек Богу И в этом главное–то их неравенство. Тайна мира, громадная Тайна мира — что Бог уничижен перед человеком. А человек — нахал.

Мне же всегда хотелось облизывать человека. В глубоком рабстве перед человеком я всегда видел главное свое достоинство.

* * *

2 сент. 1918 г.

«Елины, во Христа креститеся…» Самый сатанизм, самое «дыхание дракона» и заключено в бессемейном зачатии как «деловое разрушение семьи» — у Матфея в 19–й. Там дан ноумен, здесь — феноменология. Как в обрезании, хотя обрезался Авраам и только евреи, но на самом деле обрезалась природа, все животные, растения, и для еврея не было уже линнеевского «plant’а», «растение», а «дерево,сеющее семяпо роду его», и трава, «сеющая семя по роду ее», и также в Талмуде «самчик» и «самка», — и все это сладко стало еврею (и миру), потому что в паху, потому что с потом, потому что с ноздрями: так же точно, но только совершенно навыворот в «елицы во Христакреститеся, во Христаоблекостеся», таинственно вся природа «окрестилась» же, окрестились цветы, деревья, леса, рощи, потеряв все языческий и натуральный дух свой, запах свой, даже свою до некоторой степени форму: все уже оводянилось, напухло водою, обескровилось. И ныне коровы никак не пахнут, а только «хозяйственно дают молоко». Пошли Darwin’oвские зайцы, соперничающие по длине ног и силе бега с волками, и вообще «борьба за существование» уже замелькала из «во Иордане крестящеся». Человек увидел species, «вид». Открылось «познание», и никто не хочет запаха. «И откроютсяочи ваши, и вы познаете добро и зло»; а «Бога — забудете» (Змий — Еве). В «крещении», так. образом, «обезбожилась природа», обездушилась; вышел дух из нее, и фиалка ни{стр. 172}как не пахнет, с Darwin’a ничего не понимает, кроме своих соплей. Ничего и люди не понимают, и зачем у них нос — неизвестно. Нос и ноздри, тянущие запах, пот <…>

~

«— Елины во Христа креститеся. Во Христа облекостеся. А–ли–лу–ия».

— ты крестишься во имя Христово, который обращает тебя в нищего, запрещает тебе, роком заповедным и магическим, в сем крещении вот начинающий действовать, быть богатым, мудрым, свободным: и всю жизнь горбиться, быть гонимым за правду от людей, которые заранее все обозваны почему–то неправедными.

И вообще — нести крест муки на земле: чтобы потом по смерти — в муку огненную.

Ад. Ад. Ад. Учение об Аде насаждено Христом. И когда мы видим на церковных стенах «изображение Змия и мучающихся в кольцах его грешников, с закушенными языками, — варящихся в смоляных котлах», то это и есть именно ЕГО ХРИСТОВА КОНЦЕПЦИЯ всех «облеченных через крещение в его учение людей».

Ну, что же. Он знал. Он знает.

Ах, так вот Он… избавитель мира… Кто «искупил мир от греха, проклятия и смерти».

Огонек адский, конечно. Он знал уже до сотворения мира.

Но сотворивший был человеком невинным, чистым.

«И был змей мудрейшим из всех зверей, и сказал Еве: «Подлинно ли с древа запрещено… вкушать».

Из Апокалипсиса:

Конец: жена в муках рождает.

Дракон Апокалипсиса: «Стал перед женою и готов проглотить дите» — последние слова о скопчестве. И — слова Христа о скопчестве.

* * *

5 сентября 1918 г.

Христос провонял семью человеческую. А с этим провонял и рай. От бессеменного зачатия и до Голгофы — одна мысль. Одна и та же. Одно влечение. Одно устремление.

… «и жена, имуща во чреве — хотя родити младенца».

И вот — красный дракон: стал перед нею (в устье…), хотяй поглотити младенца (Апокалипсис. XII).

Бедные, бедные мы не знаем, что причащаемся кровью и плотью Дракона.

{стр. 173}

* * *

8 сентября 1918 г.

Мир есть несомненно семя. «Что». «Какое»? Об этом могут быть споры. Но семя. И семя–то ему и сообщает жизненность. («Бог насадилсад на землю…и таинственным касаниеммирам иным и жива земля». Дост.)

Поэтому начать мыслить или особенно начать чувствовать «мир бессеменным» и значит начать сознавать мир безноуменальным. Но мир безноуменальный есть мир светский, опустелый, дневной мир, не ночной, безбурный.

Но Евангелие же бес–семенно, и вот отчего раньше или позже европейская цивилизация должна была обезночиться, потерятьночьв себе, стать пустотою и светскою, когда это окончательно совершилось — Европа должна была начать умирать, окукливаться. Ей нечем стало жить: ибо самый–то день утверждается на ночи: и без ночи сокращается и, наконец, прекращается и день. Сократился и самый день Европы. Европе «некуда стало пойти» (Мармеладов). «Мне надобно куда–нибудь пойти», «всякому человеку надо куда–нибудь пойти».

Европа стала задыхаться. Это «задыхание Европы» и есть теперешняя война. Она настала потому, что не стало в Европе ночи, не стало в Европе молитвы и в свою очередь оттого, что с начала–то с Рождества Христова Европа стала именно бессеменна. Это — finis Европы. Или в то же время это — кризис христианства. Нужно опять найти семя. Т. е. нужно именно потрястись христианству. Лопнуть. И из–под себя как пустого открыть опять Озириса. Который опять сотворит мир. Вырастит из себя. Вот отчего реставрация Египта — необходима.

И она — настанет…

30 сентября 1918 г.

«ПОПЕРЕК»

«Поперек» — это и есть «крест». И «поперечно» или «крестообразно» выразить или понять, или указать природу — это и значит выразить ее с чернью, с мукою, с горем. Христособличилотца своего, что он сотворил природу «с мукою»: обличил его перед тварью всею. Может быть, это и так. Но он был каким–то «третьим сыном Ноя». Он был именно «антисемит», анти–Сим.

Возьмите, как «крестообразно» слагаются отношения родителей и детей. Хищные и травоядные — опять крестообразно. Жрущие и пожираемые. «Беда! беда!» И на эту беду и бедствие и указал Христос. Сказав: «Мой отец б.пьян, когда сотворял мир».

Может быть. Но он все–таки «сотворил»: когда Христос разрушил сотворенное.

{стр. 174}

* * *

<3 октября 1918 г. по новому стилю>

ОЗИРИАНСКАЯ МИСТЕРИЯ

Порочность мира совпадает с добродетельностью его.

А непорочность мира совпадает с последним, крайним, величайшим злом.

(Так ведь и эмпирически: ничего нет добродетельнее камня; животные уже порочнее его; а порочнейшее из животных — человек.)

(Если под добродетелью разуметьблагожелательность, но ведь она есть исток и корень, и питание, и море благих дел, счастья и т. д.).

Это уже 4–е или 5–е мое ноуменальное открытие (после Элевзинских таинств, после обрезания ивсегов связи с этим, «античный мир»), пришедшеекак формулана ум только, когда я проснулся сегодня утром 3 октября по новому стилю.

Ах, так вот почему Христос был так беспорочен. Вот разгадка. Вот разгадка. Вот разгадка.

И почему еще инквизиторы так влеклись к добру

И объяснение, сердечное объяснение Кон. Леонтьева.

И все эти «святые сатаны» истории (Григорий VII Гильдебрандт).

Бедные, бедные: все онине знали себя. Точнее: они не догадывались вот обэтой именнозагадке в сложении мира, которая есть ключ, последний ключ к его раскутыванию.

Взглянул: и все ясно

~

Порок онанизма, коегоимениникто не произнесет вслух при других… И еще более его — содомия, содомство. Ужасы. Предмет стыда и сотрясения человеческого. Хотя я давно уже, много лет, — думаю (размышляю), что «ничего между мужем и женою не может начаться, пока онине потрогают другу друга», а ведь это и естьонанизм. И в то же время «брак — таинство церкви», «таинство христианское», «Брак в Кане Галилейской». Тот, впрочем, бессемянный, для показа гимназистам.

~

И вот — ревет Апокалипсис, и неужели же может кто усомниться, что это главный,самыйглавный тон его, — и что это есть главная,самаяглавная тема его: оправдание и защита Вседержителя, «Творца неба и земли», от всяких поправок сыновних (яко бы сыновних, а наоборот — враждебных), от всякихдополнений, от какого бы то ни было «искупления мира». «AЗ есмь {стр. 175} первый и последний, Альфа иОмега, начало иконец». Полное — ЕДИНСТВО БОЖИЕ, никакого удвоения или еще утроения («Отец», «Отец и Сын», «Отец, Сын и Дух Святый»). Ничего — подобного. «Но в мире естьгрехи», «есть мысогрешили». Змий в Раю тоже подсказывает Еве, что «у Бога что–то не так», как и Христос слишком подсказал всему человечеству, что «у Бога и Творца все совершенно не так» (совпадение Христа со Змием, со Змием-искусителем). Вторят змииному слова Христа «мир —во зле лежит» («все — похоть житейская»). Как Змий подействовал на любопытство Евы, сказав — «испытай», так Христос подействовал на гордыню ума человеческого, соблазнив мужа и мужчину этою гордынею духа, этим в сущности самолюбием, этим в сущности тщеславием. И вот впервые с мироздания иодинтолько Апокалипсис, из всех священных и несвященных книг, из всех «заветов» как что–то окончательное и заключительное, открывает последнюю ноуменальную истину, снимает «последний камень» и «последнюю печать запечатанной книги»:

Греха — нет.

Самое «грехопадение» только показалось человеку, только было «показано Моисею» для каких–то еще отдаленнейших целей, — о каких мы уже совершенно ничего не знаем: а на самом–то деле и в истине — мир весь прав и беспорочен… а порок, если бы он и запакостился где в мире, опал зернышком во Вселенную — и НЕТ ЕГО, нет ГРЕХА, все ПРАВО, все — ПРАВДА. И как пророки уже предчувствовали — «ляжет овца против льва, и лев ее не укусит».

Молнии со всех сторон, лучи со всех сторон. Олимп, о, как он потрясается…

Нет — ГРЕХА. ГРЕХА, ГРЕХА самого, от которого потрясалось всегда сердце человеческое и подкашивались колена — его–то одного только и НЕТ. «В Содоме ли правда», «ведь братишка мой милый, чтодля огромного большинства человеческогов Содоме–то она и лежит», — да и не «для большинства человечества», как думал еще Федор Достоевский в пророчестве своем величаемом и вместе в младенческом своем лепете (но что и в самом деле суть «мадонны» совпадает с «Содомским идеалом», — «содомским» не in concreto, а в «ноумене» его. Ибо ведь «нельзя дотронуться» и не «согрешить», нельзя «дотронуться ине опозориться». Но «шумит лес в цветении своем», и «благоухает сад (Эдем) в цветах своих»: а ведь и тут все — сперматозоиды, зародыши, совокупление. Нет, больше, ХУЖЕ: вот он… неназываемый, ненарекаемый. Невидимый, скрываемый под одеждами. «И соделал имкожаные одеяния», — это был первый обман, единственный Божий обман человеку, за которым последовала уже вся библейская мифология. И вот, что же это «…»: да он же изводит не только человека и людей (дети), но изводит и «бога» и «богов», религию и самое существо религиозности: и вместе, и именно он, «одно прикосновение к нему» марает имя, «неприлично всячески»…

{стр. 176}

Но:

Все —

Где же «НЕгармоничное»?

Ах, ЕГО–то, Его ОДНОГО — нет.

Все — смысл.

Все — разум.

Подумать ли: что Сатана есть Бог?

А Бог есть Сатана?

Это — почище, чем у Достоевского. Но оба лица смешиваются в одном.

«Последний порок» есть «последняя святость» — только один Иисус сидит «в зените» со своею никому теперь и ставшей ненужною «непорочностью».

* * *

4 октября 1918 г.

Болит душа о всем мире…

Болит за весь мир…

………………………………………

………………………………………

И за сучочек, который ПОДТЯГИВАЕТ.

И за травку, которая СТОПТАНА.

И за цветок, который УВЯДАЕТ.

В особенности же грибы: за корзину «собранных грибов» — за ее пахучесть — я не возьму всех цветов в мире.

Как я втягивал аромат «снятого гриба», из–под самой что ни на есть шляпки, и также — разложив корешок. Зажмуря глаза. И — дышу, дышу. Это жертва, воистину жертва — Последнему Озирису. Или — первому из Воскресающих…

Ибо Озирис жил и умирал, и воскресал. Он был дыхание мира. Он был пульс мира. Бог как «бытие» европейцев — чепуха. Чепуха или камень «вечно сущий и ненадобный».

{стр. 177}

* * *

5 октября 1918 г.

…вся слава цветущих лесов

…и вся прелесть цветущих садов…

………………………………………

вот что насадил Бог человеку

………………………………………

Что же Он сказал: «скопчество».

Но не проговорился ли Он САМ, что «полевая лилия превосходит красотою И СОЛОМОНА». А ведь она со сперматозоидом, как и Соломон со сперматозоидом. От лилии — к Соломону, от лилии — к человеку. И вот, ПРОГОВОРИВШИСЬ, Он сам себя обличил, что ложен лик Его как учителя, — и ложно Евангелие, как изложение Его учения. Слова, слова: один Озирис — вечен, Озирис — Отец, Озирис — творец.

<изображение

Озириса

с метелкой>

«Osiris — о Θeos» как, закрыв ладонью надписываемое, — мне показал Флоренский. Флоренский знает больше, чем говорит, Флоренский видит дальше, чем кажется его друзьям. От приложения «к солнечному мифу Платона»; к «пещерным теням Платона», потому что и он знал жизненное переживание Платона, испытанное «в опыте» Платона, как написал в поразительном некрологе Эрна, Владимира Францевича Эрна, приоткрывающем тайны и его, Флоренского, души. Мы оба, и только двое мы, знаем что знаем. Что загадка–то мира — в S. И что приходят сроки новых великих (и логических, и вместе религиозных) откровений.

~

Я открыл великую мистерию «целования руки». В XIX… тьфу… этот век — окаянный. Нет, в XX веке, кконцуего, и даже ужек серединеего — будет понято, постигнуто, найдено, что культура человеческая начинается (начнется) не «в морду ближнему и далекому» (нигилизм), а в целовании руки и далекому, и ближнему. С — КАСТ…

И опять будет… ФАРАОН. У нас на Волге… как на Ниле… И опять — жрецы. И вот таинства и мистерии Озириса и храмов.

Тогда — новый век. Новое летоисчисление. А наше дикое, на 2000 лет прервавшее историю и окончившееся нигилизмом и позитивизмом, смертью и разложением — ЗАБУДЕТСЯ.

{стр. 178}

* * *

<не ранее 9 октября 1918 г.>

Все святые православия и все святые католичества, и все святые лютеранства…

Спрошу: у лютеран нет святых…

Итак, я хочу сказать, что святые православия и католичества не сотворили столько чудес, сколько один огород. Говорю это потому, что мне пришлось сегодня есть луковицу.

Неся корзину лука и картофеля, я выбросил одну грязную (вынута из грязи) и попросил Надю, работавшую на кухне (9 октября — день ее рождения, 18 лет), вымыть ее… А бредя, изнеможенный, по лестнице, подумал: однако ведь она вся «слоиками отделяется», и если Надя даже и не домоет до полной чистоты, то я, уже съедая, просто сняв «верхний слоик», открою под ним такую белоснежную чистоту, как было у той бабочки, которая только однажды из множества попыток «вышла точно из тюрьмы». Она была, как луковица, так же белая, вся «чудо первое творения», так испуганная «открытою (мною) погибелью» и вообще вся «innocente»[34]. Бабочка — ночная, «домашняя», с наперсток.

Вот такой только «innocente» я и беду людей измеряю мокрою репкою (лук репчатый, — т. е. этими репками, прослойками).

Сижу, ем. Посолил. И все у меня: «Чудеса! чудеса!» Точно в самом деле для последней бедноты, вот собравшейся со всей Красюковки — нижней улицы «рыть по шпалам и рельсам» картофель и лук. Картофель уже был весь расхватан (докапывали последний), а я, в фартуке рабочего, любезно им данным мне (после того как карманы были нашиты), — набрал видимо–невидимо луку. Превосходный. Крупный.

* * *

11 октября 1918

Я теперь радуюсь каждому жидку, которого встречаю на улице.

Я теперь радуюсь каждому жидку, которого встречаю на улице.

Я теперь радуюсь каждому жидку, которого встречаю на улице.

На Мойке, как я изобразил (пытался изобразить и выразить) в «Новом Пути».

Как он устал тогда. Усталый вид. Он был малоросл, а «ступить натротуар горкой» было трудно. И вот он ступил, и остановился. Взгляд мой скользнул по нему. Это было как «видение Моисея», плавающего в (осмоленной) корзинке по Нилу. В сущности, это было предварение моего «потом», предварение и «евреев» (моя литература), и «Об Египте» («Из восточных мотивов»). «Из восточных мотивов» — не ладно. Опереткой пахнет. Надо взять {стр. 179} заглавие серьезное: «Возрождающийся Египет». Вот, как в сильвасах или пампасах, когда льют «в месяц весеннего равноденствия» дожди (тропические особенные дожди). Тогда почва растрескивается, закаленная жаром «перед этим» и ставшая как дерево. Тогда (примечание к «Географии» Смирнова, мелкий шрифт, в конце, описание) вдруг подымается горб (глины): разламывается, — и из под него (т. е. отряхивая глину со спины, черепки глины) вылезает из–под нее живая каракатица или аллигатор, или удав. Они — «заснули на лето» и теперь ожили. Так Египет: Европа сейчас трескается, как сухая глина над спиною чудища, плезиозавра. Обваливается и сваливается со спины: потому что подымается Египет.

Сперва «видение Розанова об Египте», а потом уже — полный, «сам», — Египет.

И мы будем петь хвалы египетскому фаллу

И мы будем петь хвалы египетскому фаллу.

И мы будем петь хвалы египетскому фаллу.

П. ч. он один (един) истинен и правдив и сотворил все.

~

И вот я увидел этого жидка на Мойке. С него падали капли лившегося тогда дождя. Пот. ч. «после Рождества… Того Проходимца» на все уже начал капать дождь.

На Рим, на Грецию. На Восток весь. Однако — более всего на Египет. П. ч. фалл Египта пронзал Христа. А воскресший (мнимовоскресший!) пронзил или, вернее, разрушил фалл.

Т. е. Озириса. Ибо Озирис есть фалл.

~

И вот я точно увидел корзину с Моисеем. Окрест его катили волны Голубого Неба <Нила?>. Или Белого? Ведь Нила — два: и голубой, и белый. По примесям к его воде, которые окрашивают воду.

И вижу Серапеум и воды.

И Пергам, перед руинами которого сидел Вольней (см. в моей библиотеке «Œuvres de Volney»[35]с виньеткой к 1–му тому), с остатками дорических колонн. Как я сидел перед такими же точь–в-точь колоннами Посейдонии (Пестума). Они были желтые. И все снаружи изрыты как губка. Как греческая губка, — увы. «Грекосы» теперь есть то же, что «пархатые жиды» в Вильне.

И вот из–за спины «этого жида на Мойке» показывались чудные, как храмы, и Пергам, и Парфенон. Еще «храм Тезея» где–то… И Капитолий… Руины. Все руины. Но раньше «руиною» стал человек. И в руину, страшную, дикую, обратил всех людей и все человечество Христос.

{стр. 180}

На место «лиц», красотою которых прельщаясь «боги сходили к ним ироднилисьс ними!!», т. е. сними,с людьми, в сущности, совокуплялись…

Как Зевс круторогий с Алькменою… и с Европою… еще с Дафной… со всеми…

И Иегова так слился с Авраамом:

На место этого «лица» благородного и прекрасного (см. у меня портреты египетских женщин)…

На место их каждого христианина Христос снабдил РЫЛОМ…

РЫЛОНОСЫЕ русские…

ФАТОНОСЫЕ французы…

ЮРКИЕ янки…

И все — истории абсолютно ненужные… Все — люди вне истории.

………………………………………

………………………………………

Но из–за спины жида показалась настоящая история…

Шли Агамемнон и Гектор, уже дружные… подав руку друг другу, сжимая «ладонь в ладонь», как на монетах. И Давид играл на арфе Пиндару. Старец Гомер с книгою был так же прекрасен, как Моисей, написавши вторую Библию, как Моисей написал еще о странствии, но уже Израиля, а не Одиссея. И — везде храмы, храмы до того пространственные, что возле них пресловутые Петр, Павел, Исаак Далматский, рядом поставленные, — просто на самом деле «избушки на курьих ножках».

И вот Христос всю эту историю разбил вдребезги. Он разбил не один Соломонов храм, а все храмы на земле. В сущности, он разбил МОЛИТВУ. После которой посыпались в щебень и храмы.

И вот жидок стоял на Мойке. А я глядел на него усталого. О, как он устал… Как пронеся 4000 лет на плечах своих. Да, это уже не «девятисотлетие крещения на Руси». Новенькие. О, новенькие. Фельетончик.

Гряди же, гряди, Древность. О, гряди, невеста моя. Как я встречаю тебя. Пошли дожди. Почва лопнула. И поднимаются Левиафаны. Жидок этот и был Левиафаном.

* * *

13 октября ст. ст. <1918>

Идеей зерна раскалывается весь христианский мир.

Просто — зерно.

Зернышко.

И пусть оно будет величиною «с росинку». Маковое зернышко. «Горчичное зерно», упомянутое и в Евангелии. Надо бы вообще посмотреть о зернах, о злаках, о деревах у Христа. Христос не имел причины бояться ничего, кроме зерна. Но зерно должно навести на него бледность, ужас.

«И побледнел Христос перед Розановым, который Ему напомнил озерне».

{стр. 181}

Несомненно, не из Деметры зерно, а из зерна Деметра. И вот она, в колеснице, запряженной драконами (монеты Элевсиса) — прокатывается, даже не замечая их, над Голгофою, крестом или шестом, где повисли два или три разбойника, — сытая, довольная, немного толстенькая, как хозяйка дома. Она въезжает на кухню и высыпает массу картофеля, — зерна, так нам нужные сейчас, в этот голодный год. Сойдя с колесницы, запряженной драконами, она будит кухарку, нашу русскую кухарку и всех всемирных кухарок, — а когда те, спросонья, думают «перекрестить лоб», она останавливает движение руки и говорит: Не надо. Молитесь Зевсу. Он — Вседержитель, и от него — и Я, Аз.

Все это чепуха, — показавшиеся вам кресты и персты и Христы. Они напугали вас, бедных людей. Человек — он прямо под Богом, и никакого посредника ему не нужно, и никакого «спасения» тоже не надо ему. Если он трудолюбив, он уже спасен, если он благожелателен — вдвое спасен. Нужны самые небольшие добродетели, потому что земля и Небо в гармонии. Никто их не ссорил, — не ссорил особою и тяжкою ссорою. Все это семитические испуги. Мир проще, добрее и яснее. О мире вообще не нужно думать чрезмерно, а нужно думать попроще.

Вот я — Деметра, и меня считают «богинею»; между тем я просто кухарка и вся забота моя — о человеке. Человек — вот священство. Человек — он бог. Земля дана ему во владение, — целая планета,зелия, дана Ему Одному во владение, и для него насажен сад, ему даны животные для жертвоприношений и — злаки, тоже для жертвоприношений и вкушений.

Все — Ему, Ему, Ему — чтобы он был сыт, молился богу и благодарил бога. Я — и кухарка, но — и богиня: вспомните божественного свинопаса у Гомера. Боги должны уменьшиться, человек — повыситься. У земли бог — человек. Эта земля дана Ему в обладание; и мы, боги и богини,сходим на Землю, чтобы помочь человеку и пообщаться с ним. Мы привносим ему космические силы, и в небе есть другие боги.

Бог, но человеку незачем особенно и знать его, ибо он может знать только нас, вестников того Великого Божества. Оно–то уже — Вечно, а мы знаем и раны, и тоску, и обиды. Мы — гневаемся, и вообще мы тоже люди, почти люди, близки людям. Но — совершеннее, лучше, «небожительнее». Мы вам приносим сны, управляем вашею судьбою; и вообще мы — «горний мир», вы — долинный. А вот и юная Эос… Она — с золотистыми перстами. И вообще, как вы не видите сами, отчего раньше не догадались, до чего природа изукрашена, и что она изукрашена именно для кого–то, и этот «кто–то» есть человек.

Будь покоен, добрый друг Неба и земли. Ты именно только дружи с землей, не оскверняй ее никак и ничем, люби ее, этот прекрасный сад, насажденный для тебя Богом: и небо будет охранять тебя, заботиться о тебе, благословлять тебя.

Только ты выкинь всю эту семитическую сказку, да и семитам–то приснившуюся в черный час их истории.

{стр. 182}

Христосвыкралзерно у Деметры. И сделалдом, который воистину пуст. Он сделал бесхозяйственное хозяйство, которое вот Розанов толкает ногой: и это хозяйство все рассыпается: это — христианский мир.

* * *

Октябрь 1918 г.

Я достиг наконец того, чтобы взять звезду в руки и не обжечься.

(И это — не латунная звезда, не из фольговой бумаги). (Она как весь мир. Она голубая и красная. Горит всеми цветами радуги). (И вот я качаю воду. Колодезь так труден. Вася, Варя уехали. У Нади — почки бол., Таня — слабенькая). (С 7 часов качаю).

В бак кухонный входит 12 ведер. Сегодня маме мыться. Да кушанья. Да самовар, кофе. (Умыванье). (Обед готовить). (И мне весело).

В тот «священный час» (описан в «Письм. Страхова»), когда я открыл (мне открылись, мне Б. открыл) Элевзинские таинства. Мы со Шперком не знали, что Элевз. т–ва, п. ч. в Университете даже слова «Элевз. т–ва» ни однажды не были произнесены. И потому он не придавал значения труду «О поним.», говоря и смеясь, что это какая–то (ненужная) «география ума человеческого», что я «путешествую под черепом человека» и «указываю,нарекаю, что нахожу под ним» (а на самом деле — этокорень, а не голова): учения же опотенцияхон вовсе не заметил, а это и есть «все»; не заметил учения о «зерне» и «вырастающемиз негонеодолимодереве, и цветке». (А ведь это, в такомокружении мысли, есть «зерно Деметры»; и значит, я открыл и Деметру, о которой тоже «ничего» в Универс.). И значит «2–ую взялзвезду». Взял вечное «опять» мира, взял «пульс мира», т. е. наметил, что мир являетвесьв образе и «подобии» своем «пульс»… И вот теперь в третий раз еще —обрезание. Уже 3–я звезда, начало всех звезд Востока. И об нем размышляю 20 лет. И 10 лет — ничего не видел. Еще пять лет — тоже не вижу. И вот росинка. Росинка на злаке. Уже кое–что рассматриваю. Когда «открыто» — всем «легко усмотреть»: а вы попробуйтепредварительно. И что же, что же? «Обрезание было и у дикарей, обрезывались и финикияне», «почему же важнее у евреев»? Но вот теперь, эти недели и месяц, ну, два месяца, я полагаю, что «обрезание выше даже самого Бога», хотя не «Бога», а «ЧУВСТВА Бога», что он — «в НАС», в «СЕРДЦЕ нашем». И так сказать важно не «бытие БОЖИЕ», а — «РЕЛИГИЯ»: религия же, вся и всякая, все и «прочие», принесены именно с «росточком», с «зародышем», с «зародышевым началом мира», с тем, что

МИР ЕСТЬ ВЕЧНО РОЖДАЮЩЕЕСЯ СУЩЕСТВО,

МИР — САМО–ТВОРИТСЯ,

и вместе

МИР–TO И ЕСТЬ БОГ,

а

БОГ И ЕСТЬ МИР.

{стр. 183}

Но это — не «всегда» и не «аксиома»: а та страшная, беспросветная тайна, что «бытие мира разогояется», и вот разогояется именно таким образом, что внутри каждого бытия есть БЕЛЕНЬКАЯ ТОЧЕЧКА, крохотный ЗАРОДЫШЕК. Который–то и есть «ВЫШЕ Бога», ибо изводит из себя его. Отсюда египетское учение: «УМИРАЯ человек оставляет после себя живым и сущим только свой «…» (тре–грамма, русская параллель иудейской «тетраграмме»), который есть в то же время ОЗИРИС = БОГ.

Капля падает в каплю, капля падает в море, все море есть только «совокупность капель». «…» и «один» и «много» и «он есть все», он «безначален» и «вечен»; а «обрезаниерождаетсяс органом, на которыйположено» и значит «родилось с младенцем родившимся» и кажется которому «быть временным»: но на самом же деле «росток из ростка» и «опять росток», «боги от богов» и «все — Бог»: обрезание «выше Бога», «вышесущества Божия», ибо Самый Бог есть не «производительзаповедиобрезания», как рассказано в мифе об Аврааме, в мифе и правде, в мифе и истине, в мифе и ноуменальном глаголе: но этот глагол затушевывает ту истину, что самое «чувство Бога» есть «вечно рождающееся» и «предмирно рожденное», и что «рождается» и «родилось» оно с «младенцем мужского пола», который eo ipso, и есть

АЛЬФА и ОМЕГА.

БЫТИЕ и ВСЕ.

Ах, так вот где «Горус» египтян, их «Гарпократ». Откуда ум и «Изида» и «все прочее». Арифметически сказать, так Бог есть f (функция) — только «функция», «флюксия», «вечно текущее» (дифференциалы и «флюксии» Лейбница и Ньютона) от «детородного мужского органа» (отчегоженщины, вечно о немдумающие, РЕЛИГИОЗНЕЕ мужчин, о нем, естественно, ничего не думающих, «свой член», «свое мочеиспускание»); что ведь ВАЖНЕЕ–то конечно.

~

~

~

Отсюда такой провал христианства. И что это — религия реторическая. Ап. Павел,по пошлейшим причинам(оченьбольнообрезываться) отменивший обрезание, не принес, конечно, всеми своими глупыми писаниями (хотя они и хороши) столько пользы, сколько навредил этою одною отменою обрезания. Опустошив землю от обрезания, он опустошил ее от религии. Действительно, а не мнимо, прервал «завет Авраама с Богом» (= завет Бога с человеками), и тем отделил человека от Бога, порвал «пуповину, соединяющую небо и землю» («Бог насадил Сад свой…» — Д–ий). Он покончил ноуменальность мира, нагородив столько «посланий». Но Христос именно подготовлял Павла. «Предварительно»… Все раскрывается: Христос отнял ноумен от семьи, он сделал мир светским, пустым. «Будут петь только мне хвалу». Мне одному. Хотя реторически. И больше чем реторически. И не нужно.

{стр. 184}

* * *

ОБРАЩЕНИЕ К ЕВРЕЯМ

(Предисловие к одиннадцатому — двенадцатому выпускам «Апокалипсиса нашего времени»)

Я был рад узнать, мои глубоко почтенные евреи, мои братья и отцы мои, т. е. старшие, — со старшинством историческим и культурным, со старшинством в мире работы и заботы, — наконец по духу и завету братья в Аврааме, Исааке, Иакове, Моисее, Аароне, пророках, первосвященниках, — от графа Юлия Александровича Олсуфьева, будто евреи собирают и уже собрали две тысячи и несколько сот рублей в мою пользу, узнав о бедствиях моей семьи и меня самого, живущего в Сергиевом Посаде Моск. губ., по Красюковке, Полевой улице, в доме священника Андрея Андреевича Беляева. И вот, ныне, они решали помочь мне, спасти меня на этот ужасный год. Но за дар — дай дар. И вот я со своей стороны передаю московской общине евреев, с раввином во главе и при руководстве, право наследования по моей смерти, на сколько лет русские законы установили, на все мои сочинения, касающиеся до евреев, каковы:

1) «Библейская поэзия. С. — Петербург, 1912». Она содержит две статьи: «О поэзии в Библии» и «О Песне Песней».

2) «Юдаизм». Печаталось в журнале «Новый путь», издававшемся в С. — Петербурге в 1902 и 1903 годах. Как равно и все другие статьи из «Нового пути», относящиеся до евреев.

3) Статьи из «Исторического Вестника», издававшегося С. А. Шубинским, касательно евреев.

4) Статьи из «Литературных приложений» к «Торгово–Промышленной газете».

5) Статьи из «Нового Времени» (вне процесса Бейлиса) касательно евреев, и из «Русского слова» касательно евреев.

Эти статьи суть самые отличные, по личному моему сознанию, отнюдь не претенциозному и не хвастливому. Они могут г. г. евреями издаваться порознь и отдельно, в комбинациях, как они найдут удобным.

Сюда должны быть включены письма евреев к В. В. Розанову. Будут ли они изданы еще мною же, как я желал бы, или как они будут сохранены в «Отделении рукописей» в «Румянцевском Музее», в рубрике «Из архива В. В. Розанова», куда я постепенно вношу свой рукописный и свой печатный материал, или же просто останутся в составе наследства моих детей.

6) Непременно должна быть напечатана рукопись из моей библиотеки «Записки Ценхенштейна». Это из прекрасных прекрасная книга, нечто вроде «Из семейной хроники» С. Т. Аксакова, рисующая быт старого русского «гетто» николаевских и александровских времен. Более всего я узнал об ев{стр. 185}реях из этой книги–рукописи, более всего научился любить и уважать их, более всего приучился доверять их привязанности к России.

Раввином московским должно быть определено «местечко» или «городок» в Северо–Западном крае русском, — так как московские евреи имеют довольно пропитания, — куда должна быть направляема помощь, меняясь ежегодно или частогодно, от дохода и выгоды этих изданий.

Книги же и брошюры мои, написанные и напечатанные в связи с процессом Бейлиса, и самого названия коих я не хочу повторять, должны быть уничтожены. Хотя об этом было мною выражено в 1918 году требование «Управлению книжным магазином и складом «Нового времени» (фирма А. С. Суворина), на имя управляющего ими Юлия Осиповича Сосницкого, — тем не менее означенное распоряжение мое во исполнениеприведено не бычо. В объяснение же мотива своего Ю. О. Сосницкий заявил сыну моему Василию, что «у папы Вашего может перемениться взгляд, и он может пожалеть о состоявшемся распоряжении, — во избежание чего книги лучше не истреблять, так как их на несколько тысяч рублей». Но г–ну Сосницкому неизвестно, что уже немедленно по приезде в Сергиев Посад, при первом же личном свидании с другом моим Павлом Александровичем Флоренским, священником и профессором Московской Духовной Академии, философом и человеком всяческих заслуг, я выразил ему, что взгляд мой на евреев совершенно меняется, что я в нем по–прежнему вижу любимое дитя Божие, любимое и религиозно, любимое и в истории, и что поэтому малейшая обида, этому народу причиненная, и даже малейшая в отношении его подозрительность, не проходит без наказания ни в веке сем, биографически, ни в жизни будущей, за гробом. Таковое мнение я выразил и в одном письме своем, к другу же, живущему в Одессе, Мельничная улица, дом 51, — глубокоуважаемому мною Андрею Константиновичу Драгоеву. По этому же основанию мною было прекращено, уже доведенное почти до конца, печатаниеКороба 3–го«Опавших листьев», — дневника моего за 1913 год, где содержались местами отрывки злобы против евреев, правда, возбужденные со стороны. Но я убедился, что жив бог Израилев, — жив и наказует, и убоялся. Содрогающая судьба М. О. Меньшикова — одно из знамений уже последних дней.

Свидетелями, поручителями и исполнителями при всем этом деле я прошу быть юного графа Михаила Юльевича Олсуфьева, — единственного сына упомянутого выше графа Ю. А. Олсуфьева; юноша всего 18–ти лет, но редко одаренный, с задумчивостью, с хорошим и крепким русским историческим чувством, с гордостью за нашу Россию, — он, к изумлению моему, высказал те же мысли, какие давно имею я, касательно какого–то загадочного родства между русскою и еврейскою душою, и даже между связанностью далеких судеб одного и другого народа. Так как он высказал это внезапно, и только лишь начав речь, когда я не проговорил ни слова, то это мне показалось чем–то пророчественным и знаменующим. Далее, я прошу об этом же Ревекку Юльевну Эфрос, давнюю знакомую нашей семьи, жившую все время в Пет{стр. 186}рограде, присяжного поверенного Аркадия Вениаминовича Руманова, сотрудника «Русского Слова» (Петроград), моего личного друга, и Михаила Осиповича Гершензона (Москва), глубоко чтимого мною за его несравненные заслуги в области русской литературы, критики и общественности.

~

Я решил еще раз пересмотреть двутысячелетнюю тяжбу между юдаизмом и европейским «Мессией», европейским, отнюдь не еврейским. Европейцы его приняли, евреи его отвергли. Между тем самая идея «Мессии», — обещанного некогда «прийти и спасти род человеческий», — есть идея еврейская, а не европейская, — и без сближения с евреями и их религиозною письменностью — никогда бы не могущая даже прийти на ум самим европейцам.

В тайне вещей, в судьбах истории, это есть ожидание их заветного «гетто». И вот это мне пришлось узнать. В еврейских «гетто» шепчутся, будто «Мешеах» (Мессия) придет, когда планета состареется, когда настанет для нееродовое истощение, обветшают силы человеческие до «неспособности производить далее». «Придет» Мешеах, — когда вообще исчезнут зародыши человеческие, сморщатся, затянутся; не станет более семени; последнее зернышко в организме пропадет. Тогда «пришедший Мешеах» обновит, освежит, восстановит утробу человеческую; как бы соделается вторым Творцом человека, — в глубокой гармонии с Первым Творцом неба и земли. Это до того сообразуется со всем Ветхим Заветом, с тем вместе это так просто и естественно, так действительно и нужно этого ожидать: ибо что же в мире не стареет?! — что разительно, каким образом этого никому не приходило на ум? Каким образом не пришло на ум библейским толкователям, что вот в чем «заключается живая причина» необходимого, неизбежного «избавителя мира». Так это и сказано, и «обещано» уже при изгнании и первом «грехе человека». Тогда все становится ясно: Ветхий Завет прямо переходит в Апокалипсис, как таковое «воссоздание» сил человека, с усилением еще, с обилием большим, чем даже было в Ветхом Завете: но совершенно вытесняется Евангелие, сморщивается, его не нужно более, — оно совершенно не нужно, — как морализирующая книжка, лишенная какого–либо космологического значения, творческого, созидательного, зиждущего, «спасительного». Именно «спасения» — то в нем и нет. Не «спасение» же это о «любви к ближнему своему». Это простосантиментиничто.

Все «заповеди Христа» данына уменьшение, и ни одной —на обилие: «не надосемьи», «дома», «гнезда», — «не надобогатства», «обилия»; «не надо, в сущности, труда,заботы», «торговли», «промыслов». Христос вступил через это в борьбу с Творцом земли и мира, с Ветхим Заветом: но совершенно явно он открыл и открыл вам всем все время «служения своего» явную антибожественность, безбожественность: до такой степени поколебалутвержденияземли,столпымира, земного всяческого благоденствия, осознав все, в обращении к человеку, на человеческой гордости, нагордынече{стр. 187}ловека… Именно, он позвал человека к «героизму» историческому, вместо того чтобы оставить его в состоянии простой «твари», «тварного существа», — в состоянии подчинения и покорности воле Божией.

Чтобы догадаться об этом, надо было рассмотреть «христианство» (или — теперь уже приходится выговаривать — «так называемое христианство») не в порядке исторических событий в их внешнем очерке, а в порядке совершенно особом, в порядке —планетном. В самом деле, всеисторикиточно позабыли, или — не вспомнили, что «пришествие Христа», конечно, не было событием только «историческим»: а что–то произошло в самых ноуменах планеты. Что же «произошло»? Из «ноуменов питания» (сотворение мира) они стали переходить вноумены истощения, как бы именно предупреждая появление «доброго», «еврейского Мешеаха»… И вот,первый вопрос напиталли Христос планету, или он еерасстроил? Земля есть место обитания человеческого, красотажилищаего; и без человека, как энтелехии самой планеты, планета бы не произошла. Верен–то и истинен, глубок и основателен,антропоморфическийвзгляд на землю, а отнюдь неастрономический, который не только ложен, но исмешон, жалок, презрен, презрен, потому что совершенно бессмыслен, и ни на один вопрос не отвечает. Обратим внимание: земля везде — кругла, брюхата, беременна. Идея и вид ЗЕРНА выражен В САМОМ ВИДЕ ПЛАНЕТЫ. И земля как планета есть в то же время и ЗЕРНО… «Питайся, человек! питайся и —множься!» Все в земле, и как вполе, и как впланете; дано «на умножение», на «прибавление», «на рост САМ–ДВЕНАДЦАТЬ».

Из ОДНОГО зерна получается ДВЕНАДЦАТЬ зерен, потому что это — РОДИТЕЛЬСКОЕ зерно, потому что оно есть «ОТЕЦ–зерно».

Вот когда мы приложим к Евангелию этот критериум «напланету», а не критериум «на историю», этот критериум «накосмогонию», а не критериум «намораль», то перед нами откроются совершенно разительные вещи: Христос иссосал землю и обезобразил все сотворение Богом мира, везде вместо «плюса» поставив «минус». «Лазарь» есть ноумен евангельский; что он получит «на небе», мы не знаем: но что «Лазарь» есть угашение истории — совершенно несомненно. Что, впрочем, он и «на небе» ничего не получит — ясно из того, что «небо —прекрасно», что оно отнюдь не есть «Лазоревскоенебо».

Небо — не больница, не скорбь, не мука. Мир, кажется, весь сплетается из музыки: его пахучесть — разве это не музыка, перекинутая в обоняние? Тишина леса, рост травы? Движения насекомых? И могучий рев быка, и красота в сложении рогов оленя? И песни человеческие, и грусть человеческая, самые скорби его, самые печали — все так прекрасно, неизъяснимо, волнует.

Поистине на земле не хуже, чем на небе. И если престол Божий — небеса, то земля есть престол человеческий; только нужно для этого, чтобы человек был скромен, смирен в сердце своем и никогда не забывал Бога. Тогда и Бог не оставит человека.

{стр. 188}

Земля и небо в связи — о, гармония! Вот ведь где высшая–то гармония, а не в «астрономии» и не в «исчислениях», не в пустоте и не в алгебре. Все это — схемы, лед, пустыня. Доля человеку дана простая: питайся, множься. И — поменьше царств, «держав». Всякая «Держава» — грех. «Большая Держава» — очень большой грех. Поразительно, что Бог явно не выносит «очень больших держав» и разрушает явно по миновании даже небольших сроков. Бог хочет, чтобы человек жил «колонийками», «деревнями». Мудрейшие народы, «святые», как евреи, как финикияне, жили просто «никак»: факториями. «Ты был в саду Божием», «ходил среди игристых камней» (у пророка о Тире). Здесь и объяснение, почему Бог разрушил и Израильское царство, и Иудейское царство. «Грех». «Живите —свято, живите —просто». Руфь. Вооз. Семья и небольшие родичи. Слишком большие организмы — хрупки, ломки; онивообще не живучи. «Не надо». И Бог слишком явно показывает, что «не надо». Deus regit historicum[36].

Выдвигание новых народов по времени появления Христа (приход германцев), гибких во все стороны, имеет такое же значение и ту же одинаковую мысль, как и избрание Христом себе Апостолов «из простых рыбаков»: сокрытие, что он — не «Мешеах», а анти — «мешеах». Потрясает: ведь самое имя Христа уже было произнесено за 490 лет до его пришествия. В Вавилоне, в плену, Даниил, «угодный в очах Божиих», стал просить Бога открыть будущие судьбы Израиля: и вот, в ответ молитве, посылается ему Архангел Гавриил, и говорит:

«[«В первый год Дария, царя персидского, я, Даниил, сообразил по книгам число лет, о котором было слово Господне к Иеремие пророку, что семьдесят лет исполняется над опустошением Иерусалима,

И обратил я лице мое к Господу Богу с молитвою, в посте вретище и пепле… И когда я еще говорил молитву, прилетел муж Гавриил, которого я видел прежде в видении, коснулся меня около времени вечерней жертвы, и вразумил меня, говоря со мною:]

Семьдесят седьмин (семьдесят семилетий) определены для народа твоего и для святого города Иерусалима, чтобыпокрыто было преступление его и запечатаны грехи егои запечатаны беззакония, и чтобы приведена была правда вечная.

Итак, знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, ДО ХРИСТА ВЛАДЫКИ пройдет семь седьмин и еще шестьдесят две седьмины;

И по истечении шестидесяти двух седьмин, предан будет смерти Христос, а город Иерусалим и святый храм его будут разрушены вождем народа, который придет, и до конца войны будут опустошения.

И утвердит заветновыйдля многих одна последняя седьмина. Ав половине седьмины прекратится жертва и прекратятся приношения; а на крыле святилища будет мерзость запустения. И окончательная определенная гибель постигнетопустошителя» (глава X пророка Даниила).

{стр. 189}

Воображать, чтобы начистом месте Иерусалима(будут УЖЕ очищены и искуплены грехи Израиля, — в ЧЕМ бы они ни заключались), воображать, чтобы «пришедшего разрушить Иерусалим, разорить племя Израильское, угасить жертвы Богу, прервать пророчества истинны…

Но умолкнем.

Священное молчание. Мистерия безмолвия…

Тихо стоит лес ночью. Только все благоухает.

Христианство решительно ошибочно. Евреи правы. Эго есть спокойная, а не взволнованная истина. Это есть спокойная планета в течении своем. Которую преждевременно взволновал Иисус. И из этого проистекла мучительная цивилизация, — мучительная и мучающаяся.

Евреи, которые и как племя, и единолично, всегда служили на пользу и «во–исцеление» народов, должны бы понять это, — и помочь мне исполнить иокончитьмой труд. Во всяком случае, так или иначе отнесутся к этому делу евреи, я буду как пахарь идти за своим плугом, наблюдая только, чтобы он правильно клал борозды. Господь да благословит вас, евреи, — Господь да благословит вас, евреи. Еще nota–bene: я нисколько через это не изменяю России, даже не изменяю собственно Русской Церкви: русские праведники, русские святые — суть наши предки, суть наша правда перед всемирною историей. Но — как частиистории европейской. Мы не так тесно заплетены в нее, как Запад: Европа через свой католицизм и лютеранство именно в распре евреев и Иисуса Христа приняла слишком горячее участие. «Мы — спокойнее и внутреннее». «Мы — гораздо болеев своем соку». Европа еще у подножия Рима и Афин приняла Христа, мы — в 988 году,через тысячелетие. Россия есть самая поздняя в Европе христианская страна, европейская земля, — с какою–то наивною претенциозностью на первенство, — чуть ли даже не на «старшинство». Но это — совсем не так. Как всего позднее пришедшее в христианство, мы несем наиболее тонкую пленку его, «наше христианство» — это и есть почти только «наши святые». Поэтому нам гораздо легче отказаться от ввязывания в распрю между юдаизмом и Христом, между Иерусалимом и Новым Иерусалимом, предреченным «Апокалипсисом». Наша церковь, Русская Церковь, — «местна», — тут «на нашем месте», — и может стать вполне народною, национальною, потерять совершенно в себе так называемую «кафоличность» — столь ложную вообще и в принципе, столь ложную всегда и везде, — и украсить Россию и только одну Россию: как купол царства и народности.

О–безхристосенная, она дает зарю чудных ожиданий в будущем — именно зарю восстановления языческих маленьких культур, «около своего города каждая», — и восстановления всего сияния древности: Египта, юдаизма. При чтении современного (напечатан в Вильне в 1908 году) молитвенника еврейского, но не без ожиданийэтогоилиподобногоуже со времени печатания своих статей в «Русском Труде» в 1897–98—99 годах, я встретил, что «евреи» как «существу Божию» молятся и «Еа» (Вавилонский бог, древнейший), а в одноопределение–взываниек «Богу Израилеву» входит главней{стр. 190}шее, даже единственное, определение у египтян —Озириса.. Тогда явно, «откуда все течет и потекло»… Мои давние догадки о единстве всех языческих культов, — обистинеи единстве вообще всего древнего язычества («исповедания языков», «исповедание народов», рас, поколений, генераций) подтвердилось через двадцать лет…

Вот чему призваны помочь евреи. Они призваны помочьокончить печатанием— «Возрождающийся Египет»[37]и «Апокалипсис нашего времени» — как восстановление юдаизма… нет: как оправдание его, как горение, как пламя.

Дифирамбы… дифирамбы…

И ты, сестра Моисея, Мариам — возьми тимпан свой и танцуй… Несись в бурной пляске!

Дифирамбы, дифирамбы…

Благоухай, таинственный лотос Египта. Издавайдо одурениясвои ароматы…

Пусть розы усыплют путь истории…Новой истории… О, новой,какой новой!!

Гуще, краснее, розовее — цвета. Они как синева неба, как утренняя заря… волшебнаяэосэллинов.

Тоскливая, грубая Европа проходит. И онапройдет, если неразгрубеет. Но здесь — и для нее — возрождение,возможностьвозрождения…

И ты, смиренная Руфь, снова собирай колосья на поле Вооза. О, мудрые законы. Мудрыеуставы, мудраяЗАБОТЛИВОСТЬ.

ЗЕРНА Египта и юдаизма — восходите… через двутысячелетнее забвение, отвержение…

И расцветайте, и наполняйте землю. Тот эдем, который был только в Месопотамии: вот он ныне РАЗДВИГАЕТСЯ НА ВСЮ ЗЕМЛЮ.

Унеживайте сердца ваши. И вот, всего второй день, как я узнал о смерти сына моего, погибшего жалкою смертью в Курске, куда он уехал на работу и пропитание: и сад земной для меня есть все–таки сад. Ибо это всемирно. И да умолкнет всякая частная скорбь. А звали его Васей. Помолитесь о нем.

1918 г., октябрь

* * *

15 ноября, 1918 г.

В «РАЗДВОЕНИИ», А НЕ «ДВА»

40 лет размышлений о поле не научили меня, не внушили мне, не открыли мне, что это совсемразница, сказать ли

есть РАЗДВОЕНИЕ пола!

или что есть ДВА ПОЛА.

{стр. 191}

Раздвоение… И тогда ЕДИН Бог, ЕДИН сущ, ЕДИН — зерн (о, проклятая филология у арийцев: ведь понятно, конечно, что «зерно»несреднего рода, а 1) мужского, 2) женского).

И второе… Нет, не договорил еще первого:

Полнота, вся «округлость» пола, вся егосдобность, сила, напор до того превосходят «раздельные» его качества, что, конечно, он —

ЕДИН, ЕДИН, ЕДИН.

Боже, какое открытие: с первого же раза, с первого же взгляда!

Конечно, конечно — пол есть ЕДИНЫЙ как воспроизводитель СЕБЯ и вечно толькосебя, но зато — нескончаемо, безгранично, вечно.

Но сейчас — громы, молнии «стуканья» в одном, «трещит мир». Ведь их в то же время и —два: мужской, женский. Они бьются «друг около друга». И как «бьются» гармонично, «в одну мелодию», усиливаясь вечносоединиться. Таким образом, уже в создании своем, в начале бытия мир естьсердцеипульс, он —пульсирует; и как я выразился — миг первый, секунда первая в нем былавздохом. О, это — не сантиментальность, не грусть, а это —физиология. Мир сотворенфизиологически. Вот что значит не «два пола», которые лежали бы вечно рядышком, друг в друге не нуждаясь, один другому чужие. Но они «родные», и «родство мира» началось впервый его день. Чудеса, прямо — чудеса, и оттого что «в раздвоении», а не «два». Что же еще и гораздо более: что они суть «дольки», а неодноицелое, что мир и сотворен «двухсеменодольным», т. е. что он сотворенраститечьно, и глагол: «раститесь, множитесь», наполните землю, — выслушан им внутренно и интимно, каквнутреннийисобственный законСВОЕГО БЫТИЯ, а не внешний, не по заповеди, не приказно. И вместе с тем — по заповеди и приказано, — как мы все–такичитаемизнаемНо что жеещеи ещеболееводы–то миратеплы, итеплота— от создания мира.

Мир создан не хладнокровным, а теплокровным. И мир созданв любвиидля любви любовь— ЗАКОН МИРА. Молоты стучат, молнии вьются: мир полонэлектричестваСинай — дрожал: когда земля «ещене бе». Religio, religio:мир созданретгиозноно он создан не «по–христиански» религиозно, а он создан именно «по–язычески–религиозно» и как только «в раздвоении пола», а не «два пола»: то все христианское проваливается в такуюглубь преисподней, откуда и выглянуть «на свет Божий» нельзя. Тогда Христос совершенно явно явился, — уже не в формальном смысле «противником существа Божия», исказителем всего мирового образа, всякой на земле гармонии, — этих «волн», всплескивающихся «в волны», этого «единства» в «противоположность»; но он явился странным оклеветателем человека против Бога и Бога против человека, и оклеветателем человекапротив своей совести. И тогда… о, как тогда понятна вся его на нашей планете судьба.

Что–то всемирное поется…

Примирение Израиля и Египта.

………………………………………

Я нашел! Я нашел! Я нашел!

{стр. 192}

«Ea» — ему молятсясовременные евреипо молитвеннику, отпечатанному в 1908 году в Вильне и подаренному мне Саввушкою Эфроном «в дни Бейлиса», чтобы я не нападал на евреев, с безмолвным упреком. (Он весь милый, этот Саввушка Эфрон.)

~

Вторично и самостоятельно после Египта я открыл значение, смысл, небеса, «поемость» и воспеваемость мужского полового органа. Открытие это не только подобно и равно открытию небес, Бога, но и превосходит это — как большее собою превосходит меньшее собою. Как не «мир включает в себя обрезание», а «обрезание заключает всебе уже и мир».

Ибо до обрезания бе хаос, а после обрезания бе гармония. Так — вот: теперь я умру, теперь мне не для чего больше жить.

………………………………………

………………………………………

Да, я недоговорил: так «Еа» есть в то же время вавилонский бог, древнейший, за тысячелетия до Р. Хр. И по тому же молитвеннику 1908 года евреи взывают к Иегове какрастительному богу, а это есть определение, полное, законное и универсальное — Озириса у египтян. В то же время это есть все — сливаемое и все сливающее в себе определение Органа–Творца.

Зачем же мне жить, когда это все янашел.

Цитаты из Рагозиной и из молитвенника.

* * *

Ноябрь 1918 года

Одно было золото — сердце, ум

У сопливого мальчика в Костроме.

Но ни ног, ни рук.

И сказал мир: к чему же он годен,

Когда не может работать.

И зачем он нам, если не способен служить «на побегушках».

И воззвал к Небу: «Господи, пощади».

Он присоединил дар писания невозможному калеке и уроду.

И заслушались люди: «Он поет».

И Лобанов присылает вот марки.

И еще сто рублей, милый.

Боря из Нижнего пятьдесят.

И потянулись. Соколова с толокном.

Так помогает от почек и утомленного сердца (жена).

О, други мои. Спасибо. И Андрей Константинович с «вечной памятью» Евгении Ивановны. И Нестеров.

{стр. 193}

И Всехсвятский — он прелестен, чудный.

И жена его, милая Муза Николаевна, 3 раза напоила чаем. С обильным хлебом. Три кусочка, положенные друг на друга «поленницею» (крест–накрест). И с молоком, и с вареньем. Она счастливо сказала: «В былые годы Николай Дмитриевич (муж) КРУГЛЫЙ ГОД пил чай с медом. У его матери — соты» (т. е. пчелы, улья).

* * *

19 ноября <1918>

ОБЩАЯ КОНЦЕПЦИЯ

Если мы Всего Христа окинем с головы до ног и все христианство в полноте его выражений тоже от начала и до завершения, то странно было бы, если бы мы не заметили, что он весь, «как по ступеням восходя», увенчивается сперва — серьезным, потом — вздохом, в–третьих, стенанием, и наконец, — смертью. Что смерть и гроб есть увенчание Его и ее, что «Церковь» есть «Невеста Христа» вовсе не в земном обычном смысле «невесты», а «в совершенно другом», это неумолимо итак. Входим ли мы в храм и окидываем его, окидываем тоже общим взглядом, непременно общим, только общим — мы замечаем, что многое тут изображено: но Он «висящий» с немного подогнутыми коленями, с главой, склоненной к одному плечу, в легком препоясании, с кровавым пятном в ребре, истощенный, худой, страдальческий — господствует над всем, торжествует над всем…

«Вот Мое торжество, егда — вознесусь»

Самые речи Его, «беседы», строгим тоном уже подвигают к этому завершению Все — нужда, «голодные, которых накормил», «Лазаря, которого исцелил» (или воскресил), «Мария, слушающая слова Его у ног», помазующая миром из алавастрового сосуда ноги Его — женщина–грешница — все есть уже «приуготовление» к гробу и только к гробу, именно к гробу. После Вифлеемской части — увы, столь недолго, — как бы части почти уличной и неинтересной, — мы сейчас же переводимся в грусть, печаль Он — именно который был Распят: а без распятия — ничего. «Ничего» — поучения; самая Гефсимания — «ничего». Распятие до такой степени господствует над всем, что «Христос» и «Распятый» — это одно лицо, названное в периферии и в центре. Терновый венец, терновый венец… колючка этого смертного растения. Колючка ужасная, особенная, отнюдь не такая, как у шиповника, любимого детьми, и на которые, смеясь и взвизгивая, они накалываются, подбирая ягодки, — колючка ужасная, колючка казнящая, колючка поистине адская уже, безлиственная и бесплодная, высохшая и без жизни, — она одна… И на нее летит душа, вопия — «пронзи и меня», «пронзи и меня»! Пронзи, как Того, кого я слушала, у кого научалась, Кто есть мой Спаситель…

Спасение страданием — это до того очевидно в христианстве: и тогда какие же радости, торг, дети, семья. «Ничего не нужно». О, поистине — Ты «победил мир»: но чем? Что весь мир устремил к такому страданию, при {стр. 194} котором вообще «не надо солнца, не надо луны, не надо звезд, — смешны и мелки цветы, деревья, животные».

«НичегоЯ— один» О, я, я, я.. «Аз», столько раз повторенный и венчающий все, «Аз» распространенный на мир, померкнувший или, вернее, поморивший солнце, звезды, луну, мир.

«И сотряслась земля» «И разверзлись гробы». «И мертвые восстали» Да. Которые стали ловить живых, чтобы уносить их к себе…

Религия ужаса. О, такого ужаса, при котором леденеет кровь, какого от начала мира не было, где воистину «Бог» и «проклятие» есть одно. Это — не Бог. А кто проклял Бога таким неслыханным проклятием, истязал Его и мир Его таким истязанием, что как бы Сам Бог содрогнулся и произнес: «Зачем же я сотворил мир — и что–то делал, и сам же ковал судьбу его».

Христианство и Бог несовместимы. О, оттого–то столько атеистов… «Если все так, то нужно играть в ералаш». «Мистический народ» — «горчайший пьяница» (русская концепция русского кабака и жизни, похожей на кабак; «развалившееся тупое царство»).

Все в такой связи. Русские действительно глубже всех поняли Христа:

Покорно благодарю на таком «благословении». После него — в кабак или в Цусиму «Где же тут устраивать царство». Петр Великий — необходим.

Эх, трезвая работа В конце–то концов это тоже кабак — бессодержательность, все эти министерства, вся эта ерунда. Но ведь мы и сказали — «ерунда». Ерунда и отчаяние, отчаяние и ерунда. «Хоть бы революцией заняться». «Построим государство, а потом его разрушим». Вавилонская башня. «Языцы не поняли друг друга и разошлись».

— Расходитесь, братцы, — тут ничего поделать нельзя.

— Проносили тяжелую вещь наверх. Да застряло в дверях. Не пролезло

— Кидай работу.

Отчаяние. Европа бьется, в сущности, в отчаянии. В отчаянии цинизма. И кроме цинизма ничего не может быть, потому что глубочайшим, самым глубоким из глубоких образов исключен Бог–Вседержитель и Бог–покровитель и Бог попечитель о судьбе.

Какое же тут попечение о «склепе» и «костях».

Кончено. Нет, уж если «что», то тут — «кончено».

Все «богословия» и «оправдания» есть такая ерунда, о какой писать стыдно. Это «оговорочки» и «уклонения», реторика, слащавость и «такие вздохи». Мне даже непонятно, как можно быть «христианином». Как можно быть христианином и сейчас же не сойти с ума. Можно оговариваться шуточками. Как только дело доходит до серьезного восприятия — начинается сумасшествие.

{стр. 195}

Гоголь.

«Записки сумасшедшего», «Мертвые души», сожжение рукописей, серое сумасшествие и смерть. Ах, так вот где разгадывается Гоголь.

«Кончено». О, «Мертвые души» — это уже «кончено».

Ералаш и революция. Как все пришли к естественному концу. Но и Европа тоже получит когда–нибудь своего Гоголя и также умрет, — впрочем, не «умрет», а «издохнет», — им задавленная.

Таким образом, «концепция Европы», сводящаяся к «концепции христианства», завершается естественно смертью. Естественно, естественною смертью. Она — в зерне ее. И Израиль торжествует с «Древом жизни», которому никогда не изменял поклоняться. Мы же гибнем, потому что поклонились Древу смерти.

Смерть — это и есть небытие. Как же «быть» — «небытию».

Нет более музыкально построенной книги, чем Евангелие, и личности тоже столь музыкальной, чем стоящая в ее центре. Влекомая–то этою музыкой, этими нюансами, нисхождениями, замираниями и всею прелестью их, всею томительностью их, Европа и ступила «первый шаг», в опасный путь. В тот путь, от которого удержался Никодим. Но путь–то этот таков, что ступивший по лестнице на первую ступень уже никогда не остановится, а дойдет до конца. Смерть есть — для всего. Умирали и раньше христиане. Но сперва жили и потом умирали. Христианство ужасно считает, что самая жизнь стала не чем иным, как подготовлением к смерти [что это не есть жизнь, прерываемая и оканчивающаяся смертью: но что Христос открыл им взгляд на самую жизнь, как только подготовление к смерти. Вот в чем ужас, что исчезла жизнь с завершением в жизни же, с восхождением, «анодом», и осталась жизнь только с «нисхождением», с катодом. «Тогда вообще ничего не надо», мерзость и цинизм, вот и растление — стало венцом всего. Тогда как прежде, прерываясь, «отдыхая», вообще–то ею сходили. Цивилизация же европейская…]

Смерть стала узлом и центром самой жизни. Через что жизнь естественно потеряла какое–либо устремление в себя, потеряла всякий земной интерес. Причем это было вовсе не как в Египте и смешивать тамошнее и христианское — было бы безумием. Радость, наступающая после смерти в Египте, — до того торжественна, величава и счастлива, при этом она достигается всяким египтянином, грамотным и безграмотным («всяк человек становится, умерев, Озирисом», т. е. верховным Богом, — формула Египта), — что «загробный мир» именно и ожидание его переливал таинственную, единственную в цивилизациях мира, улыбку на лице всех египтян. Нет лиц более прекрасных, чем египетские. Лица христиан — унылы, грустны. «Поклонявшиеся Солнцу» и «поклонившиеся Христу» не имеют ничего общего. Смерть христиан еще печальнее их расстроенной жизни: лишь праведники, т. е. естественно немногие, и вообще не все люди, но лишь часть их, и небольшая часть «вероисповедания», т. е. только такие–то церкви или секты, находится в раю, причем и самый Рай состоит лишь в лицезрении Христа и {стр. 196} лишен всякого иного содержания, — все же остальное, т. е. загробная жизнь всего почти человечества, ввергается «в огнь неугасимый, где будет скрежет зубовный и вечный плач». Великий странник и благороднейшая душа, благороднейшая в мире, Данте, начертал именно «Ад» центром всей поэмы. В ней тусклы около него «Чистилище» и «Рай», в сущности фальшивое и чистилище, и рай. Как и другой поэт, Мильтон тоже начертал «Потерянный Рай», великую поэму, около которой каким жалким лепетом является его так называемый «Возвращенный Рай». Так. образ., по чувству двух величайших религиозных поэтов христианства «Потерянный Рай» и «Ад» — суть всего. И — тяжкая, тоскливая жизнь на земле, сводящаяся к канцеляриям, революциям, расстройству и попыткам его устранить. И ничего лучше, ничего менее тоскливого, ни для загробия.

Что же это? Нет, в самом деле? Откройте это? Апокалипсис утешает, что это — не всем: что кто не «изменяет первой любви» (т. е. любви к Древу жизни, небу и раю, — вообще которые сохранили веру в жизнь и Благого Бога), т. е. попросту — ветхозаветной любви, получат награду, заливающую все счастьем какое–либо историческое представление. Притом награду — нисколько не загробную, а именно и опять непременно — земную. Тот «Небесный Иерусалим», о котором он говорил, есть земной и восстановленный после разрушенного Римом. Нужно заметить, для всех народов непонятно, каким образом они могли изменить «первой любви»: не для всех ли их Библия, Иов, пророки, псалмы — были вечным утешением, вечною радостью, самою чистою и благородною, перед которым исторические и законодательные книги суть простое отрицание, простой и кощунственный нигилизм. Не все ли народы нарекли их историю «Священной историею»,своею«священной историею», таким образом, как бы отрицает своих поистине жалких, грубых,варварскихлетописей. Превосходство священной, поистинесвятойистории до того очевидно в те времена. За столетья и почти тысячелетие евреи дали образцы такой мысли, такого утонченного и глубокого понимания всех вещей, такой нежности, смирения и красоты — вообще всех жизненных отношений, что только египтяне, и они как–то суть старцы–народы и с тем вместе наставники всего человечества. И греки, и римляне — пусты перед ними. Грецию и Рим давно пора даже в школьном (и университетском) изучении — заменить историею евреев и Египта. И вообще все следует переменить в этой маленькой и миньятюрной Европе — в этой нигилистической и давно превратившейся в труху и пошлость Европе — изучением Азии. И вот этот деликатный, — этот не столько даже мудрый (хотя и очень мудрый), сколько деликатный и утонченный, но не развратно–утонченный народ (у нас «утонченность», — не в извращенной Европе, называется всегда — «утонченным развратом»), — вместе фатальный, пылкий, здоровый, промышленный, он естественно и неодолимо движется впереди всех остальных: и сам без государственности (как это глубокое вечное отрицание Левиофана, как и отрицание «убей» и «укради» [социализм]) и, след., совершенного без политического и властолюбия, и тщеславия, этими «пассами» тор{стр. 197}говыми, промышленными, воистину опять финикийскими, опять александрийскими, он свяжет в одну паутину все народы, оставляя их свободными (отсутствие гордости) и вместе организованными. Везде — тихая лавочка, везде молитва. Везде псалом и пальмовая ветвь.

Совершенно не постигаю, зачем потребовалась «любовь вторая», когда первая давала вечность и жизнь. Что такое случилось? Почему Иерусалим стал «Содомом». Он «Содомом» не был: это видно даже по множеству прекрасных евангельских лиц, как и по — Апостолам, их было 12, это больше, чем те 10 содомитов, ради которых Бог готов был пощадить Содом. Последующаянаказаннаясудьба Иерусалима («ободранный козел» вместо «Святого креста») представлялась до того неестественною, она для поля всемирной истории и благодарного ее ответа до того оскорбительна, она для народов, одновременно принявших их историю за «священную» и «свою» и вместе загнавших их в «гетто» и «местечки», представляется до того чудовищною, что мысль леденеет и язык не умеет говорить. Это какая–то «отрава Сократа», но где Сократом является целый народ.

Вмотивахсвоих евангельская история — совершенно непонятна. Часто мне казалось, что есть «событие появлениянаписаннойевангельской истории», но что самой еев действительностиникогда не было: до такой степени мотивы ее совершенно непонятны. Она есть именно шип терновника, вдруг заколовшего несчастный народ, город, храм, — с единственным значением, — с значением: которое как только узнали народы Западной Европы, сев они прочлиих книги, отнюдь не новозаветные, — так назвалисвоею«священною историею». Да в самом деле, что же может быть изумительнее, величественнее Книги Иова. Как бедны перед нею и Данте, и Мильтон; Шайлок и Фауст со своими только попытками религиозной философии. Удержаться от мысли, что Евангелие есть простонападениена все это — невозможно. Нападение совершенно беспричинное — это явно и из того, что исключительно искушало Иисуса; внимало Ему, что он нашел себе Апостолов, что вообще он был окружен трогательными людьми — это слишком явно. Зачем, еслиеще не распялии собственноза распятиебыло нечего поэтому наказывать.Почему же он был распят? — Распятие ни из чего не вытекало. Он ожидал и требовал счесть себя Богом: но это до того противоречило учению всего еврейского народа, Моисею, пророкам, — всему, всему, — что они никоим образом не могли на это сказать «да». Это так же как если бы для нас «появился второй Христос», как если бы «в Лондоне или Париже появился еще Христос», «с судом над живыми и мертвыми». Евреи на это посмотрели как на что–то невозможно чудовищное, как нереально чудовищное увидели бы и мы. Но тогда какой же, какой же мотив евангельской истории, евангельской концепции? Его совершенно не было вне мотива беспричинно и безвинно покарать и раздавить невинный город, исключительный город. И кроме этого мотива — другого не было. Кроме мотива собственно скопчества и оскопления (сравнительно с плодородием Израиля) — целого народа — не было. Но ввиду {стр. 198} опять же Моисея, пророков и «всего» — опять евреи могли на эту заповедь и мотив ответить только гневным, даже яростным, разъяренным — нет. Монастырь. Да, вот на это евреи могли сказать «нет». Они могли предвидеть, что будут и «богатые монастыри», и мотив, почему «богатые монастыри» простоят, а «богатый юноша» не будет прощен — им было совершенно непонятно, как мне и, я думаю, всем нам. Почему знаменитые и авторитетные монастыри, почему знаменитая и новая паства есть и не укорена, а в то же время посекается не только знаменитая, но и всякая генерация — это тоже непонятно. Другое дело: они могли усмотреть общий уклон к гробу. Но тогда действительно у них считался «отцом отцов нечистоты», и это еще с времен Товии, и на такую концепцию они тоже не пошли. И найти («Древо жизни») окончательно и совершенно не могли. Из притчей всякая могла бы войти в Ветхий Завет учений вообще совершенно новых, за исключением скопчества и что я есмь «Господь ваш Иисус Христос», — никакой не было. Таким образом, что же, что же? Этого тоже и совершенно нельзя понять. Книга есть: но события, описанного в книге, никак не могло выйти.

Мотив именно в расхождении плодородия и бесплодия. И как можно заметить во всех историях, мотив бы этот мог «заварить кашу». «Быть» или «не быть»? Но для народа, который «слишком был», и в этом «слишком был» оставил целую «священную историю», что значило «не быть». «Не быть роду и породе священников». Мотив и мог заключаться в этом. Как–то о русском народе в XVII или ином веке вдруг сказано было: «Зачем тебе жить?» Но это — не русские, без всякого особенного значения, а — евреи с их исключительным значением для всего мира. Это было слишком явно похоже на зачеркивание всякой религии, введение полного атеизма, — и они ужаснулись. Главное и опять: они не могли понять — «зачем?» Все было еще до распятия. В линию пророков и учителей — он мог вступить. Но он хотел выйти из этой линии — и объявлял новое учение о себе самом как Боге. Что на это могли ответить, что мог ответить Апокалипсис как не назвать это «каким–то сатанинским учением» и «собранием бесов и беснующихся».

Так это и представляется, и представляется иначе сотворителю Апокалипсиса — и не могло. В город совершенно невинный, простой, ясный, населенный прекрасными людьми, входит учитель «благой», который говорит о разрушении города, о разрушении храма, всегда предпочитает неевреев — евреям, заводит речь о ниспровержении вообще всего здесь и требует, чтобы Его, так учащего, признали выше Моисея, пророков, Ездры и, наконец, выше самого народа, населяющего город и страну. Это было до того неестественно и сразу же чудовищно, что кроме того, чем могилой — ничем и не могло окончиться. Насколько для нас, христиан, все кажется «зло в иудеях», настолько иудеям казалось и не могло не показаться «все зло», и именно «какое–то злое нападение» — со стороны Христа и Апостолов. Вообще, евреи не могли не смотреть на христиан совершенно так, как мы смотрим теперь на евреев. Т. е. до последней степени возненавидеть их. Апостолов — {стр. 199} 1-й израильской христианской общины, очевидно, и должно было быть очень мало. И еще знаю, как это «малое число», громимое Апокалипсисом, «не соблювших первой любви» — нашлось.

Но победил Христос. И тут мы вступаем в ноумен всего дела. Очевидно, «дитя Божие», еврейский народ должен был быть раздавлен, — и вот тогда мы подходим к разгадке как и евангельской истории, так и к разгадке самого Апокалипсиса. Но слова дальнейшего изложения так были бы печальны, что я удерживаюсь говорить

Тот, кто был «первый и последний», и весь «Престол Божий», рисуемый Апокалипсисом, очевидно, должен был потесниться, поколебаться, но. на время. И именно — на 2000 лет свилась долгая еврейская история. Таким образом, в истории должен был совершиться перерыв — в религиозной истории. Пока все вернется к началу — торжеству добра.

В историю всемирную христианство вошло терпением. Колючим, безбожным, который и мог завершиться только нигилизмом и распадением жизни, самой ткани ее. Но этот терн из разлагающихся тканей — естественно выпадает. И поболе в некоторое время, ну, немножко века — «глава всетаки исцеляет» (Апокал.), и народы вернутся к тому единству всей вообще всемирной религии, где Израиль есть первый и где, однако, и вся древность оправдана.

Религиозная история Европы, однако, пытана. Это просто пытливость племенных сосредоточений на вечных темах. Однако ни одна церковь, сама по себе значительная, не имеет красоты истории Израиля. Он первенец Богу, и это должно просто признать другие народы. Тут не есть им укор, но каждому — свое. Вечная песнь Богу, глубина пророков, неизъяснимость законодательства — все у него. Серьезность жизни — у него Эти тихие занятия, отрицание государства, жизнь маленькими общинами, теснейше связанными, без чудищ «империй», королевств и прочих политических извращений — все это вытекло естественно из жизни благочесгивой, где вообще никто никого не должен притеснять и все должны жить свободно. Собственно — независим и не связан должен быть каждый город, даже без уездов. Не дальше, чем сколько хватает глаз «орла, девы, быка и льва». «Все прочее — от лукавого», от зависти, гордости, тщеславия и прочих «грехов», которые у человечества еще мертвее, чем у личности. Но вообще «грех» в конечности — становится злодеянием в Левиофане. «Не укради, не убий, не прелюбодействуй», «почитай отца и мать» (отца генерации) — это все есть все заповеди общины, лица, человечества.

{стр. 200}