{стр. 150}

* * *

18.VI.1916

— Гдеримляне?

Это попы.

Где опять же «архиерееви» иудейские, взявшие Христа под стражу?

{стр. 151}

Опять это попы и архиереи.

Поразительно. Если взять современное общество, всех этих «клубистов», спортсменов, Добчинских, журналистов: то в них ни капельки римского и римлян. Это совершенно новая порода людей, какой–то порядочной сволочи, для которой, ей–ей, потребовался новый «незаконный» день творения, восьмой день.

Но попы, не только католические, но и наши, — своею стойкостью, своею твердостью, своею неповоротливостью и шумностью, ей–ей, напоминают римлян; да и не «напоминают» только, ав них в самом деле есть что–то римское.

И солидная семья. И солидный быт. И домоседство. «Дай ему плуг, и он пройдет по полю как древний Цинцинат».

Но не ищите в них саронских лилий. Ни «полевых цветов» Евангелия. Вообще поразительно, что само Евангелие они сумели и успели своротить на «дуролома». В их руках оно сделалось «ослиной челюстью» Каина. Знай — колотят. И никогда не спросят: «Больно ли?» Это — римляне. И римляне не спрашивали о «больно».

Отчего это? Как произошло? Отчего попы, и кажется, одни попы, не были нисколько тронуты Евангелием?

Удивительно. Не понимаю.

Может быть, только русские?

И все же я больше люблю «как римлян», чем этих, сотворенных в восьмой день.

* * *

21.VI.1916

НИКАКОГО НЕТ СОМНЕНИЯ, что противное пиво и вонючая водка доставляет «по трактирам» не меньше удовольствия, чем душистый чай за хорошо сервированным столом ну, напр., милой жены Адр. Викт. Прохова. «Где такие картины, и старинные образа, и риза на плащаницу», шитая руками его дочери, увы, — уже не первой молодости, но все еще очень интересной (в Киеве).

Эх, человеческая богемушка, человеческая богемушка. Страшна ты. Но как без тебя обойтись. «Всякой воши надосвое место». Нет, хуже: клопу надо место, где бы он «пососал человеческую кровь».

Посмотреть бы издали, «с небесной высоты»: и кажется, — опустил бы камень в тысячу верст ширины, и раздавил бы камень все, «без рассуждений, без мотивов». — «Чтобы земля была красивее», чтобы не было на ней мокро и грязно!

Но есть кто–то, кто смотрит не «с высоты», а сбоку. И говорит: «Какие это хорошие комарики. Что водка? — А лопают. Что пиво? А жрут».

И оставил тот, кто «сбоку смотрит», и воров, и убийц, и проституток. «Все догниет до своей осени. А потом закроет все снегом. Бе–лень–ким».

{стр. 152}

«К нему подошла отвратительная, неряшливо одетая женщина и резко ударила его по плечу.

— Ты чего выпьешь, длинный франт?

Тот поднял глаза:

— А ну–ка, приволоки сюда мисочку светлого.

Вскоре перед ним стояла поместительная чаша, наполненная пивом, и большой стакан водки.

И то и другое он подвинул к своим соседям.

— Приложитесь–ка вы сначала. Мне одному не осилить.

Одно мгновение сосед медлил, но затем его соблазнил резкий запах водки и золотисто–желтое пенящееся пиво.

Он большими глотками отпил того и другого и поставил стаканы снова на стол.

…………………………

Стаканы пошли вкруговую.

…………………………

…………………………

«По следам Гудики». — Ш.–Х.

* * *

24.VI.1916

Господи, избавь русских глупости. Господи, избавь русских глупости! Господи, избавь русских глупости.

Ибо, если он будет избавлен от глупости — он станет первым народом в мире.

Но Ты хочешь ему смирения — и он вечный «дурачок».

*

Как понимают меня евреи. Русские — нисколько. Но я лучше останусь с непонимающими русскими, чем с умным жидом.

Притом жиды и одни умны. А если я уйду от русских, с чем же они останутся?

С Салтыковым и Гоголем?

Тогда они останутся с одними демонами.

Я хочу быть ангелом Руси.

* * *

26. VI.1916

Нужно любить полицию.

Полиция — моя после семьи и детей —ближайшая родня.

Вот вам, революционеришки, выкусите.

{стр. 153}

~

Правда, она куплена жидишками. Что делать, у всех «денег нема». Но прибавим ей жалованья, и тогда, Бог даст, мы переколотим жидишек «с позволения начальства». Отлично, совсем отлично.

(слушаю чарующую шарманку на дворе, в доме плута–хозяина — адвоката–жида на дворе. И вспоминаю, что ведь шарманки, утешавшие народ, запретили после 1–го марта, когда революционеришки поползли по лицу русской земли и переодетыми шарманщиками)

* * *

27. VI.1916

Хорошо. Но ведь нельзя же сердиться вечно. И если даже ты получил пощечину от сына: вспомнив, что тебе было лучше, чем Авелю под костью ослиной, — все же забудь сыну.

Сердиться вечно нельзя. Иначе бы задохлись люди от злобы. И земля сделалась бы кипящим адом.

Притом взгляни: вот пролетела птичка.

Вот там вырос цветок.

Разве это не хорошо. А если «хорошо», то зачем же сердиться.

Ты в мире не один.

Возложи печаль твою на цветы.

Возложи печаль твою на птиц.

Возложи печаль твою на обед. Покушай и усни. Господь с тобой.

* * *

27.VI.1916

— Я, папася, хочу быть Александром Македонским.

— Но, может быть, и Цезарем?

— Я, папася, буду и Цезарем.

— Тогда ты не захочешь ли быть и папой Иннокентием III?

— Папой я не хочу быть. Напротив, я побью всех пап и попов.

— Отлично, мой сыночек. Вот тебе длинная конфета.

Мальчик берет и сосет конфету. Вся литература натуживается:

— Трам–трам–трам. Бум–бум–бум. Наш герой. Наш герой. Бери невесту из кого хочешь. Всякая пойдет за красавца.

Вахмистр с Unter <den> Linden.

— Хор–ро–шо. Gu–te.

(наши социалистишки)

* * *

30.VI.1916

Что всего слаще человеку?

Вы думаете: «мысль»? «пришла идея в голову»? — Как бы не так. Много было бы тогда счастливых людей.

{стр. 154}

Самое простое и ясное: почесать то место, которое чешется.

Мир демократичен и устроен по этой демократии. Ибо Он, который все создал, заботился обо всем.

И рассеял это «чешется» по всему миру. У коров чешется спина — и они проходят лесом так, чтобы ветви «продирали» у них по спине. У собаки чешется «где–то сзади». Но всех счастливей человек: у него везде чешется.

— Ой! зудит, зудит!

И какое блаженство — почесать.

Я, грешный, даже ущипну то место, где чешется. И такое блаженство, когда «отходит».

Так величественный вопрос Карамзина: «Кто или что счастливый человек» или «О счастливейшем времени жизни» разрешается не в «гражданине», «патриоте» или «от 30 до 40», а «укогопочешется» и «вто время,когда почешется».

Это универсально, пантеистично и скромно.

* * *

1. VII.1916

Не думай, что «что–нибудь» не изменится, если ты подумал.

Мир полон. И нет в нем пустоты. И ты не можешь подумать «в пустое».

Вот отчего существует телепатия. Ты «подумал»: а уж он, о ком ты «подумал», хотя был бы в другой губернии, почувствовал, что ты «подумал». И думает о тебе.

И Б. думает, когда мы о Нем «думаем».

И деревья не остаются безгрешны, когда мимо их проходит грешный.

И «все» знает о «всем».

И все «болит» через «боль» всего.

* * *

3.VII.1916

В проститутках есть что–то странное. Вчера, проводив Васю (война), возвращался. И от Лиговки (трам. № 6) прошелся по Невскому до Литейной: и опять это зрелище, в 8–м часу еще больше поражавшее меня: проституткинесутся…

Естественно было бы: идут, выглядывая, «делают глазком», подманивают и «уходят вместе». Так это «по должности и профессии». Но не так на деле. «Пафос» заливает «выгоду».

Вид совсем другой: от Николаевской площади, от памятника Александру III, из Гончарной и т. д. они подходят к высокому тротуару, подходят спеша, задыхаясь. И вступив — идут быстро, чуть что не бегут, подняв высоко голову, почти закинув ее и точно ничего не видят.

«Тетерка на току».

Сравнение с «током» в самом деле уместно.

{стр. 155}

Мужчины (все вообще) невообразимо презирают проституток. «Последняя тварь», которую «я купил на время», — для «непотребства». Это взгляд полиции и мужчин. Однако несомненно (из походки), что у проституток есть совершенно другое ощущение о себе…

Меня поразило вчера, — и раньше поражало, — что между ними есть совершенно красавицы, «не уступающие никому на балу», между 22 и 17 годами, прекрасно одетые. Я нарочно остановил трех (преемственно) и немного поговорил. Я всмотрелся в лица: смелое, энергичное, умное лицо, — и положительно прекрасное. Свежее, юное. Ни тени следа порока. «Сколько» — «10 р.» — «Так дорого?» — «По случаю войны. Теперь жизнь очень дорога».

Стеснения, стыда или чего–нибудь подобного — ни одной капли.

При такой красоте явно они «могли бы надеяться на замужество». Но не хотят. Тут, правда, есть «скучно замужество. Хлопоты около детей. Надо угождать мужу». Но это — лишь одна половина и не главная. Главная в том, что они явно любят проституцию. Любят это разнообразие все новых мужчин, и нового в каждом обращении с собой. Ну и, может быть, «подробности».

Я не знаю.

Но они явно любят проституцию и отдаются ей со страстью, по крайней мере эти первые годы, вот от 17 до 22. Потом идут тише, ровнее. Но тоже совершенно явно без всякого утомления, без усталости.

Я знаю проституцию чуть–чуть. Но и это «чуть–чуть» открывает мне вовсе другое зрелище, чем какое пишется в книгах. Напр., кого я «в дороге» (на ходу, на улице) ни спрашивал: «Не обижают ли васхозяйки?» — ни одна не ответила, что «обижают», а почти всегда, выслушав с изумлением вопрос, говорили: «Нет, скорее —мы обижаем.Иная стерва не заплатит хозяйке и уйдет. Что с ней сделаешь? Где искать ее?»

Вообщеправдивостьипростотапроституток — изумительная. И в литературе тоже все лгут: «Они — лживые. Все».

Не понимаю, особенные ли мне проститутки попадались. Кажется, Куприн должен бы быть знаток. Но в его «Яме» исключительно слащаво–пошлый вымысел (кроме 2—3 замечаний).

Но вернусь к гордому виду.

Днем и ранним вечером — проститутка сама грязь. Валяется в кровати, и кровать смятая, и она вся измятая. Обед, жратва и вся гадость.

«Нет виду. Ничего».

Но вот 7–й час вечера. Даже 6–й.

Зажигается лампа. Туалетное зеркало (всегда). И «Маргарита приготовляется к выходу». Теперь она уже не та. Шпилькой, разогревая ее внутри лампы, она делает маленькую подвивку в волосах. Теперь она зорка, остра, с «клювом»: и выщипывает всякую некрасоту у себя, и делает выпуклою всякую красоту. «Я хочунравиться». — Ведь темно?

— «Даже если бы ночь, мгла, яхочу быть хороша на этот час, п. ч. это — час мой!»

{стр. 156}

Странно и страшно. Это «ее час». В самом деле.

В ходе, почти беге ее по Невскому, навстречу волн мужских, есть это задыхание. «Это —мой час.Для этогоя и пришла в мир». Никакого стыда. О, нет…

— Фу, проклятая профессионалка (мужской взгляд).

Под этим сверху давящим взглядом мужчин в ней бьется совершенно другое сознание:

— Что бы вы делали? Куда бы пошли без нас? Ведь мы вам нужны? Периодически— каждому. Вы — герои (это о «саврасах» — то). Прекрасные. Молодые. Даже если пожилые — ничего. Мы вам нужны, и без нас вам нельзя обойтись. Ну, берите же, выбирайте, по вкусу, видите — сколько. Высокие, маленькие, белокурые, черные, всех лет, возрастов. Полные, худенькие. Мы вам готовы бесконечно служить, мы исполним все, что вы выдумаете. Берите, берите, берите… и дайте только то немногое, что обеспечивало бы нашу плохонькую жизнь, но, однако, рублей на 150 в месяц, — и не думайте о нашей старости, о болезнях, будьте веселы, беззаботны, купите вина, ну — пива, и, пожалуйста, не задумывайтесь, а наслаждайтесь, только наслаждайтесь. Потому что если не скучно, а с наслаждением: то ответно — мы восторженно наслаждаемся вами сами.

Я вспоминаю опять же слова старика Суворина, когда–то меня поразившие: «Вы представить не можете, до какой степени много замужних дам, которые потихоньку от мужей тайно предаются проституции».

Да вспоминаю рассказ той полумонахини («отдыхала в монастыре», — рассказ ее о монастырской жизни я напечатал в «Н. Вр.»):

— Инженерша. Муж ее уехал на Японскую войну. Она осталась в Петербурге. Муж высылал ей около 200 р. в месяц. Через площадку лестницы, vis–à-vis с нею, жила вдова с маленькой дочерью. Она, за рубль, за два выпрашивала каждый вечер эту девочку у матери и шла с нею на Невский. Она говорила мужчинам, что это ее дочь, что она сама замужем, и приглашала «гостя» к себе. Поднявшись на площадку свою, она проталкивала девочку, ничего не понимавшую, к своей vis–à-vis. А гостя вводила в свою квартиру. И — предавалась…

Вот рассказ, почти буквальный. Была ли у неенужда?Странно спрашивать. Явно, она любила самое дело. А если любила «она», какой вопрос, что это может нравиться множеству простолюдинок, необразованных, только «с руками и ногами».

Петров (свящ.) тоже рассказывал. «Я знал одну, которая была замужем и домовладелица. И по ночам она выходила и проституировала».

То же — Далмат Александрович: «Вы можете встретить на Невском учительниц, гувернанток, чиновниц (т. е. служащих в разных канцеляриях), дочерей семейств, замужних женщин, — если пойдете от 6–ти часов и до 8–ми. До вечернего чая (с мужем, с родителями) они как будто гуляют или ушли к знакомым. На самом деле — они проституируют».

Очевидно, — страсть, огонь. Что страшно: «очевидно, вкуснее, чем с мужем». Да слова этого извощика (юный красавец): «Да хотьмою{стр. 157}женувзять. За 3 р. всякая из нашей деревни пойдет». Значит, он не ревнует. Значит, уехав в город за извозом, онзнает и нимало не тревожится,что его жена в деревне проституирует.

Мне как–то одна дама (письмо потеряно) написала в письме:

— Какой же вопрос. Женщина замужняя после этого, вернувшись, дома вымоется — иничего нет.

Выше в письме она писала, что, когда есть нужда для мужа и детей, женщина, не говоря ни слова, — проституирует. «Это совершенно ничего не значит и не представляет никакой трудности», — убеждала меня дама совершенно деловым образом.

Эти вещи совершенно никому не приходят на ум.

Очевидно, что к проституции есть страсть, огонь. Мы–το, мужчины, знаемту свою сторону, что 3—4 минуты, «с кем бы это ни происходило», дают величайшее ощущение. «За что же–нибудь платятся деньги», — знаем мы, платящие. Но нам не приходит на ум, что «другая сторона»то же испытывает.Если же так: то какая–нибудь случайность и, наконец, вообще жизнь, «случайно сложившаяся», — замужество без особенной любви, дети «без особенной ласки родителей», — труд где–нибудь в конторе, на почте, в департаменте, «естественно скучный», натолкнут девушку или женщину на мысль, что «я могу пережить 2—3 минуты сумасшедше–блаженные, если выйду вечером на улицу». Мысль так коротка, мысль довольно естественна. «Ведь в XIX веке жизнь вообще только рациональна». «Ждать жениха–то 10 лет?» «Да и самые даже красивые замуж не выходят». «Какой же вопрос?»

«Вопроса», действительно, очень мало остается.

* * *

3.VII.1916

Тогда понятен и до некоторой степени объясним инстинкт и женщин со средствами проституировать, — вообщеогоньпроституции, как особый внесемейный огонь совокупления. Нельзя скрыть, что в семье совокупление составляет центр жизни. «Без него ничего нет, не началась самая семья. Нет рода, поколений». Тогда эти особые проституирующие со средствами выбрали из «солнца семьи» один «возжигатель его» и прилепились именно к нему. «Прочего им не нужно». Ведь это бывает. «Музыка вся хороша, но я люблю одну скрипку». Вообще есть специализация. Многие женщины и жены любят особенно «кухню», «хозяйство», «хлопоты около обеда», не говоря о том, что, напр., есть «женщины —театралки». — «Такова» мояпрофессияи мойвкус». Если мы примем все это во внимание и отрешимся от воззрения, что «пол естьпустяки», а «совокупление в немпрезренно», т. е. отрешимся от того, что есть явный вздор: тогда «профессия проституток» выглянет совсем с другой стороны, и «гордый ход их по Невскому» совсем объяснится. Повторяю, — там есть красавицы и совершенно юные, гордые. Эта странная, необыкновенная жизнь, по–видимому, до того монотонная, {стр. 158} что «нестерпимо», и на самом деле нисколько их не утомляющая («веселое поведение»), делается похожею на «игру на одной скрипке», без желания играть и на рояле, и на арфе, и на контрабасе. «Одна скрипка».

— «Да как не надоест». Но «скрипка» никогда не надоедает виртуозу. Тогда, отбрасывая «нужду» и «обстоятельства» и выводя все к чистому виду самой сущности, мы получим, что необыкновенные существа эти паче всего в мире возлюбили и привязались к возжигателю семьи — solo, — без фотосферы, без «тяготения», без «системы планет вокруг». Это узко и специально. Но нельзя не сказать, что это глубоко. И тогда ход их по Невскому совершенно, совершенно ясен. Да ясно же и то, до чего все–таки много «порядочных людей», которые их посещают. Тогда ужасно много становится ясно. Обстановка — ужасна. Но сущность дела — не ужасна.

* * *

3.VII.1916

Пожалуй, истинная–то суть вещей, неожиданная и страшная для мужчин, заключается в следующем:

Что они, мужчины, только «между делом» и «в стороне от должности» выходящие на Невский «пошутить и поиграть», «получить удовольствие и забыть о нем», —и суть в точном смысле, как они (мужчины) представляют себе проституцию, — проститутки:с этим легкомыслием и «легкостью нравов». Они действительно развращены и отвратительно развращены.

Но те, что несут это на себе как профессию — и суть несущие профессию. Т. е. лица серьезные и (страшно сказать!) — с достоинством в себе. Тогда объясняется их правдивость, нелживость и вообще хорошая душа, чего о «саврасах» нельзя сказать. «Саврасы» — то и суть проститутки в настоящем и страшном смысле. Ибо для них все «случайность» и «анекдот». Это вполне «анекдотические лица»: грим проститутки, вы видите, нарастает на их рожах. А те, что так к вечеру «хорошо принаряжаются», воистину несут на себе должность «народной Евы», сотворенной (см. текст «сотворения мира») «для нужды Адама», «для нужды (по ходу цивилизации) собирательных Адамов», так же священно и торжественно, как всякая жена, «которая дана мужу, потому что ему нехорошо быть одному». Тогда многое объясняется, тогда все объясняется. И что «бегут навстречу», и так всегда «веселы». — «Мы исполнили свое назначение! Мы исполнили свое назначение! В самых тяжелых даже условиях, без детей, без семьи — одинокие, — никому вообще–тов лице своемне нужные и не интересные, — брошенные, заплеванные: мы, однако, исполнили то особое назначение, для которого вообще сотворена женщина».

Еслитак,— они воистину суть жены. Жены улицы, жены всех. Но в качествах и в достоинствахкаждой порознь и всех вместе— суть совершенно уравниться со всякой женой и женщиной.

{стр. 159}

* * *

3. VII.1916

Женщина ли, девушка ли, юна ли она или стара — все равно: шире и глубже мужчины.

Да ведь это и ее биология, в сущности. Так «в деле», главном своем «деле».

«К тому предназначена».

А мужчина лучше и чище женщины. И тоже его биология.

Удивительно.

~

~

~

Так по строению «этого» не разгадает ли наука когда–нибудь одной таинственно страшной загадки мира: разделение мира животных на «ядомых» (коровы, «мясо») и «ядущих» (хищные).

И опять: как страшно мир устроен. Самые тихие, кроткие, для всехбезвредные— суть ядомые.

О, Андрюша Ющинский: как ты мелькаешь уже в сотвореньи мира.

* * *

4.VII.1916

— Да. Этот жених во фраке. Но без того, в чем жена будет от него нуждаться.

(ученые делают смущенный вид, — и такой, будто не слышат).

— Я говорю, господа, что свадьба эта к несчастью. Жена разобьет фарфоровую куколку с куделею внутри.

(ученые смотрят негодующе и делают попытку разойтись).

— Напрасно, господа. Дело ведь не в вас, а в невесте и женихе. Невеста — мир, Озирис — жених. Миру такого Озириса не нужно. Этот фрак надет на пустое место. Православные справедливо говорили: «Ваши боги —пусты». Но это — «ваши боги», господа ученые, а не египетские. Они вообще и действительно никому не нужны. Миражи, вымыслы, воображения. Ното, что былоу египетского Озириса — и чего нет под вашим фраком, — о Нем мир радуется, веселится, растет, множится.

Вот что господа: свадьба может обойтись и без гостей. Вы позваны «из чести». Но вы пришли и украли «золото свадьбы». Невеста, т. е. Мир целый, берет лозу и выгоняет вас вон. Вы разбирали иероглифы, коптели, — но кончили тем, что на все накинули покров. А дело–то существенное. Без него «миру не быть». А как мир остается и хочет «быть», — то вам остается взять шапку и уйти.

{стр. 160}

* * *

4.VII.1916

Поразительно в самом деле, что целомудрия нет в руке, в ноге, в спине, в ступне ноги, в глазах, во взгляде, в голосе, в речи. В уме — никакого. Бесстыдник.

Единственно целомудрие есть в половых органах. И мы собственно «целомудрием» называем их свойство застенчивости, самоукрытия, «не называй имени», «не показывай вида своего», особенно не показывай силы и деятельности.

«Нет меня».

Это таинственное «нет меня» половых органов мы и именуем целомудрием, перекидывая уже отсюда смысл слова и на другое, — другие вещи, другие явления. О святых: «у них целомудренный ум».

Так. образ., совершенно неоспоримо и очевидно, что только одни половые органы целомудренны в человеке, тогда как остальному всему в нем «целомудрие и на ум не приходит». А как приурочивается все это и возрастает к началу действия и самому действию, то совершенно очевидно, что именно деятельность их есть сердцевина мирового целомудрия.

Как странно все. Как странно оборачиваются вещи при большом к ним внимании.

* * *

5.VII.1916

Господи, Ты несешь меня, куда — не знаю.

И не хочу знать.

Мне хорошо с Тобой, Господи.

А ведь я часто бранюсь с Тобой. Сержусь.

Но я только Тебя и люблю. И м… Хотя она так измучила меня этот год. А сержусь: зачем Ты создал хищных животных? Которое «не живо», если за сутки «не съело кого–нибудь».

Когда я об этом думаю, мне хочется…………………………

………………………………………

Я этого не хочу, Господи. Когда я об этом думаю, я хочу думать, что это «не Твое».

~

Господи, но почему я знаю, что Ты есть Ты?

Потому, что это Ты. Дух возле меня, но не я.

* * *

5. VII.1916

Почему же ты, Розанов, думаешь, что понял в Египте больше всех египтологов?

— Потому чтоя удивлен.А они ведь ничему не удивляются.

{стр. 161}

Это значит, что они ничего нового для себя не нашли в Египте. Напротив, я нашел, что Египетвесь нов.

* * *

Что возмутительно в теперешнем «богословии», то это то, что консисторские попы, ничего, кроме денег, не разумеющие и ничего, кроме власти своей, не разумеющие, — свои дуроломные размышления, сделанные из осины, на которой повесился Иуда, выдают дерзко и нагло за какое–то «богомыслие», а себя за каких–то близких к Богу людей, и вообще осмеливаются говорить, что это и есть «религия», перед которой все должны стоять почтительно. Им дуракам дано было кадило, и они должны были кадить, но молча, — не произнося ни одного звука, ибо они к этому вовсе не способны. Даны были восковые свечи, и они должны были носить их. Дано деревянное масло, и они должны были наливать их в лампады. Но молчать, молчать, упруго молчать при этом. Ибо что их ни слово — то глупость, пошлость, позор.

(Дроздов о незаконных детях)

* * *

6.VII.1916

Могло бы ведь быть и так, как у коровы.

Могло бы быть и так, как у собаки.

«Захватил губами и пей молоко».

Пьют же лошади воду. И могло бы у женщины так.

Но тут сотворен какой–то острый уголок.

Тут есть мысль.

Ничего прекраснее женщины, кормящей грудью младенца своего, не будет.

Бог сказал.

И люди сказали.

– Да.

Так вышло изображение Изиды.

(вагон; в Халилу)

* * *

6. VII.1916

Тайна Озириса

Сосочки, сосочки, сосочки…

Сосочки, сосочки, сосочки…

Сосочки, сосочки…

Сосите меня юные, сосите меня в зрелом возрасте, сосите меня, дети…

Сосочки, сосочки, сосочки.

{стр. 162}

Сосочки, сосочки, сосочки.

Сосочки, сосочки, сосочки»

Сосите меня мужчины, сосите меня девушки, сосите меня замужние, сосите вдовы, — все.

Потому что, кто меня пососет, приобщится Жизни Вечной.

Я — Вечная Жизнь. И никто еще. И нигде еще как у Меня нельзя сыскать Вечной Жизни.

Сосите, сосите, сосите.

Сосите, сосите, сосите.

Сосите, сосите, сосите…

— Так, мне кажется, можно выразить это «заваливающее» множество сосков, обилие сосков, преизбытоство сосков…

Где не только тело все Озириса выразилось как одна «виноградная кисть» ягод–сосков: но, наконец, они вывалились на крышу небольшого здания, где помещена эта его статуя: не живое (увы!) изображение столь живого. Евреи в этой единственной черте превзошли Египет, что догадались, до какой степени непозволительно эту жизнь жизней изображать. Но за это единственное и чудовищное по важности изобретение Жизнь Жизней и сохранила им бытие, тогда как сам Египет, все открывший, повалился в развалины.

(вагон, еду в Халилу)

* * *

6.VII.1916

Тайна Дианы Ефесской

Ах, Господи. Но ведь тогда вдруг объясняется Диана Ефесская. Т. е. «так называемая» Диана Ефесская…

Всмотритесь, всмотритесь, всмотритесь.

Это вовсе не то, что всегда думалось, говорилось, писалось.

Я видел ее в Ватиканском музее. Конечно, это не та, которая стояла в Ефесе, но она подлинная и древняя, стоявшая в одном из городов и, конечно, повторявшая ту «первую и знаменитую».

Что же я увидел: она не в полный аршин высотою!!! Кто же видал женщину и богиню «не в полный аршин высотою»?!!!

Но что тут была какая–нибудь мысль, мне не приходило в голову.

Восхищенный, я купил изображение и поставил близко, чтобы часто смотреть.

{стр. 163}

Смотреть и любоваться.

И любить.

Ибо такую разве льзя не любить.

И долгие годы прошли. Лет 10:

Когда я вдруг вздрогнул:

Это — не груди.

А только — на месте, где груди.

«Ты будешь пить как из грудей. Но не из грудей».

Тогда я понял смысл «не в полный аршин». Диана… о, пусть «Природа»!

Да. Да. Но это — Небо, голубое, пустое, безвоздушное или с воздухом. Это — пространство. Сама Диана как Вселенная. Но ведь суть «неба» не что «оноесть», а в том, что «в неместь».

В звездах. В солнцах.

«Солнце» бы никогда не было женщина, а «Он».

Ибо Он, Озирис и Солнце — родит.

«Из солнышка — травка».

А никогда травка не вышла из голубого неба.

И в «футляр женщины» древние вставили — Озириса, Озириса, Озириса.

(вагон; еду в Халилу)

* * *

8.VII.1916

Подобно тому как с удаления от женщины началась новая эра

(так может быть и ошибочно относительно основателя, так как он не бегал от женщин. Но все равно: эра–то выразилась именно в ЭТОМ),

то через закон сближения с женщиною начнется 3–я эра.

Прочел на днях: в Германии без замужества остается от 6 до 8 миллионов девушек брачного возраста. И каждая из них имеет имя. Это не цифра, а Гретхен, Луиза. Ну пусть Гретхен. У Карла с Марией родилась дочь Гретхен. С какою любовью они ее крестили в это имя. Пришло 14 лет: и как, по–видимому, ласково пробст после первого причащения дотронулся рукою до ее щечки.

Дотронулся и забыл. Что ему Гретхен? Таких много. И будут еще. И будут всегда.

Но Мария и Карл уже стареются. Они все так же честно трудятся, как трудились всю жизнь. Они трудятся, в сущности, для Гретхен, потому что и их самих, в сущности, любит в мире только одна Гретхен. И они прожили вдвоем хорошо. Но потому, собственно, хорошо, что вдвоем.

И вот Гретхен уже 21–й годок. А наконец и 23–й.

Никто решительно, особенно из нас мужчин, никто и ни один не подозревает, что для девушки эти 21—23 года исполнены глубокого, {стр. 164} трагического, нестерпимого волнения, до готовности закричать, и без силы и способности закричать. Мужчина и в 43 года делает «предложение» без смущения получить отказ. Он и в 50 лет еще «жених», — и от него зависит «взять жену». Попы (каноническое право) утверждают, что и в 60 лет еще «годится», ибо ведь «сущность брака» заключается в «ходить к обедне» и «слушать умиленно их проповеди». Но девушка… О, какой ужас у меня в душе, какой ужас, какой ужас… И я сейчас даже не хочу говорить, а кричать о том окаянном, который изрек «девство лучше брака» — и тем погубил мир. Одним этим словом он плюнул на солнце, погасил луну, погасил до единой все звездочки и обратил мир в могилу.

Для девушки 21—23 года… Опять хочу кричать.

Для нее 21—23 года космологичны, мирообъемлющи, ибо ведь каждый глядит на мир из того солнышка, которое в нем есть: и девушка знает, что «если не в 21—23 года, то — и никогда», иначе как «по случаю» и «необыкновенности». Но «необыкновенность» не приходит каждой и каждая–то знает, что если она в эти годы «своего солнышка» не сможет или не сумеет сделаться (алегколи?) краше, дороже и милее всех женщин, решительно всех женщин, п. ч. у «него» затмится ум и он примет на себя чертову корягу канонического брака «обязательств»: 1) содержать ее, 2) кормить, 3) делать платья, 4) шить башмаки, 5) кормить и воспитывать детей ее, 6) терпеть, если она заведет и любовника или уйдет к любовнику («только немного раз» по совету Св. Ермы в «Пастыре»), 7) выносить всяческий ее невозможный характер, 8) выносить ее как театралку, 9) как книжницу и фарисейку… Словом, если он не превратится от любви в осла и не женится на ней…

Тогда она —похоронена. В сущности и космологически — похоронена.

Последняя ее кухарка и горничная, флиртующая с барином, — бесстыдная прачка, несущая «в девках брюхо», ибо для прачек «такой закон», чего ей — все–таки Гретхен — нельзя и невозможно, счастливее и устроеннее ее в мире, ибо она покормит своею грудью ребенка, ребенок пососет у нее молоко, она испытаетнекоторые природные содрогания и наслаждения, коих не лишена ни одна корова, ни одна собака. И она вправе…

Но никогда не закричит…

А могла бы закричать, точнее в кишках ее стоит вопль:

— Что же вы со мною сделали, что без всякой моей вины поставили меня несчастнее и хуже собаки и коровы, которой телят хотьзарежут,а они все–такибыли,— и онаеще сделает телят,и из всех телят хоть один не будет вами, подлецами, зарезан, и вот когда она умрет, т. е. когда ее тоже зарежут: то хоть один бычок «в память ее останется», будет совокупляться, народит теляток, и «имя его не уйдет в гроб», а будет вечно сиять на зеленой мураве, в детях, внуках, правнуках, вечно…

{стр. 165}

О, как понятно, как ДОЛЖНО быть проституции и любовничеству, и всему. И изменам мужей женам, дабы «соблазнить», а в сущности оплодотворить, «единую из сих», а лучше бы многих… и еще лучше — как можно больше, всех.

Цивилизация, вся цивилизация, и в нейни одиниз этих противных старикашек не задумался о 8 000 000  таких «Гретхен» в Германии. Да еще есть в России. Да еще есть во Франции. То же и в Англии. Всего в Европе около 40 миллионов девушек. И это из поколения в поколение, и во всейτο истории около ста миллионов «невзошедших солнцев».

Теперь: были ли хоть какие–нибудь гунны и вандалы, которые бы произвели такой мировой ужас, как эти три слова, с властью и авторитетом сказанные: «девство выше брака».

Через каковые, — П. Ч. ЭТО АВТОРИТЕТ, — подсекся самый корень забот, самый корень законодательства, самый корень вообще чьей бы то ни было мысли. П. ч. ведь чего же «заботиться» и думать, если они и в самом деле останутся «в лучшем состоянии».

И вот теперь я вопию за них:

— Идите же, проститутки, и ломайте все. Ломайте семью. Ломайте брак. Ничего не нужно. Вас обманывают подлецы и обманывали более 1000 лет, слащавя, будто бы они носят какие–то «тяготы Христовы», будто бы им важен «единый из малых сих», — и «не обидят сироту», а главное, соберут себе копеечки. Скажите бесстыжим, что они врут и никогда не не лгали. Что у них из уст ехали не слова, а змеи. Ибо если они просмотрели 100 миллионов, то уж «сироту» — то никак не заметят. И словом, что они несут обман и ложь, и вот в этом уже всегда были гениальны и виртуозы.

И вводите «хилиазм» проституции, безобразия, кавардака. И верьте, верьте честно и хорошо, что Господь не оставит Своего Мира, т. е. Людей: и все потом, — через 1000 лет уляжется, войдет в берега, и зеленая мурава не огласится криком ни теленка, которого режут, ни девушки, которая «забыта».

* * *

8.VII.1916

Удивительно, что родители и родительский дом играют у новых детей роль обстановки, удобства; но эти удобства они должны давать бездумно, не замешивая сюда лица своего, как не замешивает лица своего мебель, на которую садятся.

Это у лучших и самых чистых. Это не «поведение», а судьба.

Дети сами страшно страдают от этого. Стараются внимать, слушаться. И не внимают и не слушаются. Жестки, грубы. Скорее не грубы худые дети. Хитренькие. Преждевременные ловкачи. Это воистину отвратительно.

(печальный день. Опять нагрубила Вера)

{стр. 166}

* * *

9. VII.1916

Частный и личный характер русской литературы, составляющий всю красоту ее, есть вместе удивительно мелочный характер ее.

Читаешь «Севастополь» Толстого: и кажется, что не было «осады Севастополя», а все «как они закуривали трубочки» и при тревоге засовывали трубочки за голенища и выбегали к пушкам.

Это — издавна.

— Эх, вывалилась люлька (трубка). Не хочу, чтобы и люлька козацкая доставалась чертовым ляхам, — говорит Тарас. И стал искать трубку в траве. Набежали ляхи и связали Тараса.

Трубка безумно живет. У Гоголя и у Толстого. И из–за трубки почти не видно человека. А уж России, во всяком случае, не видно.

Это не мелочь и не особенность этих двух писателей. Это всеобщая черта русской литературы. Пушкин, кажется, последний, который интересовался Россиею и любил Россию («стальной щетиною сверкая») (как и «Адмиралтейская звезда») (помнится, это заметил Перцов). После него уже не Россия, а «огурчики», — «мои товарищи», воспоминания детства и прочее.

Что такое «Обломов» и «Обрыв», эти две величайшие эпопеи русской жизни. Уголок Симбирска в 60е годы — одно. История одной квартиры на Моховой улице — другой роман. Даже нельзя отгадать, что эпизод на Моховой происходит в «Северной Пальмире», — там, где стоит памятник Петру, — в стране, где есть раскольники, где совершилась «История русской церкви». Проклятые (и великолепные) туфли Обломова закрыли, отвергнули все. Петра, Екатерину, Отечественную войну, Пушкина.

Все, все.

Единственные туфли. Таких не было на свете. Только знаменитый «Щит Ахилла», описанный в «Иллиаде», равняется этим поистине демоническим туфлям.

Роскошно. Исключительно.

Да. Но это — мелочь.

ГДЕ же, в чем и, наконец, КАКАЯ Россия?

Этого невозможно узнать из русской литературы.

Страшно и омерзительно признать, а приходится: об этом лучше знают духовные консистории, чем литература.

Например, Кавказ? Как он отразился в литературе? Несколько стихотвореньицев Лермонтова, да как «они пили воды в Пятигорске»? Ведь это стыдно назвать, изложить и указать. Кавказ примыкает уже к последним уголкам римского мира, и даже греческого мира. Кавказ — потрясающ. Там мы пьем вино, не приняв его из рук французского лакея, а — из римских рук, из греческих рук. Этому же нельзя не трястись. Везде Рим и Грецию мы знаем через Винкельмана и Момзена: и лишь на Кавказе мы берем бокал из рук Помпея и Красса.

{стр. 167}

Трясемся. Но что же русские об этом?

А вот были капитан и поручик. Оба были влюблены в Мери. Впрочем, капитан и в Мери, и в Веру. Между тем Мери влюбилась в капитана. А он — нет. Пришла мамаша просить его руки, но он не согласился.

Черррт знает что такое. Решительно, песнь Смердякова:

есть «Песнь Песней», проходящая через всю русскую литературу. П. ч. за своими юбками и панталонами русские не видят корон, царей, престолов, царств.

Не видят Арарата, где остановился Ноев ковчег.

Ни прекрасной Грузии. С породой населения, до того исключительного в красоте, что перед ним греки и римляне кажутся чухонцами.

Ни Армении, где половина населения вырезана турками.

Просто — убита.

И если бы это сказать Лермонтову, он протер бы глаза и удивился. «Ни о чем подобном не слыхал». И о нем можно сказать то, что он сказал о них:

Заехал на Кавказ Толстой. Но и он пошутил над Борятинским. Заметил же только Лукашку и как он дует чихирь (вино кислое), да: еще красавицу Матрену, которая не полюбила «его».

Т. е. опять эта всероссийская туфля Обломова. А что есть на свете в самом деле этот колоссальный перешеек «Кавказ» с двухтысячелетнею историею, с Моисеем Хоренским,с очень серьезнымиБорятинским, Воронцовым, Ермоловым, Евдокимовым, с нефтью, которую 50 лет выкачивают иностранцы и не могут ее выкачать и осветили ею всю Россию и 1/2 Европы: всего этого Толстой и Лермонтов просто не заметили. Воистину не знали и воистину не интересовались.

Для русских самое неинтересное место в мире — это Россия. И самая скучная вещь — русская история и русская держава. «Просто не можем слушать».

Кроме трубочки и туфель.

Ну, а как «трубочка» и «туфелька» сделаны, — это действительно неподражаемо никем в мире. И в смысле искусства, и мастерства, наконец переходящего в истину, в правду, русская литература есть первая в мире. Перед «туфлей Обломова» вся философия Фауста меркнет.

И мы читаем. Задыхаемся и читаем. О мелких людях, о мелких сплетнях. И наконец, выпускаем из рук книгу, сваливаемся на пол и кричим, визжим:

{стр. 168}

— Но ведь это же все ЧЕПУХА!!!

Наконец:

— Этого нет, не было. Он мне в самом деле дал под именем «Щит Ахиллеса» новый миф — о собственной туфле.

Он собственную лень и историческое НИЧТО превратил в мифологию и наконец обожествил.

Мне кажется, это есть вторая линия происхождения русского нигилизма, независимая от иностранной переводной литературы. Появление Писарева и Чернышевского невозможно было в эпоху Пушкина, когда литература трепетала интересом к России. Но, начиная с Гоголя и «Мертвых душ», начиная с Гончарова и «Обломова» и «нежных вздохов» Тургенева, в самом деле стало возможно спросить себя:

— Да чем мне рассматривать 50 лет туфлю Обломова, читать «Мери и Печорина на водах» и вдумываться в гоголевские мерзости и пошлости, — то не правильнее ли и не разумнее ли будет, если я потребую от русских, чтобы они всем этим гадостям предпочли изучение великой книги Карла Фохта «Физиологические письма». Где рассказано, как человек дышит и какая у него печенка.

Великое забвение всею литературою, вполне классическою по форме, всей и всякой русской действительности, кроме «трубочек» и пошлостей, также страшно нигилизировало Россию и, пожалуй, нигилизировало предварительно и более могущественно, нежели «отрицательное движение 60х годов».

Если России нет иначе, как в виде пошлостей, то в самом деле лучше изучать величественную «Историю цивилизации в Англии».

Лучше изучать чужое хорошее, чем свое «ничего». А что у самих у нас «ничего», кроме туфель, мерзостей и сплетен, в этом расписалась и этодоказалаклассическая русская литература, к тому же «реальная» и «натуральная». Она есть не только «великий чекан», но и «подлинна сдействительным».

И действительно, «подлинна»: туфли — есть, трубочка действительно пихалась за голенище, Тарас действительно попал в плен из–за трубочки, а Толстой имел какой–то несчастный роман с казачкой.

Да. Но кроме того, был покорен Кавказ. Смирена Польша. Взята Польша. Наконец, даже детям рассказывают, что был «Ермак Тимофеевич и покорение Сибири».

Писатели, от Грибоедова, вытаращивают глаза:

— МЫ НИ О ЧЕМ ЭТОМ НЕ СЛЫХАЛИ.

На меня произвело необыкновенное впечатление пребывание летом 1913 г. в Бессарабии, — и вот сейчас неделя в санатории Халила.

Санатория как–то у меня связалась с письмами Чехова, решительно шумевшими эти три года.

В одном письме, приехавший в Ялту Чехов, еще тогда не очень больной, описывает, как он был свидетелем того, как никуда в гостиницы и никуда на частные квартиры не пускалитяжелых чахоточных,{стр. 169} приехавших поправляться крымским воздухом. И эти больные, высадившись из вагона, слабосильные (существо болезни), усталые с дороги (Петербург — Ялта, Москва — Ялта), не найдя себе нигде помещения, вынуждаемы были ночевать на улице. «Нет места. Нет призрения. Нет помощи».

В России есть доктора, специалисты и по грудным болезням; бывали очень богатые доктора, в полумиллионе. Например, в России есть очень богатые люди, с полумиллионом одного годового дохода. Не все же правительству нам утирать нос платочком: могли бы и сами позаботиться. Потом Россия знаменита щедростью, благотворительностью. И что же? Мне кажется, — то же, что в литературе: русские забыли, что у них есть Россия, как писатели забыли, что было «покорение Кавказа». Еще поразительнее, что Чехов, сам медик, сам больной туберкулезом и, наконец, человек явно добрый и милый, в следующем и во всех следующих письмах ни разу не вспоминает об этих ялтинских больных, а переименовывает писателя Щеглова в «талантливого Щегленка», называет будущую жену свою «милою актрисою» и спорит до слез с Сувориным о «деле Дрейфуса», едва ли что–нибудь особенное понимая в этом деле, и, словом, по всем странам горизонта показывает свою чеховскую «туфлю», как Гончаров расписывал обломовскую туфлю. И я опять делаю вывод:

— Решительно русским Россия в голову не приходит. Ни живые, ни мертвые, если это не «Дрейфус, а «Семенов» — не озабочивают никого из русских, болеют ли они, выздоравливают, мрут ли.

И вот я в Халиле. До 100 мужчин в Николаевском отделении и до 100 девушек и женщин в Александровском отделении, в выбранном сухом месте, среди сосен, под наблюдением двух прекраснейших врачей, при употреблении всех новейших средств лечения, — лежат, питаются и, кажется, кроме редких случаев, — поправляются.

200. Ну, все–таки «русских душ», не худших, чем литературные знаменитости Собакевич и Ноздрев.

Как же это произошло, сделалось, — о чем в печати, в журналах и газетах, даже не упоминалось. Опять же я сравниваю с тем, сколько писалось о «Письмах Чехова».

Оказывается, был немец Ранненкампф, — и портрет его есть в Халиле: скромнейший и по виду очень недалекий немец, с лицом отнюдь не обрусевшим. Он был управляющим «собственною канцеляриею Его Величества» при Александре III. От Боткина, да и вообще в Петербурге, он, вероятно, слыхал, что финляндский воздух и финляндские сосны хороши для туберкулезных. Поробев, не сразу, добрый и хороший немец доложил Государю, — заготовив и проектец и неся его за обшлагом. И в ласковую минуту Императора Александра III, — впрочем, этот император и всегда был добрый, сказал:

— Так–то и так–то. Потому–то и потому–то.

И Государь сказал:

{стр. 170}

— ХОРОШО.

Только. — Шесть букв. Минута внимания. Кивок Царя.

И сделалось. И совершилось. И 200 больных, за дешевую плату, без «выгод казне», получают здоровье, все. Стол, обстановка до того прекрасные и бескорыстные, что их невольно называешь «Царскими».

«Только царям это доступно. Эта широта и великолепие».

И глухо все. В лесах Финляндии. Никто не видит, не говорит. «Это ведь неПисьма Чехова».

Второе впечатление, в Бессарабии, было неизмеримо сильнее этого. Я находился совсем на границе России, и хотя, напр., в доме, где я жил, получались «Одесский Листок» и «Новое Время»: но с Одессою и с Киевом связь была живая и личная, а, например, из Петербурга «вести доходили», и было такое неодолимое планетное ощущение, что эти вести идут «оттуда», «из–за горба», т. е. из–за того отрезка планеты, какой подымается между Бессарабией и Петербургом, и уж из–за этого отсека вообще все глухо, вообще все неинтересно, вообще все отвлеченно и Бессарабию захватывает только в виде какого–то отдаленного приказания, которому «приходится повиноваться».

Вообще «планетный характер» «Русской империи» я впервые в Бессарабии испытывал.

Кофе утром и часов в 5 я пил всегда у так называемого «золотого окошечка». Это было затянутое диким виноградом окошко 1–го этажа. Прямо перед глазами подымались горою уже настоящие виноградники, дорогие фруктовые деревья, и дальше шли поля.

Это было имение, с любовью возделываемое обрусевшею молдаванкою г–жою Богдан (румынский аристократический род), — Сахарна.

И вот, смотря на Днестр, на поля, я все переносился мыслью к «времен Очаковских и покоренья Крыма». Тут передо мною был кусочек русского завоевания. И, смотря вот тут на эту землю, я как будто видел солдатские сапоги, месившие молдаванскую глину, — впрочем, чернозем, — но вообще грязь невылазную, тяжелую и страшную.

Под солнцем, столь южным.

Спину печет. Ноги вязнут. А говорят:

— Иди!

И солдат шел. Шли полки. Бились. Стреляли. «Сколько вас, сол датушки, убито?»

— А невесть сколько. О те поры не считали.

— А ведь у каждого была матушка, сестрица, невеста была, и кого убили — о том плакали.

— Это мы неведомы. Надо быть, плакали. Не знаем.

— А как же вы месили–то землю?

— Приказано.

И умерли. Сперва уставали. Все месили, все месили. Глядь, ночью пальба — и полегло половина их, половина нас. Но оттягали. И вот {стр. 171} — культурное имение. Художество (даровитая до гениальности хозяйка), беседы. Но в основе всего:

— Что топтали те солдатские ноженьки эту землю. И убиты многие. А кто — неведомо.

Даже не запомнено. Даже нет страницы истории. Вырван этот клок бумаги, где бы записать имена.

А был великий труд и великий пот.

И вот здесь, в Бессарабии, я как–то физиологически, как бы упав на землю двумя пятернями и впившись ими в грязь — почувствовал, до чего всякий завоеванный клок земли естьвеликий трудипот,имука и кровь,исмерть в безвестии.Мне стало страшно, и грустно, и благодарно (солдатам), и мы вот, «сегодня пьющие кофе», просто не понимаем, на какой мы страшной земле сидим… до какой степени мы все «былинка и пустота» около тех страшных и печальных и покорных солдат.

Мне стало страшно и великолепно за русскую историю. Где «столько труда».

Теперь слушайте и удивляйтесь тому, чему я все три месяца того лета удивлялся великим удивлением.

Румыны что для вас? Чужеродцы, чужие. Русского языка они (крестьяне) абсолютно не понимают. Поют свои звонкие песни, а слова их к изумлению наполовину римские: «noster, nostra», по их — «nostro» это — «наше».

Румыны очень красивы.

Первобытность их, дикость — еще сильнее русских. Наивность, около музыкальности и песенности — изумительны.

От имения в двух верстах — село. Огромное, протяженное.

И вот за три месяца, проезжая постоянно этим селом, я не виделни одного еврея, вошедшего или хотя бы «по дороге пересекающего»это село. Ни одного! Ни разу! Тогда как оно окружено двумя еще более громадными «местечками» еврейскими, Резиною и Рыбницею, с тремя страшными посохшими деревьями перед одним домом, — посохшими и почему–то не срубленными, в Рыбнице.

До того строго исполняетсярусский царский закон о невхождении евреев в села и деревнирусские, а следовательно, ирусскоподданные.

И ни одна сажень земли румынской, и ни одна изба румынская не попала в руки евреев. А в Рыбнице и в Резине, хотя это всего села, —по три маленьких местных банка, для «кредита» (евреям скупщикам), и торговля, хлеб, все, чтоиз села вывезено, находится в самом бесстыдном «выжимании у евреев» через эти три мерзопакостные «кредитные учреждения».

А что румыны русским?

Но, как и о Халиле, Царь некогда сказал:

— Приказываю: ни один еврей да не имеет входа в русское и русскоподданное село.

И спас. На сто лет спас деревню. Которой без закона этого, вероятно, и следов бы не оставалось.

{стр. 172}

И вот мне все представилось: что же такое Россия, и особенно, что она такое в отношении русской литературы, а особенно — что такое русская литература в отношении России?

Россия — это правдаРусское Царство, потому что от Халилы до Бессарабии она вся сделана Царскою заботою и солдатским трудом и крестьянским и поповским долготерпением.

И это что–то достойное и великое. Это самостоятельное и сильное, и «ни у кого совета и указания не спрашивает». П. ч. стоит на своих ногах.

Литература же есть как бы великолепный «кавказский кинжал», с чернью и с серебром. Но которым «никого не зарубишь», и он носится собственно для украшения и на балах.

И еще «великолепный кавказский шелк для Тамары», нежный, как кисея и блеск.

Но холодный. Ни окутаться, ни одеться.

«Но Тамара в шелке, и ударяет в свой тамбурин и пляшет красивый танец».

Только это все не нужно. Все это не имеет цены и значения. И от всего этого никому ни тепло, ни холодно.

* * *

9. VII.1916

Есть мировое добро.

Это — благостность, это мудрость. Нежность, внимание.

И есть мировое зло: ненависть, завидование.

Ты можешь стать и на одну сторону, и на другую.

Быть белым или черным.

Только знай: хочешь или не хочешь, ты будешь работать в белую или в черную сторону.

Ангел или диавол. Рыцарь белый или рыцарь черный.

Мир кончится. И легко ли тебе будет, если он будет кончаться в черную сторону.

Итак, добрый друг: соработай добру.

* * *

10. VII.1916

Мелькнуло:

— А вот что, господа: все споры церквей — глупость. Да и споры религий даже — глупость.

Православие — хорошая православному вера. А раз хорошо ему — значит, и истинна. С ленцой. Не торопится. Тиха. Беззаботлива. Умильна.

Как русские.

Но для волнующегося и горячего католика она уже не будет истинною. Даже покажется ложью и даже будет действительно ложью, если б он ее принял. И жался бы в ней. И все было бы «не по нему».

Какая же это вера, если «не по нему».

{стр. 173}

Господь сотворил каждому «по его». Скажем по-церковно–славянски: «Коемуждо по–своему».

Так и лютеранину. Там все разумно и основательно. П. ч. немец разумен и основателен.

Суть не в разницах, а в единстве. Что каждый любит в меру любви своей. Для каждой души Бог определил меру глубины ее и меру широты ее. И спрашивает «с этой широты» и «с этой глубины».

А не с «глубины вообще». Ибо будем скромны и сознаемся, что всяческие человеческие глубины для Бога мелки.

Бог берет каждого человека «с его места» и знает о «месте его». И глубин не перемешивает, и людей не перемешивает.

И вот все перед Господом. И говорят:

— Вот я Тебе принес травку.

— Вот я Тебе принес деревцо.

— И пальму.

— И можжевельничек.

И все часы, может быть, Он любит пальмы. Но придет русский час: и, может быть, Бог скажет: «Дайте, я понюхаю можжевельничек».

Дело не в спорах, а в том, что мы все любим Бога. И нет религии, которая не извелась бы из любви к Богу. Как в цветах: нет черного цвета нигде. В религии белы — или «в рисунках». А когда так, — когда ни единой нет без любви к Богу: как ради этой полоски любви к Богу мы скажем о всей об ней: «Это нехорошая вера».

Нет, брат мой, хорошая.

(иду с купанья, Халила)

* * *

Сутьто в том, что душа наша запуталась, что ум наш запутался. Что человек несчастен и недоумевающ. Один беден, другой богат, и оба умирают. Адриан (римск. импер.), казнивший друга, умирал так, что все молил о смерти, требовал у врачей отравы, и те как императору боялись дать, и он умер как умер. Как же при этом несчастии толковать, «чья вера лучше». Это от сытого брюха: а когда брюхо голодно — дай скушать и травки.

Несчастному человеку и нужен хоть уголок травки. Он не рассуждает, а торопится.

— Господи, вот я!

И падает на лицо свое. А к востоку, северу или западу легло лицо его — не знает.

Молитва — «я молю Бога». А разве «я молю» останется без ответа у Бога? Он не царь и не князь. Не вельможа и не русский.

Он поднимает меня с земли: — и вот моя вера.

(вечером)

{стр. 174}

11.VII.1916

В конце концов, ум рождается из добродетели.

И сила,настоящаясила, рождается тоже из добродетели.

Этого на ум никому не приходит. Но это —так.

~

Замечательно, что самые гениальные умы, если в то же время они были явно порочны, не былиполные, сытыеумы.

Сытый ум — Кант, Гёте. И как они выше Бэкона илимелкогоБайрона. П. ч. Байрон былмелок.

Как были гениальны папы. Но этопо–видимому.Русская церковь их умнее: и потому что никогда не посягала на ангельское место. «Все люди грешны»: это умнее «политики Ватикана».

И «Ватикана» нам не нужно.Навечноне нужно. Проживем и в избах.

И «шестидесятники» рассеялись, с переводом «Истории Шлоссера». А старичок Саровский поставлен в икону. И теперь ему «не будетконца».

* * *

9. VII.1916

«…преследуемый своими противниками, которые, однако, не стреляли, чтобы не привлечь внимание полиции»

(«В руках мафии».Ш. X.)

То–то и оно–то.

Депутат (1–й Г. Д.), начав драться с полицией в Александровском саду для детей, — тем самым выразил суть России от двенадцатого года до нас. И выразил, для чего, собственно, созвана Госуд. Дума и понадобилась конституция.

«Помилуйте, они нам жить не дают».

Т. е. полицейские.

— Что же, господа, м. б., они вам мешают ходить ко обедне?

— Не мешают. Но потому, что мы и не ходим.

— Тогда, может быть, полицейский помешал кому–нибудь кормить старого отца.

— Не приходится. Наши родители дохнут рано. Не выживают.

— Ну вот. Тогда, м. б., ваше благородие, полицейский густо посоветовал, когда ваша прислуга очутилась беременной, дать ей 25 р. на отсылку ребенку в Воспитательный Дом?

— Это случалось.

— То–то. Воспитательныето дома называются «императорскими», и позаботилась их основательница царица Екатерина Великая. Может, Вам случалось поругивать…

— Случалось.

— Ну, и тогда оглядывались, не слушает ли полицейский. Он, ребятки, действительно слушает: все ли в порядке и в чине.

{стр. 175}

— И если в чине — спит спокойно.

— А когда не в чине, пусть договорит Полонский:

Тогда полицейский серчает. И поделом. Вы, господа, ужасно неблагообразны.

Вы похожи на Mala vita (мафия) Италии: ну, конечно, послабее и побесталаннее. Но в этом роде. Праздность, легкомыслие, порок. И только вот ради бесталанности — не преступно.

Страшно сказать и подумать: но в самом деле, как «закисший на бездельи бульон», общество все задернуто и даже до глубины перемешано с порочностью; и есть «порочное общество», только–только не доходящее до преступности. Из смущения перед тем самым полицейским, который все–таки может схватить за шиворот.

Седельников вдруг все это вскрыл. Он пошел на зуботычины в гор. саду. Ему, кажется, натыкали. И хорошо сделали:

— Не мешай, либерал, нашему серьезному делу: Охране Отечества.

Цензора почему–то совершенно дозволяют переименовывать «Ох

рану» в «Охранку». Цензора, конечно, с Mala vita. Мало получают жалованья. Впрочем — 3 000.

* * *

16. VII.1916

Суть перелома от юдаизма к христианству, по–видимому, произошла на той почве, что даже Апостол Павел, когда еще он был «Савлом» и гнал христиан, — не понимал, что такое обрезание. Хотя слова его: «В обрезанииуже все содержится», т. е.весьюдаизм содержится, как будто бы и говорит о понимании и юдаизма, и обрезания. Но совершенно очевидно, что слова эти у «Савла» вырвались так же патетически, как летел из него и весь пыл, — не осложняясь разумением, не осложняясь расчлененною мыслью. Это, наверное, так было, иначе он не предложил бы язычников «не обрезывать», п. ч. имбольно.Ибо кто же, например, посоветовал бы «не креститьдетей», п. ч. «иной ребенокможет и захлебнуться». Разумеется, содержание обрезания ему было совершенно темно. С другой стороны, старцы иудеи предпочли «погубить Сион», зная, что не в Сионе дело, нежели громко и в лицо, «на смех миру», сказать ему, в чем же содержание обрезания, т. е самого «завета с Авраамом Бога», на чем они тогда «разломили закуску» (в тексте Бытия о «заключении завета» сказано, что «тогда они (Бог и Авраам)разломили закуску»). Выдать эту тайну евреи всегда страшились более, нежели даже потерять Сион, и «выговарившего» эту тайну — сжигали, как и всех, кто слышал выговаривание. В этом вся суть «завета», и вместе она и содержится в тайном ИМЕНИ «ιοαω», «ichovoh» (тетраграмма).

{стр. 176}

Вот этой–то ТАЙНЫ ЮДАИЗМА до очевидности не знал Ап. Павел, смотря на обрезание как на бессодержательный, без речей внутри себязнак, значок, символзавета. «Обрезан» — «иудей»: «не.обрезан» — «неиудей». Но ведь это вовсе не так — и не такпросто,и не такбессмысленно: РЕЧИ БЫЛИ, сладкие Богу, тяжелые в миг обрезания Аврааму. Но «для потомства» он принял тяжелое.

16.VII.1916

…несчастие Бердяева, что оннеправославный,некатолик,немусульманин,неязычник,нипросто светский человек инетолько писатель. Около этого естьнемногомистика инемногофилософа. К тому дан блеск стилиста, собеседника и члена общества. Однако больше всего в нем француза и мусульманина. Я бы назвал его французом из Алжира. Но Бог послал его писать для русских и в неуклюжих русских журналах. От этого он вечно «не на месте» и всегда раздражен, не удовлетворен и сердится. Но «по–алжирски», т. е. красиво.

Так он раздражен и на славянофилов, которые «сами по себе» чем ему помешали?

* * *

16. VII.1916

Господи, отчего я так люблю Тебя, но часто и сержусь.

Зачем Ты сотворил хищных. И сову, и ужасную рысь.

Как она, маленькая, поедает громадного лося.

И пьет кровь из него.

И истощенный лось падает и умирает.

А они все гадкие и маленькие прибегают и едят мясо его.

Господи. Зачем это? Или неужели и над Тобою была Темная Необходимость?

В необходимости я. Но Ты?

Как темно в мире. Господи, зачем тьма, а не один свет.

А если тьма, то вот, Господи, услышь из тьмы мой ропот.

Господи. Зачем же душно в Твоем мире.

* * *

17. VII.1916

— Старенькая церковь.

— Славные напевы (Новоселов) (Нестеров).

— Ободнясь в б…..[1]уже не удовольствуются трешницей. Пожалуйте пять целковых.

— Старенькая церковь.

— Древние напевы.

{стр. 177}

— И зa что Курносая. Да и в летах. За тридцать.

— Ты чего тревожишься? Тебе какое дело?

(со стороны):

— У него четыре девки на шее сидят. Одна–то больная, а три здоровые. Тельные. Вот они и сидят — никто не сватает.

— Я к тому, таперича, что старшим в Церкви следовало бы подумать: что ж это за закон и откуда так на Руси пошло, что перестали люди вовсе жениться. Все по б….. разошлись. Офицеры, студенты, разные брошенные женами — те кухарками обходятся. Вдовые попы — кухарками же. Куда же теперь девок девать? В рассол их что ли класть?

— Кажись, ничего не жалеешь. Приданое сколько можно. От отца, от матери отрекаются, только муж бы был. Поколотит — и то стерпит: все же муж, детки будут. Отчего это?

— Старенькая церковь…

— Древние напевы…

— Свечечку поставить — есть. Лампадку зажечь — можно. Панихидка, молебен, перевенчать, окрестить — все есть, обдумано, приготовлено. Сердце не нарадуется.

— Я думаю, чем в рассол класть, то лучше так обдумать. В Писании я читал: «И будет, семь девиц ухватятся за полу одного мужчины и скажут: свой хлеб будем есть и свою одежду носить. Сними с нас только положение девства». Тогда был закон, потому что девство считалось поношением. Теперь нет закона, п. ч. девство поставлено как пример и благочестие. Если «благочестие», то кто же станет заботиться об уменьшении «благочестия». Закон перестал быть. И время слову Писания пришло. И теперь, если кто голову свою носит на плечах, а не чужую — то пришло время «по семи девок входить в союз и нанимать себе одного дюжего молодца, чтобы изъял их от рассола и дал каждой средствие питать своего ребенка».

* * *

17.VII.1916

Я бы не написал этих слов о «старенькая церковь — славные напевы», если бы не следующее. Написал (стал себе твердить эти слова) я в понедельник, в «отделеньице» в 90 коп. банях на Бассейной. В бане я очень давно не был, свежие веники не прошли еще, и панихиду в ред. по Гее я соединил с баней (утилизация времени). На панихиду, увы, опоздал, был очень опечален, и как был в синем красивом пиджаке — отправился в общие по 90 к. Узел с бельем я благоразумно захватил из дому.

Теперь баньщиков всех забирают на войну, даже мальчишек, и они от этого часто чередуются, т. е. меняются. И вот меня мыл, а потом парил Иван, 17 лет, но очень мужественный. Правда, у него было {стр. 178} чуть–чуть опущение рта, но «все, что следует», было более, чем как следует, и являло вид 40–летнего мужчины.

С тех пор как у Мечникова я прочел знаменитую фразу, что «хотя детородные органы созревают ранее всего остального организма, тем не менее это отнюдь не свидетельствует о том, чтобы при зрелости детородных органов юноша или девушка была и в самом деле способна к браку», я стал обращать внимание на эту сторону. И если я девушек совершенно не знаю, то лет за 6 наблюдения я юношей слишком знаю.

Во время мытья головы, отчасти от жару вообще, м. б., от зрелища нагого тела и «измываемого», которое у него в руках и он его моет, т. е., в сущности, гладит, касается и т. д., а больше всего, я думаю, оттого, что при усилиях намылить голову он немного трясется, все у него слегка покачивается и тогда касается или колен (у меня в лоханке на скамеечке) и иногда руки, и как прикосновение слегка и автономно возбуждает — то нередко и видишь, что баныцик, в сущности, возбужден, — несильным, слабым возбуждением. Вначале 6 лет мне было сперва неприятно, но теперь и уже давно я не отнимаю руки, когда он касается ее или когда (все усилия над головой) прижмется к ней. И если баныцик очень строен и виден, я люблю, когда он несколько возбужден.

У Ивана было нежное, благородное лицо. Я с ним немного говорил о войне. Один брат его уже взят, а в августе и его возьмут. «Ты трусишь?» — спросил я его. — «Нет», — сказал он коротко.

Немного заело глаза, и я смыл мыло. И открыв их, увидел все–все такой исключительной красоты и величины, что, признаюсь, и сам взволновался. Он был утроенно велик против обыкновенного, но как он был и почти высокого роста, то это было статно и невыразимо выразительно. «Вот достойный мужчина». «Муж семи девиц» (у пророка), мне естественно представилось в уме. При этом нежное и благородное лицо говорило, что он ни одну из семи не обидел бы. А письма о жажде материнства, полученные мною это лето из Тамбова и с Кавказа, сказали мне: «Вот СОКРОВИЩЕ, выброшенное скопческою цивилизациею за борт».

Мы любуемся не только красотой женского лица, но и красотой мужского лица. А как я всегда очень уважал органы и в женщине, и в мужчине, то здесь при этой исключительной красоте (и такая статность) невольно стал любоваться и вовсе не отнимал руки, когда он касался. А он касался ежеминутно. Он уже 2–й раз мыл голову.

Мысль, что он погибнет на войне, проникла меня жалостью. «Ну, что на войне «неведомый», «застреленный». «Разорвался снаряд — и нет его. И никто не вспомнит. А полк только вычеркнет имя». «А между тем семь девушек могли бы быть счастливы». И я вспомнил случаи, мне известные, когда в очень некрасивых, иногда безобразных мужей жены их были безрассудно влюблены. Теперь я понял, что они были не «вообще» влюблены, а «в частности» влюблены. Один взгляд перед собою убеждал меня определенным образом в возможности этого.

{стр. 179}

Он не имел вида, как при «иудейском обрезании», и от этого казался как–то особенно невинен и непорочен. Между тем качался, «как Силоамская башня», если взять «Песнь Песней». В форме его было нечто впервые мною виденное: именно — туго набитого мешка или чулка женского, «в щиколке», — набитого крупою. Еще раз мне показалось, что такой величины я ни у кого не видал, и «статность» исключала мысль о всякой грубости именно этой величины. «Семь девиц» мерцало у меня в уме. «И каждая была бы счастлива». Ревность? — Какая глупость, если каждая из них будет так счастлива именно в то время, когда будет счастлива.

«За головой» следовало «спину» и «живот»; и когда я лежал на лавке, то при мытье груди, когда лицо его было повернуто к моим ногам, торс его был в уровень и «на одном горизонте» с моим лицом: и все так же покачиваясь, он уже почти касался лица моего. И мне было «ничего». Всякая брезгливость исчезла при виде такой исключительной красоты и при мысли о 7–ми счастливых девушках. Я так ценю драгоценных девушек.

Он был в вершке или в трех вершках от глаз, и кажется, вот качнется, если «в вершке» — то дотронется. И у меня не было испуга. Я все воображал тех девушек и примерял: испугались ли бы они. Мне казалось, и я даже уверен, что они скорее хотели бы досягнуть. И снова вспомнил «Песнь Песней»: «О, мой Возлюбленный!»

— Еще около шеи и около груди, — сказал я, когда он кончил все около ног. Он, «вторым мановением» прошелся около груди; и когда я стал подниматься, я помню ясно, как около щеки моей «проехало» что–то массивное.

У меня мелькнуло, что в будущей цивилизации «исключительная красота» будет отбираться, — обзором и выбором матерей семейств лет около 40—50 — обзором подростков лет от 13 до 16. И будет беречься и охраняться как зеница ока, как лучшее зерно. И такой особенной красоте будет даваться — за всю жизнь — 7—70: т. е. гораздо меньше, чем сколько женщин «узнает» за всю жизнь всякий мужчина. Но от него изойдет целый табунчик новых красивейших лошадок.

Так да растите и да плодитесь прекраснейшие табуны человеческие.

* * *

17.VII.1916

В этот вечер я впервые понял истину определения Аристотеля, что мужчина прекраснее женщины. Он не «вообще» прекраснее. «Вообще» даже женщина прекраснее его. Но «в частности», и притом в главной частности, мужчина заливает женщину. И мне открылось, почему женщина вздыхает.

Пот. что и я вздохнул.

{стр. 180}

* * *

21.VII.l916

Он был прекрасен, как Авраам в месяц переговоров своих и томлений и страха.

Когда он недоумевал, зачем это Богу.Именноэто, итолькоэто. Без объяснений.

Но ведь и я томился и вздыхал.

~

~

~

Ах, это никогда не замечается мужчинами иначе как 2—3 раза в жизни. У многих же и совершенно никогда. Я заметил, но ведь я особенной природы. Для мужчин это «себе–ненужное» — отвратительно, пошло, смешно, забавно. А «кому нужно» — загадочно молчат.

~

Поразительно, что в КРАСОТУ входит именно ВЕЛИЧИНА. Отсюда эпитет — ВЕЛИКИЙ.

Но и другие эпитеты: СТОЛБ ОГНЕННЫЙ ночью. И еще — ПЫЛАЮЩАЯ КУПИНА. Именно — величина ОБЖИГАЕТ. Он вообще — ОПАЛЯЮЩИЙ, СОЖИГАЮЩИЙ. Это я заметил.

Но это мужчинам неведомо. А те загадочно молчат.

* * *

22.VII

Невероятную вещь обрезания можно было бы объяснить в трех-четырех словах. И все сказали бы:

— Фуй...

— Ах...

— Только-то?

— Как это плоско и, наконец, даже глупо.

Потому что, что такое: что́ такое: дважды два? «Если на двух солдат дать по две булки — то истратятся четыре булки». — Кому это интересно? Тем двум солдатам. Но и они умерли. Значит — ничего.

И мудрый поэтому не стал бы разъяснять "2x2 = 4".

Пот. что как же объяснить, что все солнца потухли бы и мир бы рассыпался, и человечество, и даже ни одна в мире тварь не продышала бы минуты, если бы вдруг из бытия вынуть: 2.

2x2 = 4.

И величайшая мудрость бессильна сказать что-нибудь об этом самом простом.

{стр. 181}

* * *

22.VII.1916

Всякий человек «есмь то», что он «есмь».

Я допускаю, что я худ: но «есмь то», что я «есмь», — моя защита.

Ограда.

Ограничение.

Вот отчего, друзья мои, я не могу не издавать далее «Оп. л.».

(в ват., защищаясь от Фл. и Волж,, и Кож.)

* * *

22.VII.1916

Господи. Нужно что–нибудь одно: или предпочитать БОЖЕСТВЕННОЕ, или предпочитатьчеловеческое.

[Попы: — конечно, божественное].

Но если БОЖЕСТВЕННОЕ, то, конечно, надо выкинуть всех попов и все поповское с самого же начала: потому что бесчеловечным образом они все «Христово» обратили «в утробу себе» и «христианство» для них есть просто «наше жранье», «наш хлеб», «наша квартира». «Матушка и детишки» или «наш монастырек».

Ведь они теперь как расправляются… они именно «расправляются» с человечеством: и ни слезы, ни стоны их не «берут за шиворот» (развод и незаконные дети). Им ведь слова Христа — «наплевать». «Что устоит против наших канонов?» Слова Христа о блуднице и блудницах. О Марии, — но Он и Марфе былдруг.А другая, что помазала Ему миром ноги? — «Наплевать». Попы плюнули на христианство и самого….. Да! да! да! Он сказал: «Для гостей чертога брачного ОТМЕНЯЕТСЯ ПОСТ». А монахи, которые в «чертог брачный» не «войдут», поставили навыворот: «Если пост — товсе браки к черту».

Да. И тут сказать им и закричать: о попах Христос ни слова не сказал, а блудницы в Евангелии — В ПОЧЕТЕ.

О, идите, идите, блудницы, именно вы идите и растопчите это дьяволово зелье, которое именуется «христианским миром».

* * *

22.VII.1916

Нет сомнения, что некоторым небольшим % входят в проституцию и упивающиеся ею. Это зрелище (раз), когда они шли по Невскому почти сплошною массою, закинув головы кверху, крупным, большим шагом, почти не видя перед собою, самозабвенно (явно) с «берите нас! берите нас!» — за 5 и maximum 10 р. (война, вздорожание цен) — «берите! берите! берите!» — «мы все сделаем вам, — упоительное, — молодым, старым, безобразным», — «берите, берите, — ах, только не оставьте нас! не не заметьте нас! — берите! берите!! — берите, скорее! сколько хотите, кого хотите!» — это имело «себе и чад и огонь. Ивне всякого{стр. 182}сомненияне один барыш ими двигал. «Барыш»: но ведьсредства жизнивсем нужны, и мы получаем жалованье и гонорар.

Нет, тут другое. Я много лет презирал проституцию; но, кажется, я ее перестаю презирать. Нет, это —сила.Тут есть «кое–что», на что презрительно посмотреть «вам не удастся».

Нет сомнения, что самый натуральный момент брака есть все–таки проституционный. Только с другим окружением. Но в момент, «когда забывается все», жена не помнит обстановки комнаты, сложности своей квартиры, детей, родителей, — когда она только горит в «дотрагиваниях» мужа и сама его трогает, в этот миг — 1/2 часа она делает все, что проститутка, и только несравненно горячее, страстнее и, я думаю, даже «дальше проститутки заходит в ласках», потому что это «муж», ее «дорогой», «Единственный», «Незабываемый».

И в этот час она ему проститутка. В этот час муж и жена дают проституцию, — но дают ее апофеоз, пламя «до Неба», но, однако, именно проституционное, «в высшей степени неприличное». Так как он «Единственный у меня» и не сквернится ни с какими «неприличными женщинами», и она «вся чистая у меня, — чистая и невинная», — то ласки в смысле adoratio[2]углубляются так далеко, т. е. на внешний безучастный взгляд становятся до такой степени «омерзительными», «вонючими», «тошнотворными», — «с души воротит» и «как это может вынести человек», — что можно только передать жидовским хасидическим термином: «Кто не прошел 42 врат нечистоты — тот не может достигнуть святости». — «42 врат»: когда я знаю только двое «ворот», а с подробностями и вариантами, но именно толькодвух ворот— ну, 6—7. Так что, что жиды делают, я не умею себе вообразить. Они купаются в «нечистотах», захлебываются в них (об этом есть одно место в Вавилонском Талмуде, т. 1, как «ученый старец лежал под кроватью мужа и жены, — и слушал: а когда муж от шороха его заметил и упрекнул Беду Venerabilis[3]Талмуда за нескромность, то Беда ему ответил: «Но, сын мой, я здесь и слушал — потому что я должензнать науку» («знать науку», так буквально сказано в Вавил. Талмуде) и в известии о хасидах («Энц. слов.» Эфрона) и еще в одном месте у еп. Феофана в его «Тетраграмме»).

Но оставим. Час проститута и проститутки. Час Суламифи и Соломона. Суть брака и зерно его — проституционный огонь, но только больше обыкновенного — и гнусность, гадость, пакость, вонь, вонь и вонь…

И встав назавтра поутру, они — только они двое, никем не видимые, ни отцом, ни матерью, ни детьми — улыбаются друг другу, — и, как мне сказала одна женщина, муж коей уже три года живет с другою женщиною, — «я, после родов, когда он подошел к кровати, взяла и поцело{стр. 183}вала руку, сказав: «Благодарю тебя, что ты дал мне ребенка». Т. е. «благодарю» за зерно дела, за эту проституционную минуту. Да и, конечно, так: девушки выходят замуж ради этих проституционных минут, — и если она с каким–нибудь огнем выходит, «с молитвой и постом», а не так уж просто, чтобы «устроиться», то она выходит, в сущности, как и эти «Невские» — «дай! дай! — бери! бери!». Это же совершенно бесспорно, что таинственный «Невский», но «с одним и на всю жизнь», есть мечта всякой девушки, самой невинной, самой непорочной, самой чистой, изящной и образованной.

Так. обр., «тайна Невского» распутывается. Там— отребье, несчастные, которым «не выпало судьбы», и они «отброшены обществом»: но воистину, «как дочери Лота, они творят беззаконие», — чтобы «исполнить закон всей земли». «Света им не дано», — но именно чужими не дано, со стороны не дано. Не дано семьи, ничего. Но «нет света — дай ТЕЛО СОЛНЦА»: и они выкатывают себе одни зерна брака, почти безвкусные, грязные, загрязненные человеческими руками. Однако же обвонявшие зерна именно БРАКА и проститутки суть НАШИ ЖЕНЫ.

Вот в чем метафизика дела и что вводит проституток в состав общества, возвращает им место, возвращает им лицо человеческое, которое было у них взято. Тогда эта толпа, «стремительно идущая вперед и принарядившаяся» — есть, собственно, линия экипажей, везущая их в церковь… но «мимо проехали», в «церковь не попали», а прямо на постель. Это еще утроенное снятие с них лица, — и, конечно, просто не поняты и исторически не разработаны все те места Евангелия, где проститутки («блудницы») поставлены как–то выпуклее замужних женщин. Ибо «самарянка у колодца» имела семь мужей и восьмого имела временным любовником, «жена, ятая в прелюбодеянии», есть собственно замужняя женщина, которую «схватили в номере гостиницы с посторонним мужчиною», — и «блудница перед мучением Спасителя помазала ему ноги мирром из алавастрового сосуда». Никакого нет сомнения, ни малейшего, что проститутки обласканы Христом, что их Он и уважал, и любил, отметив словом, отметив поступком, тогда как ничем и никак не отметил обыкновенных замужних женщин. И если бы равномерно разрабатывалось Евангелие, то опять же нет сомнения, что «тип проституток» был бы именно в «последующей евангельской истории», т. е. в истории христианства, выдвинут несколько и даже значительно вперед перед «похудавшим по времени Спасителя» типом жен. Вот какие открываются горизонты, и открываются они несомненно. Тогда этот веселый и замечательно невинный, не обманывающий ток проституток есть какая–то догадка о заре, ждущей их. «Кто–то придет и спасет нас», спасет именно как проституток, без прекращения проституции: п. ч. ведь если сказано,однако только замужней женщине: «иди и впредь не греши», то об остальныхнезамужнихблудницах, т. е. уже о чистых проститутках, вовсе ничего не сказано… Да и не «греши» ведь значит только — «старайся, усиливайся не обманывать еще раз мужа», но не то, {стр. 184} что это каменное: «язапрещаютебе обманывать». Есть сила — не обманешь; а нет силы — слишком явно, что «опять отпущу вину». Т. обр., собственно строй даже еврейского брака, который и так уж при множестве допускавшихся разводов весьма походил на проституцию, — расторгнут, расшатан, полуповален: но решительно самим Спасителем выражено склонение к совершенно неурегулированным половым сношениям, в смысле: «как хотите — Аз не перестану вас любить, как правдивых и милых существ, идущих за Мною гурьбой». Проститутки идут, собственно, за Спасителем почти в составе избранных учеников: из коих все–таки один оказался Иудой, а проститутки Иуды из себя не дали и по известному их типу и характеру не могли бы дать, в их составе таких черных душ нет и не было. Проститутки — чище. Они вообще чисты. Исполняя, собственно, один удел, данный при сотворении Еве и всем женщинам: быть «надобной» мужчине и удовлетворять его, когда он «захочет».

Явно, так. обр., что проституток действительно ждет возрождение, — и ждет именно религиозное и социальное возрождение как класса, как типа общества, как типа сложения социального строя. Проститутки, не унывайте, — придет ваш час. Ясным и любящим (они все замечательно добры) отношением к людям вы спасете даже книжников и фарисеев, запехавших вас куда–то ногой. Вы принесете именно христианскую ясность и христианское простосердечие, чего так страшно недостает христианскому миру. Страшно подумать, но как не сказать: христианское общество именно и было все века как–то однобоко, точно его кто «обкарнал», что оно было лишено проституток и вообще проституционного типа женщин, что христианство, увы, нисколько не было проституционно. Между тем как в Евангелии положен его тип «с проститутками». Разлейте их начало и дух, их мягкость и уступчивость, их «не осуждение никому», их это великое слово, сказанное мне одною из них: «мы —хуже всех» (она просила у меня двугривенный, а я сказал: «Что ты просишькак нищая», она ответила: «Яхуже нищей». Так как она не была очень бедна, то это относилось к соц. положению проституток), — и я пугаюсь сказать, но я не могу удержаться, чтобы не подумать — христианское общество засверкает совершенно неожиданными красками, совершенно новыми блесками. Именно — ему недостает проституток, которые «ничего не имеют и все отдали нуждающемуся, даже — тело, даже честь, имя и всякое положение». Боже мой: да уж не онихли сказано: «Аще пшеничное зерно не упадет в землю и не сгниет, то останется одно; а если сгниет, то принесетмногий плод». Ведь как похоже.

Какой–то сухой дух обнял христианство. Как этого не заметить. Все черствеет, засыхает. Проповеди не помогают, Новоселов не помогает. Но не оттого ли это, что не только многие, но почти все заперлись в «крепости — семьи», с их замкнутыми стенами, с их крепкими замками. Это–то и придало сухость христианскому обществу почти как рим{стр. 185}скому обществу. Мы не заметили, что Христос разломал замки. Что Он — всегда в толпе, с народом. Что Он — типично не семьянин как Авраам, а — Общий. «Христос — со всеми». Народен. В поле, на озере. Как–то «само собою складывалось», что к нему приблизились блудницы, тоже «общие», — тогда как, напр., к Аврааму с его строгою Саррою они не приблизились бы. Христос шире Авраама, неизмеримее Авраама: и не здесь ли еще «ненайденный ключ» Христа и христианства, чтотип сложения еврейского ветхозаветного обществавообще Он не нашел «как следует» и раздвинул его во все стороны, разломав его стены и национальные, и семейные. Вот где узел, что была «прощена жена, ятая в прелюбодеянии» и другая, уже форменная проститутка, «возлила на ноги Спасителя мирро перед погребением». Вот где узел, что об этом всемупомянуто, что это всерассказано.

Устал. Не могу.

* * *

22.VII.1916

Поразительно, что у христиан все положено на мерки скупости. Все — скрючено, оскоплено. Тут — и «лепта вдовицы». Напр., принцип богатства у них: «собирай по копеечке». Жалкий и даже глупый способ. Но «по копеечкам» и соберешь копеечки, и самое большое — небольшие рубли.

Обратный принцип: «Проживай много, но с условием: приобретай еще больше». Или: «Трать много, но и работай тоже много». А, это совсем другое дело. Христиане — лентяи, сребролюбцы и «на чужой счет». И все–таки их любишь. Все–таки его любишь. Ох, ох, ох. Вот где мировое ОХ. Как зажата моя душа.

Зажмуря глаза, и «на дне» я мечтаю о Царице Савской.

Я люблю «в рубище». Но, Господи: как бы мне хотелось и Царицы Савской.

* * *

22.VII.1916

Да не будь этого срама — м. быть, не было быкрасноречия. Представьте себе оратора, вышедшего на кафедру безгуб?Просто — разрез в щеке, через который просовывается ложка, вилка и ломоть хлеба.

Чай длялакания.

Очевидно —губы. Губы — начало цивилизации. Но губы, очевидно, не для лакания жидкого и не для просовывания куска.

Губы —улыбаются. А, это уж не еда. Губы вообще дляцивилизации, а не для еды. И вот цивилизация начинается с улыбки.

Улыбка же и оттенки ее бесконечны.

Но главное дело — это утолщение. Самая суть губ начинается с утолщения. Губы призваны что–то нежить, ласкать. Губы есть орган {стр. 186} ласки и неги, и это в них нечто самостоятельное, а не превходящее. Чтобы есть — нужен рот. Но губы нужны, чтобы один человек нежил другого, лелеял другого, ласкал другого.

Чтобы он томил другого таким томлением, когда человек забывает, на небе он или на земле.

Прервалось томление — и на земле.

Но томление еще продолжается, и он тихо шепчет:

— Какое блаженство!!

Таким образом, губы на самом деле есть орган для предвкушения человеком райских блаженств. Совершенно особенных и ни на что другое во вселенной не похожих. И за которыми он забывает всякие земные удовольствия. И для которых он вырывается из всяких земных удовольствий.

Отсюда улыбка, край Неба. Ни одна часть и ни один еще орган у человека не может, не в силах и не умеет улыбаться. «Не дано его природе». А губам дано. Потому что они толсты.

И, например, человек с тонкими губами, «политическими», — есть человек без Неба в себе, гадкий. Он будет произносить речи в парламенте, но он не поцелует женщины. Или он будет произносить проповеди, и его поцелует только «матушка», когда он принесет ей хороший сбор «с тарелки».

Губы уходят в беззаботность. Вот новое начало мира: мечта, грезы и в основе всего просто беззаботность. Отсюда поэзия начинается: потому что поэта поцеловали. Отсюда семья начинается: потому что юношу поцеловала девушка. Но поцелуи углубляются. Девушка прикоснулась. Но губы так толсты потому, что они даны — не для прикосновения, а для «два в плоть едину».

Губы — это озирийство. Губы вечно тянутся к Озирису.

* * *

22.VII.1916

Все будущее содержится уже в настоящем. Труднее сказать, содержится ли в немпрошедшее. И вообще «временинет», «не будет» — правдоподобная вещь.

Мне раз случилось быть зрителем «будущего», переселившегося в «прошедшее», и это есть самый удивительный феномен, мною виденный за всю жизнь. За год или за 1/2 года до основания «Нового Пути» к Вал. Ал. Тернавцеву, жившему рядом с нами в Тюрееве (Финл. ж. д.), иногда к нему наезжал и у него гащивал Еф. Ал. Егоров, впоследствии секретарь «Н. Пути» и теперь сотрудник по иностранным известиям «Нов. Вр.». Он б. бывший военный, кажется — кавалерист, теперь — без места, страшно нуждавшийся. У него была жена и дочь лет 12. Он б. очень умен, но самый «видумности» получался от чрезвычайно резкой манеры его спорить, возражать, осмеивать и т. д. Это был «базаровец» военной выправки, «гражданин» либерал и пересмешник правительства. Теперь «дул на водицу».

{стр. 187}

В один из долгих вечеров он как–то рассказывает… Но очемон рассказал — не упомяну. Потому что года через 4 после этого ко мне позвонилась дама. На мой вопрос — «Кто?», она ответила прислуге: «M–me Лурье». Это была та, о которой Е. А. Егоров рассказал вещь, показавшуюся мне совершенно невероятной, несбыточной и которая являет собою чудо pur sang[4].

Я попросил войти. Она вошла. Некрасивая или «средне» и вообще ничего собой не представлявшая. Она рассказала мне, как писавшему тогда о разводе, о своем семейном положении, что муж ее не любит, она мужа — тоже, и «нужно развестись», но «как»?

Я сидел на диване, она присела на ручку дивана и говорила взволнованно и раздраженно. Сказав ей, что умел, — я заметил: «Не вы ли та m–me Лурье, о которой Е. А. Егоров, кажется, друг вашего мужа, рассказал мне удивительную вещь». И я изложил, в чем «вещь».

— Да. Это было со мной.

— Простите, но это так необыкновенно, что мне хотелось бы выслушатьот вас.

— Это действительно так и было. Я была девушкою, жила у родителей, — и (имя Лурье) только что с нами познакомился, — но ни о любви, ни о браке не было еще слова. Мне приснился сон, что я уже давно замужем за моим теперешним мужем и что сижу я над кроваткою моего больного 6–летнего сына. Он очень страдал, я мучилась; но — отходила его, и он выздоровел. Пропустя время (имя Лурье), делает мне предложение, и я вышла за него замуж. Через год у нас родился мальчик. Рос как следует, был здоров. И вот — заболевает.

Собственно, он даже не заболел. Но он стал время от времени, показывая на ручку (она показала предплечье) — жаловаться, что «у него тут болит». Я осматривала, и как ничего решительно на руке не находила, рука была вполне здорова, — то и уговаривала его успокоиться и заснуть. Боль, вероятно, была невелика, и он засыпал. Но назавтра он опять жаловался на то же и показывал ручку, говоря, что «тут болит».

Если бы не сон семь лет назад, я все же не обратила бы внимания, так как рука была вполне и абсолютно здорова. Но сон, чтомой сын будетболен в 6—7 лет, и при этом — при смерти, заставил меня иначе отнестись к делу. Я отвезла его к доктору и показала.

Каков же был мой ужас, когда доктор сказал, что у сына моего воспаление костного («внутри кости», «внутри мосола лежит») мозга и что если бы я опоздала еще дня на три, то его нельзя бы спасти, — а теперь можно еще бороться, но за исход ручаться нельзя.

Ему разрезали руку — все под хлороформом — и вскрыли кость, чтобы выпускать гнойный, воспаленный мозг. Он был без памяти. Болезнь длилась очень долго. Но сон, сказавший тогда, что сын мой {стр. 188} выздоровеет, поддерживал мои силы, я верила, что он выздоровеет, поддерживала и в докторе эту веру. И его усилиями и моими бессонными ночами сын выздоровел.

«Так, вы говорите, в консистории» и т. д.

Вот факт. Девушка ещене замужем. Ничего нет, кроме ееяйцаи егосемени,— но и для их соединения еще нет социальной обстановки (брак). Таким образом, ничего нет, кроме тумана и звезд, — «гороскопа» и «неведомого вперед».

Спрашивается, каким же образом мог присниться сон такой абсолютной конкретности, «с именем–отчеством», да еще «зовут Парамонович», — и все точь–в-точь и через столько времени, как было во сне, — совершилось, исполнилось. Т. к. она была в ссоре с мужем, то тут и сантиментальность как мотив воображения не могла действовать. А тожество рассказов Егорова и m–me Лурье убеждало, что во «вральки» не было и уговора. Нет — сон, очевидно,был. Исполнение «по сну» — последовало. И если даже с фараонов и до нас был всего толькоодин такой сон,то есть все же основание заключить, чтобудущее содержится в настоящем. Т. е. еще другими словами и страшнее:

— Будет, господа, то́, что — будет. А что не будет — того и не будет.

Сия плоская шутка или тавтология на самом деле очень страшна: ибо она говорит, что «настанет — сколько вы ни боритесь — то именно единственное, что уже теперь собственно настало, а только мы егоне видим». Но протекут часы, дни, недели, месяцы и, наконец, годы, а можно думать — даже и века: и развернется «та будущая лента кинематографа, которая уже теперь лежит в клубочке».

«И мы увидим то, что увидим».

Вполне страшно. Вполне необыкновенно. Вполне причина помолиться и сказать:

— Ты все держишь, Вседержитель, в твоих руках. Но пощади меня, сироту.

* * *

23.VII.1916

Нужно быть очень осторожным в реформаторстве даже и в том случае, когда ты безусловно и очевидно прав, а зло, против которого восстаешь ты, — очевидно, глупость и даже непререкаемая гнусность. — Почему? Ты умрешь и противники твои умрут, и нужно смотреть не на «сейчас» борьбы, но на тот «второй час» борьбы, который настанет после вашей смерти. Если ты увидишь, что в этот второй час и даже в третий час (больше не надо) твои силы, твои основания, твой принцип будут светлее, будут правее, будут жизненнее, — тогда борьбу ты предпринимать можешь.

Но беда, если ты ее предпримешь, опираясь только на твою личную добродетель и на твой личный разум. Кроме того, что отвлеченно и вообще можно назвать «историческим разрушением» — ничего не выйдет.

{стр. 189}

Так теперь (только теперь !!!) можно видеть, что не только было преждевременным торжество реформации над католичеством, правда, «полным зол», — и революции над монархией, еще более «полною зол», но что даже поспешили и с торжеством христианства над язычеством и над юдаизмом, уже «окончательно поганым и фарисейским». На конце XIX века обнаружилось, что результатом было ноуменальное разрушение семьи.

* * *

23.VII.1916

…а может быть, и «этоначало почитания животных» у египтян, что они заметили, что (говоря нашим языком) «в священный миг — всякий человек становитсяживотным«…

Тогда они эти «миги» соединили — и получилось просто «животное». Что «миги» — то эти у египтян считались «священными», это уже неоспоримо из всего их учения (озирианство).

* * *

23.VII.1916

С «талантами» надо разобраться. Таланты бывают не «какие–нибудь», а «к чему–нибудь». Таланты суть собственно скрытые внутренние влечения, предрасположения. Талант — «зерно» в нас, через которое будет «расти наша жизнь». Отсюда можно сказать, что «каждый человек растет своим талантом», т. е. двигается, находит должность, находит ремесло.

Между прочим, великая должность управления заключается в том, чтобы поставить людей в гармонию с их талантами. Не требовать от птицы плавания, а от рыбы летания. А пустить рыбу в воду, а птицу в воздух.

Это я подумал в связи со своей семьей. Есть «талант братьев и сестер»: тогда их пять — и все дружны между собою. У наших детей решительно нет таланта «сестринского». Все ссорятся. Но положительно великий «талант подруг»: к подругам они до того привязываются, до того им верны, хороши с ними, деликатны, ежеминутно оживлены, что удивительно. Также у всех их решительно нет таланта «к родителям». Еще «к маме» есть у Тани. Но и она Лизу Дубинскую, а Надя свою «Хохлову» и Вера «Марусю Тартаковер» и Вася «Борю Иоголевича» решительно и определенно предпочитают родителям.

Об этом я говорил с мамой, и мы рассуждали. У меня «таланта к детям» определеннотеперьнет: был — и сильнейший, — к детям брата Коли (все вышли революционерами) в тридцать — 35—40 лет, т. е. в сущности «своих бы детей». У мамы великий талант «к мужу», но таланта к детям тоже нет: она не находит с ними,о чем говорить.Она о них заботится, но это — другое: нужно входить в душу, связываться с душою.

{стр. 190}

«Талант к правлению», «талант к службе» обычно противоположен «таланту к семье». Иван Ильич, собственно, имел талант «к службе» и «компанейский» и лишен был таланта семьи. И жена и дочь были ему чужие; и когда он стал умирать, то и увидал, что около него «никто не стоит», а все дожидают пенсию. Но он ведь и «заработал» действительно только пенсию, а семьи он не заработал и незарабатывал никогда,просто «женясь» и просто «плодя детей». Тут за нас Озирис трудится, и это заслуга небольшая. Нужно воспитать детей и полюбить их, нужно «сформировать жену». Иван же Ильич этого не делал и делать не умел и умер собственно «коемуждо по делом его».

У Стивы Облонского определенный талант детей, негодность к службе и исключительный талант компанейский. Это чрезвычайно важный талант, и «без такихне живет общество». Так что Степан Аркадьевич вовсе не пустой человек, а нужный, гармоничный и целесообразный. «К жене» у него нет таланта, но пропорционально велик «к женщинам», и нельзя сказать, чтобы этого не было тоже нужно. «Он устраивает бал». Аврааму в пустыне этого, конечно, не было нужно, но в России это нужно. Вообще странным образом надо сказать, что «волокитства», «ухаживания» и даже «успех» во всем этом решительно необходимы, так как без этого общество решительно закисло бы, стало неподвижно, кристаллизовалось бы и обратилось в варенье, что называется, «испорченное», которое надо подкипятить или «переварить, подбавив сахара». Тайна заключается в том, что у нас семья (римский тип ее, «по Юноне и Юпитеру», — отнюдь не по Христу и не по Библии) чрезмерно пассивна; это типично чиновническая семья, византийско–греко–римская, в которой человек, и дети, и прислуга даже неодолимо закисают и делаются бездарными даже. Идиллические прекрасные семьи есть все–таки, но лишь при встрече двух «исключительных талантов к семье». Семья наша слишком уж без «Суламифи», без любовничества, без восторгов и упоений. Это отчасти тип чиновнической, а отчасти — хозяйственной и трудовой семьи. Цветов не слышится. И «удачи» в ухаживаньи все это хоть сколько–нибудь смягчают. «Подваривают кислое варенье».

Брак — полиформность. Пусть в нем и будет и хозяйственность, и чиновничество. Это не «мешает». Но не «мешает», если не 24 часа сидишь «на должности». Полиформность всегда была законно разрешена. В Византии (даже в ней!) лишь в V или VI веке,под требованием духовенства,былформальнозапрещен конкубинат, который в этом юридическом термине скверно звучит, а в некрасовском «погулял с девицей» отлично звучит. И к нашему времени любовниц наберется с 1/4 жен, и ни в каком случае не меньше 1/10 жен, и живут отлично, согласно и мирно. Так как это сокращает проституцию, то, конечно, это любовничество благословенно и всегда было благословенно. В Библии, где все были «безграмотны», Агарь ничем, в сущности, не отличалась от Сары, Валла и Зелфа мало чем отличались от Лии и Рахили, только были значительно старше их (кормилицы), и все, в сущности, жили около {стр. 191} Иакова мирно, дружелюбно (в меру) и счастливо. При кротости души вообще это возможно. Раз инженерша, красавица, лет 33, жаловалась мне на измену мужа. «Он гуляет с француженкой мимо моего носа». — «Любите вы его?» — «Как Бога», — сказала она мне патетично. Я захотел ее испытать и спросил: «Послушайте, я вижу, что эта француженка — отвратительная, тщеславная женщина. Но горе не в том, а что муж, прожив с Вами уже 11 лет, утомился, и что в самом деле и независимо от его каприза, а по законам всемирным вы более его не возбуждаете, и вообще он с вами ничего «не может» (это я выразил деликатно), и вот он, еще не старый человек, неодолимо захотелдругой женщины, не лучше и не моложе вас (француженка была немолода и некрасива), а —другой.Мне вас бесконечно жаль (было действительно жаль), но вот если бы вы в силах были покориться всемирному закону… и позволить ему… позволить, ну хоть прислугу, горничную, нобезмерно вас уважающую,и которая за то, что вы ей позволили мужа —одевала бы на вас чулки(этот пример я привел) и была вам послушна и как дочь… «Что же, что же делать?»

Она внимательно выслушала и горячо ответила:

— Я быпозволила.

Она вся была благородная и прекрасная. Фамилии не сказала.

В этом случае (агарянок), нужно сказать, дело устраивается легче, нежели думают, через вмешательствотенилесбианства. Конечно, без всякого факта лесбианства. Закон полигамии и возможен был собственно через «вспомогательный механизм» этого теневого лесбианства. Две подруги или две жены одного мужчины через то именно, что он их обеих имеет женами, т. е. именно в секунды с ним соединения, — и что вот «посленее» — связываются между собою и, наконец, привязываются друг к другу, даже очень крепко. Ревность исчезает, и стоит одной прихворнуть — как другая жалеет, ухаживает, а больная, оправившись — благодарна ей и удваивает нежность. Вообще «взаимные услуги» и даже несение разных обязанностей в дому и хозяйстве. Тип этот у нас совершенно не испытан, и надо бы хранить, как раритеты, подобные типы и наблюдать, «что выйдет», чем гнать и чуть не грозить каторгой. Тогда как за проституцию не только девушек, но и замужних женщин (в домах терпимости есть определенный процент «замужних») в каторгу никто их не отсылает. Да и «вторые семьи» не преследуются. А преследуется единственно мирное и тихое житие трех под одною кровлею. И тут просто самолюбие поповского «размышления»: «не по нас» и не «по воле нашей». Не замечая, что «воля» — то ихняя все извела из яиц Юноны, не приняв во внимание ни священного библейского брака (многоженство и любовницы), ни Христова слова о нужде «простить грешницу» (а след., и «грешника»).

{стр. 192}

* * *

23.VII.1916

Книга ро́́дов. Книга безродия или, по крайней мере, равнодушия к родам. И ученые — не один, а толпа — с одинаковым вниманием читающая обе книги, уверяют, — что одна «продолжает другую».

Что это? Безумие? Какое окостенение голов.

Что же я смущаюсь, написав: «Я вошел в Египетпервый». А я смущаюсь — и хотел бы бежать и посоветоваться, не «дерзю ли». Они, все ученые, решительно все и для читателей всей Европы «одели Озириса–Отца» во фрак, без смущения, без досады, без малейшего недоумения. Никто и нигде не догадался оговорить в примечании, что «по цензурным условиям мы его представляем неверно. В подлинных памятниках Египта он cum fallo in statu erectionis»[5]. Епископ Хрисанф оговорил это, но в примечании петитом ибез всякого нажима речи, — не выразив никакого удивления, изумления. Я, читая, запомнил это, сказал «неужели», но и на меня отвлеченное бескартинное сообщение не произвело впечатления. Когда потом я срисовал и показал Перцову, он сказал: «Какое же сомнение, чемуони поклонялись?» «Чему» — это явно из зрелища. Но уже срисовав, лишь года через три я началсвязывать идеи и понял, что в статуе Озирисалежит весь юдаизм, — и еще позже этого сообразил, что это не что иное, как запечатленное у нас в Символе Веры: «Верую в Бога–Отца Вседержителя Творца Неба и Земли видимым же всем и невидимым». Но как христиане никогда, решительно никогда «живой и цельной фигуры Озириса» не видали, то у них опять все это соскользнуло в «пансион благородных девиц», притом такого возраста, когда им запрещено думать о женихе.

Таким образом,всяЕвропа (разве это мало сказать «вся») обманута в религиозном отношении, — обманута определенно, — уверениями, что «в христианство (не отрекающееся от Отца) пол совершенно и никак не входит», — что религия вообще вне пола и без пола, и наконец, дело дошло до того, что целый ряд богословов и философы, как напр. Влад. Соловьев, стали учить, что пол есть «грязь», «низменное и животное явление», хотя подлецы сами же все рождаются из пола, и нет еще ни одного архиерея, который бы произошел другим способом. Таким образом, вся Европа (разве это мало сказать «вся»?) живет в совершенно явном и совершенно подлом обмане, — притом таком, о котором никто даже возразить не смеет,если на него указать. Вот, пожалуй, где мотив запрещения религиозной живописи: чтоесли бы вовсе не изображали, то думать «cum fallo in statu erectionis», конечно, можно, и тогдав мысли получится истина сотворения мира и человека, т. е.и самая религия окажется истиною. А если станешь изображать, то по всемирной застенчивости «обойдешь эти изображения», и тогда за дверь религии неодолимо будет вынесено вообще «это», и даже вообще «сальце», {стр. 193} «мокренькое», мочевой пузырь, vulva, фалл. И мир погибнет от уремии, «потому что через что же ему мочиться». Ба. Эврика: да Европа-то и погибнет от уремии, наведенной на нее богословами. Она вся «отравлена», как «мочевиною», проклятыми департаментами, полицею, банками, дипломатиею, где уж, конечно, «Христу не родиться». И христианство, и Европа от этой именно «закупорки сосудов» не есть не только не «божественная», но она даже и не христианская. Она в религиозном отношении вообще есть «ничего». Пустота. Пустой гроб. Новенький и который принесли от столяра, и право сюда положить «домашние вещи». Вот откуда во всей Европе в религию странным образом вошли департаменты, полиция и дипломатия, вообще «европейское». «Восточные религии» европейцы вынули и положили в нее разные старички «вставные зубы» на ночь, вместо банки. Боже, как все ясно. Боже, какие очевидности. Но и благодарю Тебя, Боже: ибо очевидно, я со своими «неприличиями», и «разводом», и «незаконными детьми» пришел как раз во–время.

* * *

26.VII.1916

Девушка без замужества — что растеньице, посаженное в погребе: на нее никогда не взглянуло солнышко.

Что же Новоселов, и Щербов, и К…., и Ф…., и Б…… так обрадовались, усевшись в «круг церковный»: где ведь никогда нет самого вопроса о том, сколько и какие девушки остались в их «приходе» без мужа; нет вопроса и нет, ине было никогда к этому вопросу самого интереса.

Главное — нет интереса, заботы, любви.

Как же они говорят, что «исповедуют церковь любви», когда у них нет любящего интереса к половине чад своих; любящего интереса к тому, чтоесть для этих чад главное?

Что же они пихают им в рот «свое Новоселовское счастье», а не возьмут «в свой Новоселовский рот их девичье счастье»? Где же связь и гармония, и единство? Я вижу Новоселовское господство, но не вижу Новоселовского братства с теми самыми девушками и юношами, которые его окружают.

И везде в церкви я вижу этогосподство,а не вижу братства и дружбы. А между тем Фл. тоже обратил «Столб» к другу, — со словами «мой милый, мойнежный».

Разве Новоселов озаботился о ком–нибудь «не своем». Вот ему «не свои» девушки. Думает он о них? Страдает? Нет. — «Не свои».

Как же ужасно мир распался. Какое лютое разделение. О, вот где холодно. В мире. Но, Господи: неужели это не ужас, что —и в церкви?

Господи, где же тепло? Господи, неужели Ты нас нигде не согреешь?

Господи, как страшно…

Господи, как страшно…

Уж если даже «вверныхТвоих» (а Новоселов — верный) только «к своим интерес», — значит, воистину потухло солнце и земля леденеет. Медленно и незаметно, но леденеет вся.

{стр. 194}

И нетскрепымиру…

НетЕдиного…

Господи, неужели Единого нет и мир только «подробности»?

* * *

26.VII.1916

Филарет, Масперо и деревня

Так и покатилась со смеха деревня.

— Смотрите! Смотрите! Ученые принесли нам Отца: а у него нет того, через что он мог бы сделаться отцом!!!

Смеялись старики. А пуще бабы. Девки конфузились, но, наклонив головы, — тоже смеялись в рукава душегреек.

— Но это «подразумевается«…

Еще больше разразились бабы:

— Нешто от «подразумевается» дети родятся? Надо настоящее. А без «настоящего» — кукла, а не отец. Да ведь и такой почитаемый: что же у «почитаемого» может быть «непочтенного». Не надо. Не куклопоклонники.

— Нельзя ВИДЕТЬ…

— Так бы и сказал. ПРИКРЫЛ бы, а — ЕСТЬ. Но у твоей куклы вовсе ничего нет. Знаем, что нет. Подсмотрели. Без всего. А ты, при крымши, все же некоторым и в избранный час, в уединении и сокрытии, отаясьот прочих,— показывал, что вправду у ОТЦА главное ОТЦОВСКОЕ — ЕСТЬ.

* * *

28.VII.1916

А что же ты думаешь, Розанов, — неужели ты думаешь, что студенты должны сидеть все на партах, а в свободное время давать все уроки и от уроков лишнее посылать родителям?..

— Родителям посылать непременно надо. Что же касается до лекций и до уроков…

— И неужели ты думаешь, что им нельзя и пивца выпить?

— Сам я не пил, но Кудрявцев Костя пил. Не знаю. Эта тема из тех, о которых я поутру думаю так, а к вечеру иначе…

— Ну, и насчет девиц…

— Насчет девиц монахи запрещают.

— Ну, а ты сам?

— Я сам тоже запрещаю, но не исполняю. Это, впрочем, и монахи говорят: ты сперва запрети, а потом можешь и не исполнить… Не знаю. Тоже поутру и вечером разно.

— Как же жить, Розанов?

— Дураки этакие. Конечно, под волей Божией…

— Ты не смеешься?

{стр. 195}

— Нисколько. Дело в том, что монашеские уставы произошли и, следовательно, имели основание произойти. Но ведь и девица произошла и тоже, вероятно, не без основания. И в конце концов: Господи! разве не Ты основал виноградную лозу?

— Жить не только очень трудно, но еще труднее, чем трудно. Но вот что, человек: когда ты устанешь с девицею, то все–таки потом помолись Богу. И после виноградной лозы — вспомни о Боге.

Он милосерд. И он знал и знает, что сотворенные им — грешники. Которые же не грешники — тех Он назвал фарисеями. И отрек их.

Господьнаш,— не консисторский, анаш Господь— сказал в прощальной беседе ученикам Своим: «Ныневы уже не ученики Мои, адругиМои». И всю жизнь был с блудницами, с грешниками, с мытарями. А с фарисеями Его не было, и с фарисеями Его и теперь нет.

Возвращаясь к теме, скажу студентам:

— Вы попивайте и с девицами — того. Только не забывайте все–таки родителей. Они стары иждут вас. Вы для них — солнышко. Согрейте их.

(на обороте транспаранта)

* * *

28.VII.1916

Путь у нас с революционерами, м. б. (с погаными революционерами), один, дазакругленияразные. Они хвастуны, я скромен; они шумны, я тих. Они без закруглений: а я не могу ине хочуездить иначе по дорожке, какзакругляяпуть. Под L (угол) нельзя не загнуться поезду и даже телеге. В этом и суть революции, что она все ломает: в сущности, пытается сломать дорогу и, вместо того, сама ломается. «Все буржуазия царствует, ныне как и присно». И у всех начальники, и у самих революционеров (Азеф, Крапоткин). Явно «историческую дорогу» они не сломали, а шибаются лбом о тот угол, который не хотят объехать.

Я же нигде не хочу «через угол перескочить», а преспокойно высматриваю дорогу с закруглением. И оттого что я не только мудр, но и добр: я не желаю, чтобы от революции «даже курицу переехали поперек». Не токмо дворян или кого ПОБОЛЬШЕ. Ни муки, ни болезни я не хочу. Смотрите, жилы: они извиваются. Все мировое вьется, извивается, «прямого» ровно ничего в мире нет. «Прям» один дурак, — и притом не русский, а немецкий, «с наукой».

Тот, как аршин проглотил. Такова и революциишка.

~ ~ ~ ~

Одну революцию я бы уважал и одной республике я бы поклонился. Если бы она, простясь КОЙ С КЕМ, не только как зеницу ока берегла {стр. 196} бы его здоровье, но раз в год устраивала бы церемонию: все БОЛЬШИЕ ЛЮДИ ее в торжественной и скромной церемонии подходят к жилищу Его, — низко кланяются и благодарят за ВЕЛИЧИЕ РОССИИ, которое он сохранил и увеличивал, и берег. Спрашивали бы: НЕ НУЖНО ЛИ ЧЕГО ЕМУ, — и давали бы и коней, и охоту, и золото, и стерлядей из Суры, чудную икру с Урала и соболей из Сибири: ибо мы всем обязаны тебе, СТАРЫЙ ОТЕЦ НАШ. А только уж ты прости нас, что мы зажили по–новому, по–своему.

* * *

29. VII.1916

Египет Нежность

Что ты все призываешь, Розанов, к нежности? Мир темен, но не показывает этого. П. ч. он стыдлив.

П. ч. он все больше и больше погружается в трясину с цивилизацией. И если Адам, «застыдившись», надел «препоясаша из листьев», то теперь человеку пришлось бы закутаться «с макушкой» в простыню. Он весь — один стыд.

И скрывает. Лучше скрывает. Ах, «лучшее» давно ушло «в сокровения». От этого–то мы и основали свои «тайны».

Таинства.

Таинства для Озириса.

И таинства — для Изиды.

Мир заглох. Показал наружу одни гадости. Банки, газеты.

Но что он именно любит и что истинно хорошо — унес все в ночь.

И вот, в ночи — он истинен. Тогда он любит хорошее. И любит любовь свою. И не стыдится быть нежным.

Мы же, которые жили «пока», — и на нас не смотрел никто: когда мы были как Адам в раю и вся наша цивилизация есть «Адам в раю», — мы так и жили, как вы теперь — ночью.

И ласкались, и нежились, как вы ночью.

И подносили пальчик к подбородку друг друга.

И обнимались.

Открыто. Ясно. Как мотыльки в воздухе.

………………………………………

………………………………………

Только более глубокое и страшное — мы уже и тогда это боялись показать.

И унесли в тайны.

Таинства.

Оставив наружу одни символы:

Цветок.

Палец.

{стр. 197}

Но эти символы — ты найдешь у нас везде. П. ч. они обнимают весь мир. Как обнимает мир и соответственное им. На барках:

в солнце:

ребенок

сосет

палец

больше же всего — в Изиде:

голова из вульвы

сосет палец.

Но утешься. Мир воистину нежен. Он не похолодел еще, но спрятался.

И у вас, поздние шалуны и мальчишечки, есть вся прелесть шалящих детей: но она вся унесена в ночь.

Ночью вы бываете прекрасны, как греки, — прекраснее сухопарых римлян; и иногда, и в лучших случаях в вас просыпается подлинный Египет.

Египет — запахи — обоняние.

* * *

29. VII.1916

Ах, эти розы, эти розы — они хорошо пахнут.

Но не одни розы — и левкои.

И резеда.

И горошек.

Он называется — «душистый горошек».

— Что ты заботишься, Розанов, чтобы люди больше обоняли? Они достаточно обоняют. И чистое, и нечистое.

И солнце, и собаку.

Весь мир связан обоняниями, и без обоняния он рассыпался бы.

Нет вещи, которая бы не воняла. И это суть ее.

— Пахнет еврей. Пахнет русский. Одни французы ничем не пахнут, и от этого их отверг Б. П. ч., что без запаха, того не нужно Б.

— Разве ты не слыхал, что сказано: Бог обоняеттуки жертв.

«Туки» — это что–то самое гадкое в животном. «Сальная железа» около почек. Вонь непотребная. И она нужна Б. И сказано — «обоняет».

Весь мир обоняет. И нет запаха, который бы не обонялся. И что «донельзя противно одному», то: «нет ничего сладостнее — другому».

Вот отчего люди бегают, странствуют. Зачем им даны ноги. Ибо каждый запах ищет своего носа. И посмотри, какие носы у людей. «Человек без носа» — страшилище. С носом — блистательное великолепие. Если бы Агамемнон или Наполеон был без носа — за ним бы никто не пошел. И Наль не любил бы свою Дамаянти, а Дамаянти не любила бы своего Наля.

По запаху люди узнают эссенциальности вещей. И тряпки, и добродетели.

{стр. 198}

Всякий добродетелен в меру того, насколько он пахнет. И что воистину добродетельно, до святости — то благоухает.

И в поздних церквах ваших люди будут входить в церковь: «она особенно хорошо благоухает». Ибо в ней много и хорошего мира. И о мощах: «Какое благоухание!»

Но истинная тайная вещь: что Солнце — пахнет.

Лучи его тайно звенят и разносят частицы пахучести по вселенной. И это не оно светит, а светятся его частицы.

Каждая собою и одна.

И запах несется, а оно не умаляется.

И «Его» — капля в море. Солнце — капля в небе, а мир — комната вся пахнет и

И не печалься ты, что мир останется без веры. Он не останется без веры. П. ч. есть одна великая вещь: НОС.

* * *

30.VII.1916

Я не виню своих милых друзей (которые в самом деле друзья и которые в самом деле милы). Они сказали мне «то́ впечатление», какое «получили». И у них была та же самая «природа», за которую воюю я. «Природа» тоже чувствует впечатления. И она сказала мне: «Нет».

Но ведь я со своим самоутверждением, и говорю: «Расту». Дело в том, что «впечатления» все–таки не могут вырвать «с корнем». Что делать. Подумаем о впечатлении.

Я сам чувствую, что в «Оп. л.» есть что–то наркотическое. Что их нельзя читать много. Становится удушливо. «Читателю душно». И оттого что он «хочет сам жить».

Это хорошо. П. ч. читателю, конечно, надо «самому жить». Читатель, в сущности, выше писателя. Уже потому, что их так много, а я один.

Отчего происходит эта удушливость? Читатель, я чувствую, чувствует себя «задушенным», «захваченным»: ибо ведь в каждый момент написания отрывка сам автор был «задушен» и «захвачен» этим своим «мгновением». Сумма таких «задушенностей» автора и передается читателю. Который, м. б., «окончательно задушен».

Тайна, как я сказал, что «сочинения мои замешаны на семени».

Это глубокая и истинная правда. В каждый отрывок вошла концентрация моей души. Не то, что душа «пролетела» и «сказала», а «сгустилась» и упала «каплей». И капли эти густые, смолистые, в которых «вязнешь», как муха, попавшая на «клей из вишневого дерева».

И все это слишком густо, и все это слишком вязко и неудобно для читателя. Это я сам чувствую.

{стр. 199}

Пью за здравие Мери — хорошо, п. ч. никого ке связывает. «Пушкин выпил» и читателю «легко». Но когда я пишу «ненавижу социалистишек» с этим напряжением души, точно вся жизнь (суть семени) ушла в это «ненавижу», то читатель более не свободен и ему остается или дать мне по морде, илив самом деле возненавидеть социалистишек. Но «возненавидеть» он не может или не хочет. Да и в самом деле, что же ему «жить по Розанову», «думать по Розанову». Это слишком, — и по правде, этого я не хотел и не хочу.

Дело в том, что капли–то мои «капают сами собой» и муху не зовут. А между тем «муха налетела и завязла». Нечто страшное тут действительно заключается в том, что душа моя страшно сгущена, что «точно я жил всю жизнь для того, чтобы сказатьэто слово» (отрывок). И мне–то легко. Дерево растет и после того, как с нее «скапнуло». А мухе куда деваться? И нездоровье своих соч. я сам чувствую.

Но что же делать?

А ничего не делать.

Вишня пусть капает. А мухи — пусть вдыхают, а не «садятся на клей».

Кто же купается в семени. Семя вдыхают.

Пр—ция ужас, совокупление — всегда светло. Вокруг него образуется семья, растут дети. Песни. Быт. И больше всего этого — религия. Мать ведет в церковь детей своих.

* * *

3.VIII. 1916

Тема очень простая: христианство должно раздвинуться для вмещения в себя фалла (in st. erect.).

Если не раздвинется и не вместит, — конкретно, если под пологом, в закрытии и вечной ни для кого (ни для единого человека) невидимости не поставит статую «человекоподобного», но непременно с поднятым, напряженным до последней напруженности органом, вот–вот в момент перед извержением всеорошающего, всеоплодотворяющего семени, в свои святилища, в свои святости, с воспеванием перед этою «Закрытою Тайною» (под пологом) молитв и возжжением перед нею свеч и лампад, — то оно погибнет (да уже и гибнет), засохнув в формализме, деланности, риторике и проч., и проч. И не спасут его ни папы, ни Вильгельм, переодетый пробстом и читающий проповедь, ни наш Св. Синод и ни сто «мистических сект». Вообще дело должно быть прямо: ДАЙ НАМ ОПЯТЬ ОТЦА. Ибо без ОТЦА деточкам остается подохнуть, и они подохнут.

Мир умирает, несомненно. Одни жиды не мрут и потому, что они держатся за ОТЦА. И нам пора одуматься и вернуться.

Возврат выразится во всеобщем смягчении, унежении. Ведь ОН — БАТЮШКА родитель неги на земле. Он нежный и нежит. Он СА{стр. 200}МЫЙ СТАРЫЙ, но и вместе ОН САМЫЙ ЮНЫЙ. Ребеночек. Еще 13 лет. Но уже «он», «Он» (есть семя). Он благословляет. Он ласкает. Прощает все грехи. Он любит честных жен, но не бежит и проституточки. Не осуждает, милостив. Не инквизитор. И за собою ведет он утро, и Он дает человекам священную ночь. Все он. Роса — от него. Звезды мерцают от него. «Все так красиво» на земле от него. И от него же «Небо вечно обнимает Землю».

Как Он прекрасен. О, это прекраснейшее обрезание — прекраснейшее дело рук человеческих, воистину «знамя Завета».

Он будет красив. Женщины побегут к нему (как не побежать), и мужчины скажут о себе: «Пойте же нам гимны».

И будут петь гимны юношам, п. ч. они «могут». И будут петь прощальные гимны старцам, «п. ч. они уже не могут». С вечным воспоминанием и благодарностью за то, что «однако они могли».

Тогда сирень будет цвести только белыми цветами. Крапивы не будет.

* * *

3.VIII.1916

Беременейте. Не стесняйтесь имени проституток. Кокетничайте, завлекайте. Зовите, зовите мужчин, — ведь они почти отродье, ведь они почти импотенты. Ваше дело — взять от них семя и вырастить племя. Племя гигантов.

Вы спасете род человеческий, если станете проститутками, ибо «сложение времен» таково, что от проституток никто не отказывается. Будьте кокотками, примите «зрак презрения» на себя: и извлеките из отродья единственно ценное, что оно имеет — семя. И вырастите племя новое, племя гигантов.

Господь вас оправдает. И история скажет: «Вот кто были ВЕЛИКИЕ».

«Ибо они украсили землю новым человечеством».

Новое человечество, новое человечество. Оно родится от вас. Крадьте единственное, что есть в наше время — СЕМЯ. И убегая в темноту и тайну — рождайте гигантов.

* * *

3.VIII.1916

Берегите, берегите семя мужское. Мужчины дураки и сами не умеют беречь его. Девушки, женщины — вы должны «елико возможно» и всеми способами, не щадя ничего, не останавливаясь ни перед чем, сберечь семя каждого поколения.

И вырастить из него чудных детей.

Женщина есть преемница и растительница мужского семени. И только. Стоп. Точка. И молчание.

Это гора перед упором ваших плеч, женщины. Прорвите эту гору, столкните ее в «соленое море» («Соленое море» Ханаана).

{стр. 201}

В каждом вашем поколении соберите все мужское семя, — до ниточки, — не выпустите, ничего не пропустите, — и вырастите из него детей.

Это ваше есть единственное дело на земле. Но здесь вы за каждую ниточку ответите перед Богом. Каждый «упавший сноп» и «затерявшееся зерно» — ваша ответственность.

Мудрым, осторожным взглядом следите за мужчинами. «Провожайте их глазами» (солдаты офицеров на смотру). И когда он «готов» — вы уже должны быть готовы.

Любовницами, женами, проститутками — все равно: принимайте семя и принимайте.

Любите. Нежьте мужчин (пусть они болваны). Хитрите около них. И схватив сокровище — убегайте с ним в пустыню.

О, девушки, — которых я бесценно люблю: — посмотрите на мир, как на пустыню и сделайте свое дело.

Без этого вашего долга все погибнет.

* * *

5.VIII.1916

…о, поведите меня, коровы, сперва русские и потом египетские, и научите меня мудрости страны первой, страны древней, страны священной…

Как вы священствовали там в любви и поэзии, в родах и играх…

…ибо вас не заметили иначе, «как во сне фараона» ни священники, ни ученые.

…а потому ни священники, ни ученые не могут научить Египту, о коем прошептала нам древность, что вы были там жрецами над жрецами и вели в первом ряду бал цивилизации.

* * *

5. VIII. 1916

Может ли быть прощалыга основателем церковной реформации? Это на всякий случай вопрос, а в частности по тому поводу, что касательно религ. — филос. собраний радикалы со стороны подсмеивались: «З. Н. конфетки из кармана кушает и о реформе церкви помышляет».

Ответ:

— Да. Если бы религия и церковь состояли из одной добродетели, напр., из одного сурового воздержания, от конфет «и также от прочего», тогда… но только ТОГДА было бы невозможно помышлять о «религиозной реформе», съедая одновременно конфеты, «а также и ПРОЧАЯ».

Но ведь нельзя же отрицать, что при венчании, которое есть РЕЛИГИОЗНЫЙ ПРАЗДНИК, кушают конфеты и орехи.

Нельзя отрицать, что в церкви благословляются «вино и елей» и, кажется, 6–го августа — яблоки (на юге д. б. Виноград).

{стр. 202}

Но берем общее вопрос:

— Да. Если суть религии заключается в ХОРОШЕМ ПОВЕДЕНИИ, то лишь с хорошим поведением можно помышлять «о лучшем завтрашнем дне».

Но ведь все и яростно отрицают, чтобы религия была только ПОВЕДЕНИЕ. «Как БЕДНО», — и боясь этого укора, сами же христиане кричат, что христианство есть И МЕТАФИЗИКА.

Ну, а если И МЕТАФИЗИКА, то отчего же тут не реформировать ПРОЩАЛЫГЕ. Новый Платон, проповедуя, как и древний, что «я хорошо философствую только тогда, когда бываю В КУРАЖЕ» (приблизительно, — у Платона «в безумии»), может тоже заплетающимся сказать:

«Хотя я менее вас всех добродетелен, — но не горжусь этим и скорблю об этом: но, братия, воспользуйтесь тем, что я далеко и хорошо вижу…»

Ну, и дальше «пункты», и ось реформы готова.

Раз он покажет «и ДОБРОДЕТЕЛЬНЫМ», другие добродетельные в следующем поколении произведут перемены, необходимости и неизбежности которой они сами не могли заметить, и вся их традиция («добродетельная») тоже никогда не могла заметить.

Еще заметка, о которой я не так уже уверен: правильно ли, что идею реформы соединяют с ломкой и как с предварением этой ломки с враждою. Григорий Гильдебрандт враждовал с императорами — и с духовенством (женатым) он тоже враждовал. Но в общем он произвел глубокую реформу церкви,не разломив вовсе церкви на части.

Не ошибаемся ли мы, что прототипом реформы и реформации ставим Лютера? Повторить Лютера вообще ли в христианстве или в церкви, напр., в восточной было бы явным бедствием, горем, катастрофою. Это было быеще падением христианства. Т. к. лютеранство сравнительно с католичеством есть, конечно,ступень ниже, есть момент разложения христианства и нимало не момент чего–либо созидания в христианстве. Лютер сам был великой правды человек, — но дело его в истории было жалкое и — увы — презренное.

Это переход от «героического» к «мещанскому», если такие термины допустить в приложение к церкви. После Меланхтона и Лютера лютеранство уже ничего не имеет, кроме замечательных профессоров. И в ней погас главный свет и источник всякой религии: СВЯТОЙ ЧЕЛОВЕК.

Возвращаясь к теме скажу, что нужна не ломка, а ДОПОЛНЕНИЕ. Нужно не обеднение, а ОБОГАЩЕНИЕ. Сказать бы обрядом, то я бы выговорил: «Нужно еще больше ОБРЯДОВ».

Религия тускла, «в уголке» (жизни) стоит. Я бы по–православному завопиял: зажигайте толще пуки свечей, прибавляйте лампад, гасите электричество в храмах (холодный, безжизненный свет), увеличивайте праздники, — давайте 1/2 недели праздников, чтобы работать (и особенно учиться) не более 4 дней в неделю.

Но в основе исодержаниии,конечно, я бы говорил несколько о другом. Это для примера.

{стр. 203}

* * *

6 .VIII.1916

Есть в мире какое–то недоразумение, которое, м. б., неясно и самому Б. В сотворении его «что–то такое произошло», что было неожиданно и для Б. И отсюда, собственно, иррационализм, мистика и неясность. Мир — гармоничен, и это — «конечно». Мудр, благ и красота — и это Божие. «Но хищные питаются травоядными» — и это уж не Божие. Сова пожирает зайчонка — тут нет Бога. Бога гармонии и добра.

Что такое произошло — этого от начала мира никто не знает, и этого не знает ине понимаетСам Бог. Бороться или победить — это тоже бессилен Сам Бог. Так я хочу родить «мальчика», красивого и мудрого: а рождается о 6 пальцах, с придурью и непредвиденными проказами. Так «она» испугалась чего–то в зачатии или в беременности и родила «не такого».

* * *

7.VIII.1916

Главная добродетель Ветхого Завета — совокупление. Не «размножение», не «распложение» — это уже дело Евы, и ее Бог награждает беременностью, родами, детьми, если она радостно, охотно и особенно без какого–либо сопротивления (преступного) приняла… «Его» и семя его. Но главному, Адаму, Первенцу Своему в сотворении человека Бог дал одну, крепкую, неколебимую заповедь — совокупиться, совокупляться, еще совокупиться и вечно совокупляться, — до старости самой глубокой, — от юности самой ранней. К Аврааму в сто лет пришел, — и плодом посещения Божия было, что он совокупился. В Ветхом Завете как Бог посещает — результатом совокупление; как Бог милостив — последствия учащение совокуплений (показатель — плодородие); как дают мужу «еще служанку в совокупление», так бесплодные дотоле жены награждаются Богом желаемою ими (женами) беременностью. Это до того явно, это до того не имеет нигде отмены себе — что никакого спора здесь и никакого сомнения об этом невозможно. И единственным только ограничивается совокупление: это внутреннею чертою его самого, совокупления мужского, — именно страстью, силою, огнем. Который — подумать можно, и существует только милостью этих совокуплений, а без них как бы засыхает, испепеливается, становится пылью и вот–вот разлетелся бы. Точно льющееся семя мужское, брызгающее, скачущее, как козленочек, на Суламифь, и вот Суламифи людские влагою и липкостью своею скрепляют Бога, сцепляют Его, увеличивают Его кровообращение, дают Ему силу дышать. Как бы Бог есть Космический Цветок, цветущий цветом всех остальных в мироздании цветов — и вот это и есть не только главная, но и единственная связь Бога с миром, что твари должны совокупляться.

В Библии неверно переведены слова: «плодитесь, множитесь, наполните землю»: три тавтологии, и неужели Бог так плохо знал грамматику и так плохо написал Свою главную книгу? Нет, Он сказал:

{стр. 204}

Совокупляйтесь (Вы).

Множьтесь (Аз вам даю).

Наполните землю (общее Мое с человеком дело).

Вот заповедь, — как она читается, как она есть, — да и не от Бога (Елогим, неединственное число), а от Богов, где Он поглотил ее как муж поглощает жену в совокуплении. «Ева» от Адама и «Шехина» от Елоах. А они два — Елогимв совокуплении. Суть–то дела в том, что как человек не имеет силы быть в вечном семеизлиянии: так Самое Бытие Божие и заключается в вечном и непрерывном миллионы лет ни на секунды не останавливающемся семеизлиянии, и «радость Бога» есть инашаже радость семеизлияния, но нам вялое совокупление есть уже небытие, горе, «мука тому, Кому совокупление»: и вот назначены святые субботы ему, т. е. возможное по силам человека разрешение для возможного даже сверх сил бы человека напряжения в священный день (для чего в пятницу они едят щуку, по наблюдению Талмуда, — подымающую мужскую силу).

Роды, дети, беременность — тоже от Бога и есть награда Божия за совокупление, которое само и единственно в акте и излиянии семени, в страсти и огне, в похоти и желании нужны Богу, радуют Бога, успокоют Бога, удовлетворяют Бога, питают Бога, и просто хочется и нудится сказать по томительной просьбе Бога Адаму, Аврааму, Иакову и всем — поддерживают самое бытие Божие, дающаяся раз в трои суток, а у Бога она вечно. Однако вот эта–то радость Божия таинственным кругообращением зависит от наших совокупительных радостей, и потому они одни у нас и потребованы с Адама и до сего дня. Но это уже заключает в себе полный круг совокупительной религии, где в промежутках между небом и человеком цветы цветут, пчела кладет яйца и бык оплодотворяет коров. Все в единстве, и Бог Един, и мир един.

Но это не «натуралистическая религия», а самая подлинная, о которой с Адама и Авраама и через Моисея сказано СловоМудрость.

Это слово все разлагается в модификации:

Множьтесь — теките семенем и родами и затопите ими мир.

* * *

7.VIII.1916

Из революционеров только немногие начинают соображать, в каком situation они находятся. И при этом об этом не соображают даже такие люди, как Плеханов, Крапоткин, Лопатин. Что не «Азеф ужасен», а что самая революция уселась в кресло азефовщины. А если уж совсем далеко бросать глаз, то окажется, ужасная вещь, что в некую историческую азефовщину вводили нас постепенно все корифеи, что тут и Л. Т., и Вл. С., и Герц., и все шестидесятники, и наш гениальный Николай Васильевич.

Уперлись определенно и стойко войти в нее одни славянофилы, — ну и раньше лица чекана Карамзина. Но вообще немногие, очень немногие.

{стр. 205}

Масса же грянулась в азефовщину. Как? Почему? «Что случилось»?

Да очень просто. «Азефовщиной» можно назвать всякое приглашение воевать в битве, о проигрыше которой никто не сомневается.

Вот и сели. И Плеханов, и Крапоткин. «Вы также Азефы с большим самолюбием». В то время как маленький Азеф чистосердечно сознался себе во всем и начал откровенно предавать, вы все не говорите вслух, что думаете, и продолжаете прикровенно предавать революционеров «на съеденье». За ту «высокую роль», какую играете в революции.

Ах, генералом каждому хочется побыть. Генералом в клубе. Генералом на именинах. Генералом в видном журнале и, наконец, генералом во «всероссийской революции». И вот вся роль и весь аппетит Герценов и Крапоткиных.

Это — гиблое место русской истории. Дело в том, что неумные гении от Гоголя до Толстого завели не «поклонников своих» одних, а всю Россию, в гиблое, болотное место, в трясину. Но заведя так далеко, как же им сказать: «Ошиблись».

И они еще делают «личико». Вот уже 30 лет стоит в печати: «Не разочаровывайте!! — Дайте иллюзию. Если мы и гибнем, то со счастьем мечты».

Да тут положена вся литература. Ни больше ни меньше как вся литература. «Конечно, после Гоголя никому не стыдно». И всякая вошь тоже продолжала отрицать Россию.

Между тем столкнуть и изничтожить такие три махины, как

Царь

Духовенство

Войско

— из коих из всех только Григорий Петров да офицер Ашенбреннер перебежал к революционерам, — конечно, невозможно.

Ну, я допускаю, что тут много недостатков. Да они, конечно, и есть, суть. Ну, льдина, ну, нехорошо. Очень. И вот на «ледяное море» верст в 300 шириною мчится «полный искусства и науки», «техники и приспособлений» «Титаник». На «Титанике» — бал. «Тронул» льдину. Льдина даже не почувствовала. Она даже не дохнула. А уже через 15 минут «бал кончился», и «Титаник» тонул.

Революционерам, «полным мечты», не придет на ум даже такая эмпирическая действительность, что они только и делают, что

бегают,

скрываются

и

их ловят,

но — щадят.

Какая же это «борьба»? Это сволочь. Никакой борьбы нет, а есть стеснение раздавить вошь. «Она такая маленькая» и тоже «Божие творение». «Простите, что она кусалась, и дайте амнистию». «Простите эмигрантов». Там–то перехватали. «Судите их милостивее». Да что за {стр. 206} сволочь у порога. Революция именно стоит сволочью у порога и все время лижет руки «палача–правительства», чтобы оно не размахнулось дать пощечину сволочи, а снизошло бы, дало поцеловать ручку и вместо виселицы изменникам (ибо ведь кажется довольно явно, что всякий революционер есть изменник) — сослало «на Кару», а то «и меньше».

«Ваше превосходительство, — не больно секите», — эта мольба составляет всю историю русской оппозиции.

Дело в том и суть неодолимости заключается в том, что такой колосс, как

ГОРОДОВОЙ,

сей истинный и единственный демократ века презренного, «защита сирот и голодных» на улице и абсолютно необходимый и неизбежный на каждой улице, смотрит даже на «Николая Васильевича» как на «Николашку», и при удобном случае его «тащит» и «не пущает».

— Ты хоть и гений. А нужды спрочь тебя выше.

Этот колосс не читает газет и журналов. Он даже безграмотен. Он просто русский человек, серое сердце, не прочь выпить и закусить, — что греха таить, стянет даже цепочку с пьяного (уголовщина, худо), но:

— Если муж убивает жену — хватает за шиворот.

— Если фабрикант не платит рабочим, предлагает уплатить.

— Проститутке напоминает, чтобы сходила к врачу.

Он друг народа. Но Марат есть Марат — тот хвастун: но единственный ami du peuple и есть городовой. Который даже не смутится «Мертвыми душами», определив:

— Это выдумал наш больной с такой–то улицы, к которому я уже посылал городового врача. Много с этим Гоголем хлопот. Замаялся.

Городовой до того занят, что ему даже учиться грамоте некогда. «Хлопот полон рот». Но хлопоты все абсолютно безотлагательны, и если «не исполнить», то в тот же миг — именномиг, это —самое главное— получится чье–то где–то страдание. Страдание «вот вэтом дому» или страдание у «этого человека».

Тут будешь «ледяной глыбой», не видящей, не слышащей, не читающей Гоголя, презирающей Герцена: потому что все ушло на «безотлагательные мелочи».

И вот вся Россия, все 170 000 000 людей ушли и копошатся в «безотлагательных мелочах». Как же вы это одолеете революцией, которая в первом же шаге своем есть задержка этих «безотлагательных мелочей», — следовательно, «стоп» человеку, который идет обедать, «стоп» усталому, который идет спать, «стоп» любви, которая только что началась, «стоп» в получке жалованья, в плате, в работе, во всем. Ведь «революция в серьезном смысле» была бы «внутренняя война», вроде (и хуже даже) — «Алой и Белой розы» или «Столетней». Но это возможно и выносимо было при прежнем редком населении и когда все люди жили на «подножном корму», всякая лошадь «щипала траву под ногами». Но «100–летняя война», когда все нужно «купить на базаре», а во время {стр. 207} революции «все базары закрыты» — конечно, невозможно. Революции, и с выгоном правительств, были возможны в Париже, Берлине и Вене, но ведь явно же это были не «революции» в собственном смысле, а какие–то «красные дни» революционных движений, — именно «дни», «удачи», «случаи»: «миллион положен на карту — и карта бита». Совершенно явно, что это не история, а «клубные происшествия». И вот наши несчастные эмигранты в Париже все еще ждут «благоприятного клубного события».

«Патриотические заверения» революционеров 1914 г. были — чему так многие у нас восторгались, — были выходом их из отчаянного положения, из коего, казалось, выхода никакого не было, — и серьезным революционерам бесспорно мерещилась по ночам судьба быть «перевешанными доодного» (это ведь немного, ибо и всего–то их человек 700 «активных», т. е. сколько «падает» в крошечной битве), — и судьба вести партию сознательно и всю к виселице (вполне заслуженной, ибо они все изменники). Это и есть азефовщина. В «место» которой попали и Вера Фигнер, и Плеханов, и Крапоткин, и Екатерина Брешковская.

«Ледяного моря» не одолеешь. И потому, что оно состоит из «безотлагательных нужд» 170 000 000 людей. Против которых борется 700 или 7000, или 70 000, или 7 000 000 человек. Но даже 7 000 000–я революция будет раздавлена изаслуженно раздавлена170 000 000–ю жизнью. «Раздавлено будет» — если «все Поволжье восстанет», взбунтуется «весь Дон», «весь Днепр». Для РОССИИ все это пустяки.

* * *

7. VIII.1916

Теперь, когда открылась ужасная война, совершенно явно, что революция есть не только культурное предательство, а что она есть политическая измена в интересах определенного правительства, что Плеханов, Крапоткин, Вера Фигнер и Екатерина Брешковская («бабушка») сидят рядом с Сухомлиновым и с Мясоедовым, что фальшивый игрок и по сю пору еще продолжает «играть роль», говорит лишь о том, что Кречинские по самый гроб жизни «играют роль». Ибо что же делать человеку, в натуре которого только и лежит «роль», а не простота, не жизнь, не дело. Но затруднение и мука есть. «Скучно бедному человечеству», и это можно сказать о всех 170 000 000 «труждающихся и скучающих». «Праздник нам не в праздник», и этим сказано все.

Дело не в революции, а в переменетона цивилизации. Если хотите, для Европы это идет вопрос о колебании культур. Дело в том, что «ледяная–то глыба», текущая века, занесена в Атлантический океан Гудзоновым холодным течением, а сам–то по себе Атлантический океан тепел, — и даже в нем есть почти горячий, благотворящий Гольфштрем.

«Титаник» мог бы и не погибнуть».

Вопрос, конечно, в том, что потеряна религия Отца, — крови, родства, густых отроческих браков, любви, нежности, и именно личной, {стр. 208} «вотв этом местенежности», — «унас», а — не «вдали». А революция все считает «через 100 лет» и «у нашихпотомков». Но Бог с нею.

Нужен поворот к египетским коровам. Этим сказано все.

Нужен нам — хлев. А, это другое. «Не чисто, датепло». Суть почти вовсемирном холоде,которого кто же не чувствует. Нужно скарабея, «навозного жучка», которому так непонятно поклонялись египтяне как Высшему Богу. Египетская цивилизация была положительно абсолютною. Нужен… И Им опять… согреемся.

Вот Кого они называли «Всемирным Солнцем». И поклонились ему. Поместив и в солнце — Скарабея. Конечно, они поклонялись не Скарабею как Солнцу, а Солнцу как Скарабею. Навозный жук был для них вечнее, абсолютнее солнца. Навозный жук — абсолют. Выше его вообще ничего нет.

И потому, что в нем искра жизни. Первая, самая крошечная. Но от которой «через миллион лет» запылала Вселенная.

* * *

10.VIII.1916

Совершенно так, как напустив нефти в Волгу, допустив сети с мелкими дырочками и допустив невода, которые захватывают течение реки от одного берега до другого, русское «официальное и на службе правительство» погубило и истребило рыбу в Волге, и, говорят, стерляди даже в Суре нет (знаменитая «сурская стерлядь»), погубило весь этот чудный, благодатный дар Божий народу русскому, за какие–то взятки промышленников, за какие–то гроши в карман, — а теперь, говорят, и «вся рыба» от Царицына до Астрахани в руках евреев предпринимателей и скупщиков, и русскому народу остался уже один кукиш, — так точно своекорыстием, бестолковостью и упрямством отцов духовных, а в сущности, вотчимов православных погублено то «благословение браку», какое было дано браку еще до Василия Великого и Златоуста. Оно ввело скаредность (в дозволении), бестолковщину, неверное считание степеней родства — ввело всяческую ерунду, — «невенчание в пост» (противИ. Христа: «ради гостей чертога брачногоотменяется пост», т. е. «брачущиесяне постятся», а не то, чтобы «в пост не венчать»). Оно знало только в браке одно — одно и всегда одно — чванство.

И кого ради Сам Бог указывает:

из рук духовенства недостойного изъять брак.

* * *

10.VIII.1916

Дивная красота церковного богослужения — дивная и исключительная, — дивная по глубине, и всесторонности своей, такая закругленная, такая законченная, и весь «Устав церковный» — «Круг церковной жизни» с его «Триодями», «цветной» (Пасха) и «постной», — все эти настоящие «жемчуга и алмазы православия», непререкаемые {стр. 209} и очевидные, коим по красоте едва равняются «блудницы египетские» и «финикиянки, отдающиеся морякам», все эти «яхонты», и «смолы», и «янтари», выкаченные из глубин океана на наш бездарный материк, — вот

ОНИ

ОДНИ ОНИ

и спасают все. Да еще тихие святые по лесам. А «управление» церковью — это просто одна ерунда.

* * *

11.VIII.1916

«Чиновник все губит».

Да. Но это одна 1/2 истины. Всем давно известная. Есть другая половина той же истины, никому не известная:

«Чиновник все и поправляет».

Гадость. Проворовались. Кто именно украл — неизвестно. В воздухе висит бунт. «Не могу более молчать, окончательно».

Бунт и был бы. Но пришел чиновник. Худенький, ледащий, с орденами и с одной звездой. При нем столоначальники.

Чиновник что–то поплевал. Что–то написал. Кому–то шепнул. На кого–то закричал.

Взял салфетку и стал завтракать.

Оступенелый, взбешенный народ смотрит:

— Ты чего смотришь, подавай суп.

— Ты чего глядишь, подавай жаркое.

И вот такова привязанность к подробностям, что действительно один подал ему жаркое, а другой суп.

Толпа, видя, что чиновник так спокоен, начала тоже успокаиваться и просто глядеть, как он ест.

Потом, когда пришла ночь, все пошли спать. Разумеется, с женами. Бунта никакого не вышло.

Что же такое это «поплевание» чиновника и что именно он «написал».

Он написал, что некоторые урядники нехорошо поступают и их надо сменить. Другие поступают отлично и их надо наградить. Народ волнуется. Но народ всегда волнуется, и на это не надо обращать особенного внимания. Недовольных много. Но и Бог создал землю не для одного удовольствия. Прочитав такое основательное богословие, «ТАМ ГДЕ ТО» решили: у нас этот чиновник умный, и ему надо дать вторую звезду.

* * *

11.VIII.1916

Я думаю, что никакому решительно человеку не может прийти на ум, глядя на наших пузанов, чтобы они были продолжателями, наследниками и преемниками: «Взгляните на птиц небесных, которые не сеют {стр. 210} и не жнут, и Отец Небесный питает их». «Взгляните на полевые лилии: истинно говорю вам, что и Соломон в славе своей не был так прекрасно одет, как они…» Потому что пузаны едят кашу и толокно, одеваются в позументы и сплетничают в консистории за бракоразводным столом…

Вообще неужели непонятно, и непонятно с первого же взгляда, что церковь католическая есть именно церковь испано–французско–итальянская, что церковь греческая есть церковь константинопольско–афонская и церковь русская есть церковь киевско–суздальско–московско–петербургская, как церковь лютеранская есть берлинско–геттингенская, и что напрасны и безумны попытки связать их, т. е. связать вообще все христианство теперешнее с саронскими же лилиями Ветхого Завета, с Суламифью и Руфью его же или с тайною Христа — Магдалины — Девы Матери — Иуды — Евангелия. Что «тайны Востока» никак не уложились в «секреты Запада». И что мы не то чтобы падаем «на два колена», а лежим плашмя и не опираемся ни на одно колено.

«Христианская история» есть самостоятельное европейское явление, лишь «еще» связывающее себя и с Евангелием, и с Ветхим Заветом. Как тщетно стал бы учитель латинского языка уверять, что он «продолжает римлян», ибо «занимается с учениками Цицероном».

Единственные глухие, — глухие и слепые, и бесноватые — продолжатели Библии, это, конечно, «сарацыны», «агаряне», потомкипрямыеАгари и Измаила, т. е.сынаАвраама и еголюбовницыАгари. Вотктопринял и удерживает, хотя и бесновато (войны), Ветхий Завет. И еще — жидки из Вильно, жидки всесветные, но тоже отнюдь не «обрусевшие» Грузенберг и Переферкович. Это просто плохие русские и плохие жиды.

Что же такое «христианство Европы», что такое «Европа христианская»? Недоразумение и отчасти пустое место.

И земля трясется. Подземные гулы слышны. И неужели заглушат их тихие шаги Новоселова и Щербова, которые так счастливы оба: один — что не женат, и другой — что схоронил жену свою. И что оба они вспоминают Серафима Саровского и в пост не едят даже рыбы.

* * *

11.VIII.1916

Случай с дочерями Лота, — который с такою жадностью повторили («воспользовались», «обрадовались»)всекорифеивсегоевропейского художества, — как они же «обрадовались» Данае с быком и радуются всякому «сюжетцу» на эту тему, — действительно поразителен и исключителен и не дает ни малейшего повода к европейскому живописанию. Как–то давно, бродя глазами по Талмуду, я наткнулся на поразившее меня место. У них в каких–то случаях и в какие–то дни года и месяца читаются сплошь первые главы Библиисемейно,— т. е. и при сыновьях, и при дочерях, подрастающих и взрослых. И вот в Талмуде поставлен вопрос об отдельных местах: «надо ли читать» или «надо пропустить». И вот дойдя до Лота и его дочерей, поставлен этот же {стр. 211} вопрос. И отцы Талмуда ответили: «Надо читать вслух». Если это не бормочется, а с расстановкой, то можно вообразить впечатление!Япомню, в Москве умная (даже мудрая) Напалкова (вдова с 2–я сыновьями и одной дочерью) отвергласвятость всей Библии, — энергично и сильно отвергла, — из–за одного этого эпизода Лота и дочерей его. «Разве можно читать Библию? Там Бог знает что написано».

Это был один случай, когда я был поражен. Другой случай у Дернова в брошюре «Брак или разврат». Он там приводит слова великого в учителях христианства, Оригена: «Ужасаюсь, — пишет Ориген, — что хочу сказать: чтодочери Лота были целомудреннее многих из жен».

Я всегда это чувствовал. Т. е. всегда чувствовал, что здесь, как и везде в Библии, нет ни единого слова, которое могло бы соблазнить «единого из малых сих». Сравни с глубоко развратным рассказом у Овидия о Мирре (тоже случай с отцом). В чем же дело, суть.

А в том, что, напр., Мирра желает именно отца, оговаривается няньке и самому отцу, что «никакойдругой, кроме как вот ты» и т. д., — и здесь мы совершенно явно чувствуем извращение, болезнь. Дочери же явно оговорили мотив: «Во всей земле, нам доступной, нет другого, кроме отца, от кого бы ты и я, мы могли иметь дитятю». И послесловие: «Больше они не входили к отцу». Таким образом, они были «приперты к стене». И как всегда в израильском плодородии: прорвали препятствие. Если бы мы так поступали, у нас не было бы старых девок, коих в одной Германии теперь 8 000 000. Таким образом, дочери Лота своим поистине боговдохновенным поступком, полным величия героизма, защитили всех последующих израильтянок от «греха бесплодия» и еще, как никто во всемирной истории, отстояли универсальное право деторождения. Так если быгромко и вслухпоступила Екатерина с рождением Бобринского, она утвердила бы право всех русских вдов на деторождение. Но она, которая ничего не боялась, никого не смущалась, нисколько не стеснялась иметь открытофаворитов, переддеторождением— смутилась. И — утаила его. А был случай спасти в живых миллионы будущих детей.

И вот «нужно читать громко». Нужно не конфузиться, что «свои дочери слышат». Вообще с деторождением, господа, громко: иначе ничего не выйдет, попы будут стучать клюками, и смерть будет победительницей.

* * *

10. VIII.1916

То, что именуется «ф–ческим культом», только и разглядывается вродстве… На самом деле его как «такового» нет, но вот «в родстве» он просвечивает как луч солнечный, несущийся через Вселенную. И он обнимает и связывает миры. И он только один и согревает всю Вселенную.

Во 1–х, лет 10 назад. Матушка замужняя, и дочь матушки же говорит с тревогой, что ее мать «лечится от женской болезни» и, кажется, что «у нее рак». Мы так и решили, что «рак». Через месяц и на немного минут {стр. 212} мы увидали и эту, «с раком». Она была болезненна, умеренно полна, некрасива, ничего интересного. Увидали и забыли.

Через 1 1/2 года спрашиваем молодую матушку, ту же ее дочь, с которою так хорошо познакомились на даче:

— Ну, что Ваша мама? Плоха?!

— Плоха? Нет. Она выздоровела. Болезнь оказалась не рак, а так: опухоль. И она уехала в Иркутск.

— В Иркутск? Из Петербурга?!! В такие годы!!!

— Сестра вышла замуж и с мужем уехала в Иркутск. Он — военный врач. Мамаша СОСКУЧИЛАСЬ и поехала ее проведать.

«Соскучилась«… Но пусть мне передадут хоть об одной девушке–дочери, которая тоже «уехала в Иркутск или в Ташкент» преподавать географию, и вот чтобы тоскующая мать поехала ее проведать, если она, повторяю, девушка…

Совсем иное дело, если дочь угодила себя в «священные блудницы» и стала «брать Мои сосуды и, наполняя их маслом, ставить перед мужскими изображениями», как жалуется Иезекииль: или вот, будучи новобрачной, «предается похоти с мужем» — врачом. Тут для матери нет пространств, лет, и она, как молодая, спешит туда, где дочь «предается блуду».

Ибо ведь в Египте–то венчаний не было. Следовательно, и «новобрачная» просто есть «дочь с любовником». А при других изображения «богов» она просто ласкает и нежит, но не истукана и не «литой кумир», а налившийся кровью мужской ф–лос.

Но — именно нежит. Совсем недавно 42–летняя счастливая замужняя женщина мне проникновенно сказала: «Конечно, разве в разврате, разве в публичных домах и с проститутками возможно то, что в законном браке, и когда я знаю, что муж принадлежит только мне, и он знает, что я имею только его одного как мужчину? Конечно, брак НЕИЗМЕРИМО СЛАДОСТРАСТНЕЕ, ЧУВСТВЕННЕЕ, чем какой бы то ни было разврат на стороне».

Я был рад, что она сказала. Ибо сам я уже много лет об этом догадываюсь.

Конечно, единственно огненный разврат — с женою, с мужем. И, как опять сказала моя собеседница, — впрочем, повторила за мной мои слова: «Наступает забвение. Люди не помнят себя. И Бог знает что делают. То, чего нельзя ни выразить, ни назвать, ни даже намекнуть».

Она:

Да! Да!

И вот вчера. Звоню по телефону. Университетский товарищ и тайный советник. Он прерывает мои слова о деле и радостно кричит в телефон:

— Сегодня дочь меня (год замужем) обрадовала ВНУКОМ.

Ну разве это не ф–ский культ во всех случаях?

Мужчины должны стараться. Мужчины совсем дураки и не знают, в чем именно им нужно стараться. А они–то «осчастливливают человечество речами».

{стр. 213}

* * *

11.VIII.1916

Мне хочется продолжить на минуту и сказать то, что мне так недавно стало приходить на ум. Я раньше думал, что это все «тянет к себе (тестя и тещу) счастье дочери»: но на самом деле буквально тут совершается фаллический культ, и все примыкаетчерез дочьк «служению» именно наслаждениям мужа; точнее — к служению Его силе, Его долгу, его похоти, его мужской страсти. Собственно, самая дочь, как «сторона пассивная», не приходит на ум иначе, как «служащаяся же» Ему. Все примыкает к активной, деятельной стороне. И тут я опять имею слова, а не говорю наобум и «свое». Я умел подобрать эти «крошечки» (чужих выражений) и говорю определенно и прямо.

От этого же в старости, т. е. в возрасте тестя и тещи, развивается содомия, т. е. уже прямое и от себя служение ф–лу. Но обыкновенно и всеобще это происходит через дочерей. «Отдавая замуж», родители хоть и делают вид, что они «пристраивают дочерей», но это дело, и экономика не переходила бы в «эрос выданья замуж», если бы не пробуждалась «эротическая наука Платона», заключающаяся в требовании: «подавай мальчиков», «подавай мужчин». Как и в чистой содомии. О чистой содомии и лесбианстве теперь уже все знают, что она сопровождается большой привязанностью и, главное, большим обожанием, чем к противоположному полу. Платон прямо говорит, что «хочется зажигать лампады и молиться». Между тем тут нет совокупления (педерастия вовсе не есть содомия, а гнусность), а есть единственная и безбрежная, как океан, влюбленность. Однако — влюбленность половая и к одинаковому с собою полу, но толькона другомилина другой. В половых поцелуях, но главное — в бесконечномумилении на другого, восторге к нему, но именно половом, — половом и духовном… «Молятся друг на друга», но любовными, половыми молитвами. И вот тут мы наблюдаем «фаллический культ» во всей своей незатененности, во всей своей неутилитарности (нет детей, нетсвоего полового наслаждения),— есть толькообожание другого:но обожание это приносит обожающему такой восторг, с каким не сравняется никакое совокупление, и этот восторг длится непрерывно все время, пока обожающий находится около обожаемого. Тут ф–ческий культ полон и в полном сиянии. Как бы древность не умирала, как бы Египет никогда не превращался в мумию, как бы Платон еще на наших глазах вел беседы и разъяснял СВЯЩЕННУЮ ТАЙНУ МИРА.

Эта священная тайна мира и есть платоническая любовь: или «видение Озириса — Изиды». Которое доступно в полном виде лишь обладаемым Платоновым Эросом.

{стр. 214}

* * *

12.VIII.1916

Еще и так можно рассматривать все дело. Проститутки суть те девушки, которые, оставляемые с «зрелости» (13–14–15–17 лет) без брака,вырвали себе зерно его, совокупление, не имея силы, таланта, красоты, а главное богатства, — чтобы вырвать и остальное. «Колоса нет, подавай хоть зернышко». «Колос на корню и зреет — это брак», «зернышко» — наша жалкая проституция. Эти девушки вступили в форменное соперничество с браком, с замужеством, с семьею, с замужними женщинами, с женатыми мужчинами, с невестами холостых мужчин. «Наше дешевле — «стоит 3 рубля», — а тут вы отдаете еще жизнь и добродетельное за всю жизнь поведение». «Нам ничего не надо: подавай три рубля,… и убирайся к черту». Конечно, это разбой. Но нельзя не сказать, что это очень хороший и вполне правоспособный разбой в ответ «тихоням», которые устраивали брак.

Только и скажешь:

— Вот тебе и Апостол Павел. Ничего не поделаешь. Проститутки почти что задаром.

* * *

15.VIII.1916

Величие церкви — в ее «общем», в ее «всем». В ее «уставах», требованиях, в ее «строгих очах».

Сегодня стояли у Скорбящей. И свящ., и диакон до того стары, что было страшно, что священные сосуды выпадут у них из рук. Певчие пели хорошо. На хорах лиц не видно, но явно, кроме мужских, — и много женских голосов. И так крепко брали: «Яко до царя всех подымем». Воображаю, как это понимает народ. Но вот что:толькокогда я стою в церкви, я созерцаю всю «Державу», эту неопределенную Русь в стройности ее.

И вот я вспомнил Гервинуса и разные подробности. Вспомнил Тюбингенскую школу и ее усилия.

Пусть эти «усилия» удались, и пусть более чем «удались», — и «головка» христианства вся отпала. Миф. Сказка. Евангелие есть, но «неизвестно, кто его составил».

— Возьмите, подлецы, все подлое свое. И я согласен, что вы все доказали.

И вы все–таки ничего не получите.

Вы можете разрушить только свое глупое протестантство, где несколько диких немцев орут свои псалмы в кирке. Но Православия вы никак не опрокинете.

«Яко до царя», которое и я не понимаю, останется во всем своем неизреченном величии. Останется «Держава», останется «все».

— Какое «все»?

— Такое «все», болван, —как надо жить.Я не спорю, что тут много нелепого, неверного, «против Писания». Не в этом дело Сущность {стр. 215} Православия заключается даже не в Евангельи, даже не в Иисусе Христе, и не в Библии. А она заключается В САМОМ ПРАВОСЛАВИИ, где и слова Евангелия, и Ветхозаветия содержатся тольков мелькании. Только как прекрасные, величественные, вечные афоризмы, — как далекие пирамиды, где–то на горизонте. Египта я не видел, но ЕГИПЕТ ДОЛЖЕН БЫТЬ ДЛЯ МОЕГО СПОКОЙСТВИЯ.

Важность не в Евангелии, а в том, что мы в Него верим. Но оставим это. В чем же суть Православия и отчего оно недосягаемо для тюбингенцев (т. е. ослов)?

Православие «довлеет самому себе». Суть вот в чем. Сперва в Греции, а потом во всей России, «на всем Востоке и у нас», от времен древних и до сих пор трудился длинный сонм старцев:

Они искали правды, искали, искали…

М. б., во многом ошибались. Не в том дело. А в том, что все они имели «строгие очи» и на себя и на все вокруг.

Что они в мире видели какую–то «Державу», скорее созерцаемую, нежели действительную «Державу» тоже где–то на горизонте, вроде Египта.

У них в очах были какие–то «пирамиды», тоже — вещие, лишь духовные.

«Одно царство прошло, другое царство прошло. Надо держаться».

Человек бренен. Хочет удовольствий, слаб. Но как «послабнет», все погибнет. А земле нельзя оставаться пустой. «Без царства нельзя».

И вот старцы, в длинном–то ряде, установили некую «Державу», тоже больше мысленную, чем действительную.

Установили «порядок вещей», буквально как «Бог сотворил мир». Но Бог сотворил мир вещественный, а «старцы» мало–помалу, преемственными усилиями, сотворили «мир духовный».

И принесли его на Русь. И держат. Теперь уже только держат и удерживают. И в этом таинственном «мире духовном», «от старцев идущем», и заключается все. А не в Евангелии и не в Писании.

Дело в том, что «старцы» — то эти глубоко верили в себя, но не в самолюбие свое (об этом не было помысла, — это–то очевидно), а в истину свою, в правду свою: и из них каждый по времени своему был глубоко прав. Они «рекли» (думали — по Писанию), и в голосе была страшная твердость и уверенность, что «это — лучшее» и «спасет людей».

В мире один Спаситель, а в Православии сонмы «спасителей», ибо все старцы в точности думали о вечном спасении, об одном Спасении, только о спасении души и жизни.

И вот пусть наука даже докажет, что эти «старцы во всем ошиблись», что «не в точности по Писанию» и проч. Наука никогда не докажет ни в одном старце никакого легкомыслия, никакого «щелкоперства», кое нетрудно доказать и во всех тюбингенцах, и в «наших» — от Пушкина, Гоголя и включительно до Толстого.

{стр. 216}

Ничем нельзя опровергнуть (ибо этого и не было) страшной серьезности старцев за все время бытия их. Т. е. почти за 2000 лет. Ну, а «2000 лет серьезности» — это чего–нибудь стоит.

2000 лет такой серьезности, где ни один не улыбнулся, ни один не рассмеялся, ни один не скощунетвовал, где не было Боккачио и Вольтера. Не было Боккачио и Вольтера! Ни — разу!! За — СТОЛЬКО ВЕКОВ.

И вот пусть они все ошиблись. «Не так». Даже это, это даже нисколько их не опровергает. Ибо «сомнамбула, говорящая мне торжественно истину», не может опровергнуть ее И САМА, когда проснется, и никто в комнате «из неспящих». Ибо впечатление осталось. Впечатление–то есть: и я испуган, и буду всю жизнь жить по ее серьезным вещаниям, а не по соленому остроумию собравшихся гостей

«ЧТО–ТО СЕРЬЕЗНОЕ ПРОШЛО В МИРЕ».

А… Это…

Серьезное нужное. Чем–то СЕРЬЕЗНЫМ держится мир. Он держится не соленым, не остроумным, не Боккачио и Вольтером, не Тюбингенской школой. Все это пустяки.

Вы видите, что и Тюбингенская школа пустяки, хотя бы она и была доказана. Ибо, когда я умираю, мне нужно не «доказательства», а чтобы кто–нибудь серьезный держал меня за руку.

И моя душа «серьезным–то» в этот миг прилипается к «серьезному» в его душе.

И я, умирая, говорю: «Вот, что мне нужно было всю жизнь, но чего я не видел».

Вот и «мощи» объясняются. Русский народ бережет и ходит поклоняться, ходит приложиться и поцеловать останки этих исключительных людей, видевших где–то «в воздухах» эту незримую Державу и спустивших ее к нам на землю и, поистине, установивших РУССКУЮ ДЕРЖАВУ, — ибо без них ей не продышать ста лет. И которую так погубил парламент, и вот почему русский народ «и слышать не хочет о парламенте». И не только теперь не хочет, но и никогда не захочет: ибо в минуту, как русский народ поверит в парламент, сие незримое ЦАРСТВО отойдет от него, и он, проболтавшись с парламентом еще сто лет… разойдется со скуки, пойдет в рабство к немцу или к японцу. «П. ч. все равно я без державы и закона пропал».

Но к черту парламент, договорю о деле.

Так вот в чем оно заключается. Даже и не в Христе, даже и не в Евангелии. И Христос, и Евангелие есть во всех сектах, есть у штундистов, у лютеран есть, у Толстого было: но «Православия» там не вышло у них и никогда не выйдет. Дело в колоссальном двухтысячелетием преемстве С ЕДИНОЮ ВЕРОЮ, ЕДИНЫМ УПОВАНИЕМ, что человек легкомыслен и празднен, любит погулять и повеселиться, между тем как МИР И ЗАДАЧА ЧЕЛОВЕКА НА ЗЕМЛЕ СТОЛЬ СЕРЬЕЗНА.

{стр. 217}

И вот мы имеем из веков дарованную нам даром СЕРЬЕЗНОСТЬ, Это — ЦЕРКОВЬ. И ничто ее не разрушит. Не разрушит, если бы даже кто или если бы даже века «по косточкам ее разобрали» и ДОКАЗАЛИ в подробностях и в целом ее НЕВЕРНОСТЬ.

Ибо не доказали бы ее НЕСЕРЬЕЗНОСТИ. А в этом ВСЕ.

* * *

15.VIII.1916

И я смеюсь над церковью. О, как смеюсь. «Никакие Вольтеры до меня не достанут», и в то же время чувствую, что все это бессильно и «мимо идет».

Вот ведь за час всего я в себе сказал: «Взрослым в христианстве обещаны на том свете такие блага, что они совсем не заметили, что у них в то же время требуется убивать детей».

Это сказал я в себе под впечатлением вчерашнего рассказа Коносевич, как в Индии у ягуара индусы унесли детенышей: а матка догнала их. Они влезли, держа в мешке детенышей, на дерево. Она полезла за ними. Топором обрубили лапу. Свалилась — лезет на 3–х ногах. Обрубили вторую лапу. Она опять упала. Тогда задом наперед она стала цепляться и полезла одними задними лапами… Я сегодня, стоя в церкви, говорил в себе: «Пантера не училась в духовной семинарии. Если бы выучилась, не полезла бы: а как христианские девушки, бросила бы «в мусор» своих детенышей». И я все время в церкви бесился. Но «яко — до царя» — поразило меня, и вот я написал другое.

* * *

15.VIII.1916

В чем же заключается дело и как согласовать или примиритьягуариху,которая абсолютно права и выразила «прекрасное» Вселенской Правды, между девушками и «дети их —в мусор», что есть абсолютное зло и выражает Безобразие Космоса, и — теми старцами, которые так мудры и утвердили Державу?

Мне кажется нужно следующее:

«Держава» не полна: в нее не вставлен один драгоценный камешек, СЕМЬЯ. Дело в том, что «мудрые старцы» почти все были одной определенной половой категории, которая нисколько не мешала их мудрости и даже способствовала ей, — но совершенно препятствовала им иначе как «боковой благостью» освятить семью, не войдя нисколько в зерно ее. Зерно семьи, кое в последнем анализе и, говоря грубо, заключается в «половой похоти», в «половом вожделении», по коему — когда она пробудилась в Адаме («подрос») и послужила причиною дать ему Евы, это зерно, благословенное по Богу, осталось не только чуждо, но и враждебно старцам. Зерно–то это и есть «зерно ягуарихи»: оно космогонично и свойственно ягуару как человеку, а человеку как ягуару. Опустив его, старцы не завершили Державу. И нужно иметь {стр. 218} простой взгляд на себя не как на «реформатора», а как наещестарца, который с благословения доброго и благого священника А. П. Устьинского просто «добавляет собою Державу», давая христианству «еще Царство». Да будет: «Царством Отца и Сына», а не одного «Сына».

И нужно все принять: блудниц, разводок, вдов, сирот, курносых, всем «дать мужа» и всех, «признавая того, кого взяла», хотя бы это был чужой муж. И тогда, и только тогда, «Христос будет всяческая и во всем». Когда честные жены не отвергнут даже и проституток у своих ног.

Более и более мне кажется, что я веду не к разрушению христианства, а к восполнению христианства. А. П. Устьинский, чистейший семьянин и строго православный священник, так именно и понимал мое учение. Нам нужно, очевидно, не словесно и риторически, а деловым образом примириться и с Ветхим Заветом, и даже с эллинством, с Египтом. Коровы действительно святы, п. ч. «ягуариха». И телята — святы, не токмо дети человеческие. Надо практически начать допускать (ибо новый завет шире ветхого) и полигамию, и полиандрию, и блудниц: но — в порядке, законе и строго. Пусть блудницы будут именно святыми. И любовницы — праведными. А жены — «уж до неба». В особенности священники и архиереи пусть имеют по несколько жен. Пусть священники идут впереди в этом, ибо у них есть порядок, и они во всем чинны и благочинны. Все должно быть свято. Ну, — и последний ВЕЛИКИЙ КОСТЕР.

Сжечь на нем человеческое легкомыслие. Когда будет дана действительная радость через многоженство, не надо будет этих «литературных утешений» через Боккачио, Вольтера, через повестушки и романтики, через дома терпимости, неприличные картинки, через «Стрекозу» и «Сатирикон». И эти глупости надо просто сжечь.

* * *

19. VII.1916

Вот вхожу все в один и тот же «Учетный» (б–к): устал, присел, оглядываюсь. «Как все постарели».

В 1900 г., когда внес 1500, все были черные. Теперьте же самыелица — седые.

— А ты сам?

— Сам не смотрюсь в зеркало. Лень. Кажется, я все тот же. Еще кажется: когда беру из банка — старею, когда вношу в банк — молодею.

Отчего ругают банкиров? Мне кажутся они очень милыми людьми.

* * *

27.VIII.1916

Только в тепле что–нибудь вырастает. В холоде ничего не вырастает.

(занимаясь Египтом, идея навозного жука скарабея)

А революция — холод. Дураки этакие: как же вы выдумали что–нибудь вырастить через революцию?

{стр. 219}

Да вам бы благодарить царя, если, выдвинув пятки, он дозволит Желябову и Соньке и двум Веркам почесать их: ибо это «барин» и «слуги» и все–таки связь. Связь «господина» и «рабов его» — и прекрасно. Вам, скотам, и не мерещилось, что «крепостное право» при всех его бывавших преступлениях,которые везде неизбежны,именно как органическая ткань неизмеримо выше вонючих социализмов и вонючего марксизма, п. ч. там «чесали пятки» и потом, конечно, совокуплялись: и вот уж «скарабей жив», а из него — «жизнь мира». Ибо только там, где навоз и солнышко — и тепло. А в вашем социализме «по Спенсеру и Марксу» уж, конечно, не допустят завестись «сору» и «навозу». Все выметут. Конечно. А «выметя все», — и погибнут на вощеном паркетном полу.

Социализм — всемирная удавленность. Социализм — комната удавленника. А Маркс со Спенсером — Люциферы удавленности. И оттого единокачественно, что забыли Египет и Вифлеем. Забыли утречко, застили молитву.

* * *

28.VIII.1916

Да, у евреев есть государство. Это кровь их. «Единственное Отечество», которое они защищают. О, как защищают!..

«Один Дрейфус стоит целой Франции». И показали, чтостоит.

«И один Бейлис стоит России». И показали что стоит.

Ибо и Франция, и Россия развалились как гниль «перед Его Божественностью, капитаном Дрейфусом» и перед «Его Смирением, заплакавшим на суде Бейлисом».

Впрочем, на суде он улыбался; он знал, что в трепете за Его Божественную кровь плачут все евреи от Ротшильда до Грузенберга и Философова.

Как же еврей «не имеет Отечества». Он слишком его имеет. Его «отечество» вся земля, которую всю евреи поклялись наполнить собою, да и Бог обещал усыпать планету «еврейским песком» («будете как песок в пустыне»).

Именно «в пустыне». «Необрезанных Мне не надо».

Ужасы истории.

* * *

31.VIII.1916

С «Б.» торопиться не надо. Бог Сам придет, когда нужно будет. Когда нужно будет спасти людей или когда Он Сам захочет показаться людям.

Что вы малодушествуете? Смотрите на Небо? Ждете знамений?

«Покажи нам Себя».

Дураки.

Живите одни. Б. придет, когда нужно будет. Пусть одни верят. Другие не верят. О чем тоска, смущение? Верят ли дети в Бога? Они не знают Его Имени. «Не знают Иисуса Христа». Что же, за это Иисус {стр. 220} Христос опрокидывает на них Силоамcкую башню? Или пророк посылает на них «медведицу из леса, чтобы растерзать сорок младенцев»?

Ничего подобного. Сосут соску матери. И молоко не оскудевает, и рот их все чавкает.

Б. больше любит человеков, чем человеки думают: «как Б. любит их». Это богословы наплели околесины, что «Он кого любит — того наказует».

Нет, смерть идет от кого–то, не от Бога. От Б. не хочу смерти и Б. смерти не дал. Сами же говорите: «избавил от смерти». Что же это? «Плюс на минус дает минус»? Чепуха.

Есть «Что–то», вне Бога; не Богом сотворенное. Что–то было, есть, что и Его объемлет. Это «Что объемлет» — к черту, с тех пор как Бог одолел это сотворением. Но Он не окончательно одолел, и есть тьма.

В тьму не ходите. С тьмою не будьте. И не ужасайтесь ее особенно, ибо ей принадлежат миги.

И нефрит — миг. И рак — миг. «А ведь вообще–то в жизни своей жил без нефрита».

* * *

Архиерей, по–видимому, должен быть сквалыгой.

Все смотрят на него подозрительно и недоверчиво: консистория, купечество, чиновники, секретарь консистории — особенно, и оберпрокурор издали — уже всего рачительнее.

И ждут, проверяют.

И вот он скуп, деньгу любит, немилостив, никого не щадит, высокомерен, чванлив, к попам выходит в переднюю и говорит им «ты»: тогда по губернии несется шепот:

— Архиерей у нас настоящий.

Иные прибавляют:

— Строгий.

Купечество говорит:

— Взимает, но умеренно.

— Во всех частях исправный. Служит хорошо.

— Дикириями и трикириями благословляет.

— Орлец, и все.

Скучно так, что даже архиерею скучно.

И всматриваясь зорче в паству, он замечает, что только одна купчиха, белая и тельная, и почти молодая, не смотрит на него так строго.

— Все–таки люди не без добра, — заключает он в сухом уме своем. — Вот и я сух, черств, немилостив. Держу строго епархию. Да иначе и нельзя. И где бы дождю упасть. Он и не падает. А по зорьке утренней и вечерней все–таки видишь — роса.

Доложили. И келейник сказал, что приехала «эта самая купчиха по делу».

Владыка приказал:

— Проси.

{стр. 221}

* * *

Фаллического культа никогда не было. Но девушки всегда хотели выйти замуж, А вдовы оплакивали своих мужей.

Так хотелось бы мне ответить тому загрязненному воображению плохих европейцев: которые, увидав статуи Озириса «во всю», приняли их за бесспорное доказательство, что у египтян существовало «поклонение фаллосу».

Конечно, этого никогда не было. Конечно,совсемдругое было у них. Этому доказательство — их невинные прекрасные лица. И тоумиление, которое разлито по всему Египту.

«Фалл. культ», как его воображают европейцы, — «бух в ноги» перед тем, что будто бы «показал Озирис». Тогда, с точки зрения самих европейцев, вся египетская цивилизация была бы загромождена невероятным цинизмом, циничными нравами, скотскими формами обращения друг с другом. Чего, однако, никакого намека мы не видим.

Но в них было «то прекрасное», что мы «находим у животных». При всяком соприкосновением с Египтом нужно постоянно иметь в виду животных, которым они не столько «поклонялись», сколько на них умилялись. Животное — вот руководство к познанию Египта. Животное, а не Шамполеон и Лепсиус — вот кто поведет нас в Египет.

И у животных мы замечаем:

Гораздо более учащенное, нежели у человека, отношение к полу. И совершенно открытое.

Полную невинность.

Но вернемся же к человеку. «Девушки все–таки хотят выходить замуж». Даже — и это действительно поразительно, — те, которые «ничегоспециально и в отношении брака— не знают о мужчине».

Доказательство — наши институтки, которые «почему–то влюбляются в сторожей» института, и в старых или безобразных учителей.

«П. ч. он мужчина».

Они, эти институтки, так же невинны, как и животные Египта.

Вот еще аналогия.

Дело в том, что в «мужском» есть обаяние для женщины. «Хотя бы она ничего не знала». Но ей «мизинец» мужчины действительно дороже «целой подруги». П. ч. она женщина.

И одновременно нельзя отрицать, что «особый мизинец мужчины», особый от женского, — в самом деле находится в связи с тем, что один носит один орган, а другая носит совсем другой орган. Но — оба такие, которые нуждаются друг в друге, и один — живет другим.

И вечно будет жить другим.

Тайна заключается в том, что гораздо ранее «узнания» строения мужчины, девушка «предчувствует» это строение: и просто потому, что — предназначена его удовлетворять. История сотворения человека (Биб{стр. 222}лия) разительна: женщина и сотворенатолько для того,чтобы удовлетворять Адама. Это ее «тело». Это на ней «знак», «тавро». И Библия учит: другого «тавра» она не имеет.

Поэтому «мужчина нравится женщине» даже не с института, а — всегда, «по особливости его», и даже прямо «с рождения».

Как? Чем? Ничего не видела?

Как утка: которая цыпленком «плывет», не спрашивая себя, не «утонет ли».

И девушка знает, что «не утонет» в мужчине, а будет «помощницей ему».

В ф–лле действительно есть чудо. Это в самом деле есть «лицо», разлитое во всем мужской фигуре, в его жестких руках, в его жестких волосах, в манерах, поступи. «Что так необъяснимо нравится женщине».

Т. образ., нельзя отрицать, что здесь есть чудо. Что в половом сложении мужчины и в половом сложении женщины есть взаимно переплетенная чудесность, и она–то их стягивает, соединяет. Но чудо отличается от фокуса, а фалл. культ говорит о фокусе.

Он говорит о том, что «девушке показали неприличную картинку. Она вспрыгнула и вышла за неё замуж». Конечно, ничего подобного нет и никогда не было. То, что есть — в самом деле есть необозримое чудо и священная тайна: но есть она и у рыб, которые ф–са вовсе не имеют.

Но у них есть икра и молоки. И у них самец и самка тоже не похожи друг на друга.

«Пол» и уходит в эти космические «различия» и одновременно «предназначения». Что «предназначенное» — непременно различно, неодинаково, что в нем «кто–то нуждается» и в эту «нужду» свою и уходит. Отсюда любовь, стремление, «аппетит вещей». «Мы нравимся друг другу». Отсюда Библейское, что Ева была «не самкою» Адама, а что она «соответствовала ему». Тут говорится о гармонии, а не о голой нужде.

Ф–лл, конечно, глубоко — потрясающе таинственен. Но заменим пошлый термин: Озирис в Озирисе. Озирианство или пол в мужчине бесконечны. Именно о мужчине и муже плачут женщины, а не о подругах.

«Он дал ей детей».

А женщина «сотворена для детей». Лишь через мужчину и даже прямо через Озириса в Озирисе всякая женщина получает свою Судьбу.

А под Судьбою все мы. И женщина любит или, вернее, привязана в мужчине к Судьбе своей. Мужчина есть судьба женщины. Это уже совсем другое дело. Это не игра фаллического культа. Не неприличные картинки.

Если Судьба — то и Бог, где Судьба — там и Бог. И, приглядываясь к отношению женщины к мужу, мы видим, что в отличие от «ухаживаний» и «ухаживавших за нею мужчин», — которые ей, впрочем, очень нравились, — одного мужа она нежит, почитает: чего к тем «мужчинам», от которых она детей, однако, не имеет, она и тени не испытывает.

{стр. 223}

К мужу она имеет глубокое, особое почитание (слезы над гробом), и именно почитание благочестивое, и тут в самом деле есть озирианство. Всякая женщина, и особенно всякая жена и вдова, есть в самом деле озирианка, неодолимо, фатально, хотя бы никогда не слыхала имени Озириса.

Египтяне здесь выразили суть мира. Женщина действительно не творит, а сотворена. А творит собственно мужчина и что касается «вечной жизни» (потомство непременноего, мужа, отца). Но — через женщину и жену и ее вечное алкание: творичерез меня. Отсюда неприличие: совокупляйся.

Кончается этим, и фаллисты были бы правы, если бы вся их мысль не была так неприлично коротка. Дело в том, что само «неприличие» они понимают безумно коротко, когда на самом деле оно безумно длинно. Действительно, все уходит в это. Действительно, все приноравливается к этому. Действительно, все к этому устремляется. Но тогда египтяне и закрыли ее руками, воскликнув: мировая тайна — это неприличие.

У них были «таинства». В таковую даль, в такой древности и первобытности, они основали «таинства», именно хоронясь от фаллистов, которые грозили прийти сюда со своими анекдотами.

— Извините. Жены вам не проститутки. У проституток — совсем иное.

Между тем как в действительности и в тяжелом реализме это одно и то же. Был безумный страх «ошибиться в толщине волоса» и убить всю тайну мира, допустив сюда непосвященного. «Непосвященные, не входите». «Двери! Двери!» Как гремит до сих пор в наших церквах, — этот последний звук древних таинств. Вчемже дело? «Кто не обрезан, тому нельзя показать наших таинств», — ответили Геродоту египетские жрецы. Обрезание же именно и содержало всю тайну пола.

У евреев «обрезывались плоды» дерев: эту «гигиеническую человеческую операцию» они производили и деревьям. Когда я прочел в Талмуде, я вздрогнул: «Эге…»

«Можно ошибиться на толщину волоса. Тогда погибнет мир. Все зальется развратом». Но ошибаться не нужно. «А, — тогда вы войдите в таинства Озириса и Изиды».

Что же они видели и что им объяснялось? Им и не могло объясняться ничего, кроме того, что есть у животных, т. к. животных египтяне считали не только праведными, но прямо «богами»: и в «таинствах» они показывали «животное» же, но как «особое», «небесное», «солнечное». Чего не было бы вообще, если бы все твари не были сотворены и разгорячены Солнцем. Которое и есть единый Озирис.

(Солнце с страусом)

(Солнце с ребенком)

Они показывали, что «Лес» именно «зачарован». Что почему–то именно один человек — и потому они считали человека ниже животных, — «люди не боги», — не умеет на эту одну тайну смотреть солнечно: {стр. 224} и щурится, «не выносит света» (таинства), а при встрече с ней рассказывает (тогда только начал рассказывать) анекдоты. Между тем как «тайна Озириса» хранит мир, ибо прямо продолжает бытие на земле.

«Падение… Человек пал…» Это крик Египта, сказавшийся именно в том, что он учредил «таинства».

Но в них — уже именно по именам Озириса и Изиды судя — ничего не раскрывалось, кроме тайны пола; иными словами — кроме тайны обрезания; и опять же: почему животные священнее человека.

Они именно связали пол с Судьбою, с загробной жизнью, с Солнцем. Что из пола — семья. Что все нежное–то и глубокое на земле — именно из Озириса.

Не из Пелопонесских войн. Не из победы греков над персами. Даже не из Праксителя или «Федона», а просто и ясно и «по–животному» — Озириса.

Бесконечно малое и «грязное» (зачарованный лес) они сокрыли: потому что «можно ли подумать, что человек состоит из клеточки». А между тем Сократ состоял из «клеточек» — таких бездумных, таких простых.

Вот этот безумный контраст между Величайшим и Самомалейшим — что оказывается «одно и то же», они его не могли не скрыть. Они только выразили и свой ужас, указав на простейшего в мире навозного жука, и изрекли: «Вот — Бог Вселенной».

Скарабей, по их, — не только Бог: но величайший, самый великий из великих, Бог. Больше кого нет.

(барка скарабея)

Скарабей — Озирис. Ведь и Озирис грязен, «копается в навозе», и профаны говорят, взглянув: «Тьфу».

В таинствах Озириса и Изиды показывалось бесспорно особое, и у животных, и у людей существующее, но у животных больше и чаще, чем у людей, отношение к «тьфу». Что именно действительно непостижимым образом делается и что нельзя не назвать adoratio[6]. Сюда примыкает «Тайна Озириса» и «Тайна Изиды» и «Тайна Дианы Эфесской».

Род людской никогда не сможет понять, почему же лес «зачарован», почему так от него «отвращаются»: но, вошедши в него, действительно совершают поступки, которые «приличествуют только Богу». Скарабей — оправдан. Никакому цветку, никакому благодеянию, ни единой силище, ни одному «родному» не расточается на самом деле таких нежностей, как… скарабею… Родоначальнику неги и глубины мира.

Тут действительно что–то «скрыто». Тут действительно «играют в прятки». Дело в том, что «маленький скарабей», или всемирный пол, один и источает нежность на целый мир, льет свет любви на всю вселенную, он в самом деле — Солнце. Скарабей = Солнцу.Родство— от скарабея. Не было бы его, не «родись люди друг от друга» — они {стр. 225} похолодели бы и рассыпались. Остались бы одни кампании и собутыльники. Без семьи. Без детей. Без родителей. «Рафаэль, где твои кисти?»

Нечего писать Рафаэлю, не «прыгай теленок около коровы».

Мир — один. От жука до Вифлеема. Не хотели ли еще египтяне сказать, что мир есть Скромность. Скарабей отчасти сюда указывал: все великое — из Незаметное. «Что может быть меньше горчишного зерна: и из него вырастает дерево».

Да зерна — опять скарабейчики. Как они малы. «Мы их топчем ногами». Вполне — скарабейчики. И ими — питаемся. «Если не едим скарабея — умрем вечной смертью». Ясно. Едим хлеб.

«Хлеб жизни» и разгадали египтяне. И закричали (или забезмолствовали, вернее): — О, не растопчите его. Вы умрете все, если около вас не будут бегать эти маленькие скарабеи.

* * *

3.IX.1916

Даже и подходить к изъяснению Египта нельзя тому, кто не спрашивал себя: не может ли он как–нибудь представить, чтобы корова ему почувствовалась божеством и бык тоже богом? И чтобы он при виде их, при ощущении их, при прикосновении к ним, при вздохе о них — почувствовал волнение, умиление, воображение «как бы перед ним бог и богиня».

Вот колоссальной толщины железная дверь, которая от нас запирает Египет.

Пока мы через нее не переступили — рассуждения наши о Египте — пустяки из пустяков.

Но ни одному из европейцев даже не брезжилась эта возможность. И Египет «за семью замками».

Я припоминаю читал у Мержевского в «Судебной патологии». Был крестьянин: однажды жена его выбежала и бросилась к соседям, крича и жалуясь, что муж ее ходит к коровам. Те собрались, — не скоро. Между тем муж, в то время как жена бегала по соседям, вошел в избу. И когда соседи, наконец, собрались во дворе, — он показался из избы. Он уже знал, что жена сзывает соседей. И теперь они увидели, что он идет с фонарем и топором, говоря, что зарубит всякого, кто его остановит. Все расступились, и он прошел опять в хлев.

Ужас. И сквозь этот ужас на нас мерцают очи Египта. Это «виденье Египта». Крестьянин повторил то, что у египтян неоспоримо было обыкновением, законом и «всегда».

* * *

3.IX.1916

Неоспоримо совершенно из того,какони рисовали животных на стенах своих храмов, в пирамидах («комнатка, где лежало тело фараона»), в погребальных вообще комнатках, да, наконец, прямо следует из {стр. 226} «поклонения животным», что они на них взирали и их чувствовали совершенно иначе, чем мы, и это не было только «идиллиею» и «пасторалью». Корень — глубже. Самое большее, что мы могли бы представить, — «равенство с животным», «охотник и его собака», «араб и его конь». Но было — не это. Почему они поклонились им, т. е. явно — влюбились в них. Ибо лишь во «влюблении» мы наблюдаем чувство, «поднимающее предметповерх себя».

В Египте явно животные были «поверх египтян». Они в этом признались, это засвидетельствовали — зарисовали это в бесчисленных рисунках, слишком непререкаемых по смыслу.

Отчего им не приходило на ум «доить коров и пить молоко из посуды»: а они хотели сосать, и они сосали коров своих.

Наконец, на некоторых рисунках мы видим египтян, которые, подлезши под быка, целуют его так же, как у коровы сосут вымя.

Дело в том, что мы можем представить это себе и мысленно повторить. Но «мысленно» — ничто. А фактически никто не повторял, и Египет закрыт.

Можем ли мы наверное, неоспоримо сказать, что мы этого же не испытали. О том, чего «не испытали», никто не может сказать, что он «знает». «Америка не открыта». Она «есть», но никто в нее «не вплывал .

Нам не приходит на ум, что «корова есть женщина». «Корова естьскот». «Она естьскотина». Самими словами мы запечатлели и выразили отвращение и презрение. Сказать, что «корова есть женщина», — значит оскорбить слушающего и выразить свое сумасшествие. Египет и заперт за дверями этого — «легче сойти с ума, чем представить это себе».

Между тем ведь корова в самом деле есть женщина — и воет, как мать, о теленке, когда его режут. Мы же телят режем без жалости — «на колбасу». Вот то, что в нас так страшно умерло: «Женщина плачет в теленке о своем ребенке», — и составляет камень преткновения. Мы не понимаем, чтобы корова была «мать». Она просто «отелилась», т. е. принесла нам «кушанье на жаркое». А «мать»? — на ум не приходит. А «ребенок»? Еще менее. «Разве корова смеет иметь ребенка». Это оскорбляет наших жен, барынь.

«Корова — не женщина, а — предмет, существо».

Так. образом, безумно (т. е. глубоко) — умершая женщина в корове есть причина бездонного нашего разделения с коровами.

Если бы не так глубоко.

Что тогда?..

Ведь иногда и некоторым нравятся же «грязные женщины», «с позволения сказать — судомойки». Один феминист (образованный очень человек, говоривший так хорошо о Милле [Дж. С.]), передавал мне, что его влекут только самые грязные женщины — огородницы и хуже, — и чтобы непременно ноги были босы, и по щиколки, а лучше до икр — в земле, т. е. в засохших остатках грязи, «когда она босая проходила {стр. 227} гумнами». Но корова не так все–таки грязна, «как иная женщина», тем более что сна никогда не беспутна. Коровы — чистые и целомудренные, это–то уже бесспорно…

И, т. обр., дело только в том, чтобы увидеть в ней то, что нам так недоступно, что «заперто от нас физиологически»: женщину, мать и… жену или любовницу. Но тут «растения, если они гермафродиты: имеют неодновременное созревание мужских и женских органов»: предел, грань, космическая. Египтяне явноее еще не почувствовалиили через нее переступили: и разгадка их цивилизации заключается в этом.

Переступив через «грань космоса, в которую заперто человеческое существование», они явно вступили в туманы мира, в отдаленные созвездия, «перелетели на Марс, Юпитер» и далее, далее — до «солнца и звезд». И поместили звезды в корову.

Совершенно неоспоримо, что чувство их космичности лежит в этом переступании через грань

ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА

и вступления в бесконечность

ЦЕЛОГО МИРА.

Но неужели же аномалия cum animalibus[7]доводит до этого? По–видимому, да. В эти «Америки» никто не доплывал. Все зная, «все науки пройдя», наконец, все науки «открыв из своей мудрости», мы, собственно, в одну науку никогда не вплывали — в науку пола. Хотя всегда знали или, лучше сказать, «верили втемную», что здесь — существо вещей и дыхание Космоса. Но что–то — что, даже не ясно, — всегда держало перед нами именно эту одну дверь глухо запертою.

Египтяне вошли в нее. Свободно, даже не чувствуя, что она заперта. И открыли бесконечные миры. И прожили «от Трои до Французской революции», не разочаровавшись в своих странных «коровах».

* * *

3.IX.1916

Во всяком случае, неоспоримо, что загадку Египта составляет необыкновенная близость к животным, — исключительная, неповторимая и, наконец, даже неусвоимая вовсе в полном существе своем. Она была так серьезна и монументальна, вместе с тем она так фундаментальна для всего Египта, — и до того запечатлена на всех памятниках, сказана прямо и открыто, что тут мы, очевидно, имеем дело не с мыслями и философиею египтян, а с чем–то более живым и органическим. В одном месте у Масперо передан фотографический снимок нескольких строк иероглифов. И что же: из которых каждый величиною в одну букву — в печатную букву французского алфавита, — не заглавную, астрочную,— представляет животного с такою ясностью его форм, очертаний, хочется сказать — души его, что нельзя надивиться. И как красота этих {стр. 228} строк, так и самая мысль и «влюбленное желание» взять для звуков речи не какие–нибудь крючки, черточки и уголки, как это сделали вавилоняне, — а очень трудные для начертания «птички, змейки, кошечки, бычки, коровки» и т. д., и т. д. — все это говорит о той же теме и загадке:да почему они так почувствовали животный мир, и сейчас за этим:да откуда они так его почувствовали?

И снова аномалия пола наваливается на нас, душит нас, не дает никуда от себя выйти.

«Что–то такоебыло…Этоилиподобное…» Запрещение Моисея: «Не сотвори себекумираниже под водою, ни на земле, ни в воздухе» — прямо упирается в египетские верования, — отторгает от них. И его же страшный запрет: «Мужчина, который соединится с животным… Женщина, которая станет перед животным… Да истребится душа того: — и мужчина, и женщина, и животное это — должны быть истреблены».

В «Русской правде» этого нет. «Не придет на ум».

Очевидно, Моисей предупредил о том, предостерег от повторения того, о чем, живя в Египте, евреи не могли хорошо не знать.

* * *

4.IX.1916

Египтяне открыли семью, семейность, семейственность. До них (хотя кто же был раньше их на земле? Они предшествовали всяким номадам; — таким образом, вернее сказать, чтооколо них, в соседстве с ними, одновременно с ними) бродили и жили племена, которые имели собственнослучки, работу женщины на мужчину, роды ребенка и кормление его грудью. Ребенок вырастал и также случался, и около него росли дети, которые, выросши, начинали охотиться и тоже случались. Нить эта продолжалась бесконечно и еще могла бы продолжаться бесконечно. И собственно человеку предстояло оставаться дикарем, а человечеству — собранием диких племен, если бы египтяне первые во всемирной истории не задумались: «Что же это значит, что человек рождается? И как он рождается? И отчего?»

У них родилась идея СОТВОРЕНИЯ. Она вся выведена из рождения. Но может и плотник–мужик «срубить избу» и может архитектор построить великий собор. Суть, и особенность, и новизна египтян заключалась в «богоизбранности»: в том, что тему, всегда предлежавшую человеку и предлежащую и им (роды, рождение), египтяне восприняли (разработали?) во всем богатстве цветов и оттенков, — в таком богатстве, выше которого она никогда никем не воспринималась (не повторялась?), и мы только в редких и счастливых условиях можем даже едва только понять, перенять или усвоить их мысль и понимание.

А поняв, вернее,создавсемью, они пришли ко всем прочим идеям, — строительного и религиозного характера: провидения, загробного суда, греха, царства, фараонов, каст, жрецов, воинов. Дело в том, что идея семьи есть бесконечно построяющая идея и бесконечно источающая {стр. 229} идея. Можно до некоторой степени сказать, что «семья» есть «лицо человечества к Богу», — «к Богу, в вечность и будущее»: в том смысле, как у человека есть «4 лица» — у каждого из нас «рожа». «Вот какою мы рожею ответим перед Богом», — может сказать всякий и может сказать племя, указав на свою семью.

А открыв «семью», египтяне открыли любовь. Ни о греках, ни о римлянах мы не можем сказать, что они «открыли любовь». Конечно, она была у них, вернее попадалась: но похищение Елены и Троянская война, и все, что окружает Елену, — есть просто пошлость, вроде похождений Чичикова. Около любви греки и римляне имели именно похождения, — и это они именно начали всемирную порнографию. Елена была первою порнографическою женщиною — явно. Египтяне, узнавая греческие мифы (тоже — и о милом Зевесе), могли только пожать плечами и сказать: «Это пошлость». И прибавить: «У вас вообще не религия, а мифы, сказки — и о пошлых существах. У вас нет религии, а только какие–то имена богов. У вас нет плача Изиды об Озирисе, — и целования возлюбленного. Уйдите. Уйдите с глаз наших».

Когда они это сказали… греки задумались, загрустили и основали тоже у себя «таинства» с обонянием цветов и целованием плодов.

У Гомера нет упоминания о таинствах. Они, как и номады, имели случки. Около случек — небольшая проституция. Семьи у них не было, а кое–что. К поцелуям и вдыханиям они перешли слишком поздно. И уже развращенных, — их не могли поправить таинства.

* * *

4.IX.1916

ЧтобыоткрытьЕгипет, нужно было собственнов себе открыть семью. Ибо параллельное сознается только параллельным. «Непараллельное» никогда не познает себе не параллельного, хотя бы и «узнал о нем все». Ньютон ему будет представляться «человеком в 5 пудов», и он даже не догадается с него снять портрет. Сократа он отравит. Ученые собственно «травили Египет», как афиняне отравили Сократа, хотя он был им соотечественником и они «знали его во всех подробностях». Поразительная история, что никто не передал даже «матери с поднятыми над нею руками», т. е. матери, «над которой молитва и из которой самотечет молитва», — показывает, что у ученых не было «ключа к Египту» и потому, что они были просто ученые скопцы, даже не знавшие, есть ли у их жен груди. Нельзя заметить ни у одного источника Египта — семейности. А это — все. В отношении Египта это — все. И писались о нем просто глупости и пошлости, — как «о французских Людовиках», с постановкой на место Людовика «Рамзеса» и с несколько иными приключениями. Там ничего не было египетского, а только французское, немецкое, английское, итальянское.

{стр. 230}

* * *

4.IX.1916

Египетская улыбка есть сущность всего, — и его самого, его всю цивилизацию можно назвать улыбкой истории. О «блаженстве египтян» можно судить по этой улыбке. В Египте она разлита по всем лицам, кроме «мастодонтовых»: глупые колоссы из гранита, «рубили», а не «делали».

Улыбку эту, суть коей заключается в том, чтосвет льется из лица, — негубы улыбаются, а лицо улыбается, «в свете», я наблюдалотчетливо и ясноу одного юноши, — который имел анормальность в поле, самую обычную и распространенную. Почему я не встречал у других — не знаю: но у этого юноши она явно была связана с его анормальностью и истекала из нее. Доказать этого я не умею, но ясно это чувствую. И когда я даже другим сообщал об его ненормальности (кой–какой, — почти неосуждаемой), то другие, тоже замечавшие у него эту улыбку, сами и независимо от меня говорили: «Это оттого, что он — такой». Он был очень бедный, большой идеалист, «отчаянная голова» в разных случаях и очень любил жену. Правда, «был гениален»: но улыбка явно текла не от гения.

Все это надо бы усложнить наблюдениями. Раз все египтяне были «так близки к животным», то я догадываюсь, «хотя без достаточных доказательств», что таинственная их улыбка происходила из отношений к животным — и из того, что, освятив их, они почувствовали такую радость ко всему миру:

* * *

5.IX.1916

Всякая нация живет умственными «центрами» и волевыми центрами. Некоторым могущественным «хочу» и некоторым могущественным «понимаю».

Увы, Россия, кажется, не имеет таких центров. И вот отчего у нас все разваливается. Мы, собственно, художники и живем по «мне нравится» и «это прелестно».

* * *

8.IX.1916

Тот, кто молится, — сам достоин молитвы.

(Изида из «обыкновенной матери») (начало «святых» и у христиан)

* * *

17.IX.1916

Страшная сторона революционеришек заключается в том, что ими никто не занят, а они думают, что ими занят весь свет. Ими «занят» только известный департамент и праздное общество болтачей и журна{стр. 231}листов. Чиновник не занят, мужик не занят, поп не занят. Но «заняты» Бурцев, Крапоткин и Вергежская. Да, они в германском парламенте «сделали заявление». Да, «Либкнехт произнес речь». Да, Розу Люксембург арестовали на таможне». Но ведь все это «из дальнейших похождений (хвастунишка в «Мер. Душах» бил чубуком Чичикова, забыл фамилию; Ноздрев) — Ноздрева.

«И на сем основании они переверстывают весь мир и объявили войну правительству».

Да. Еще Мережковский ими занят. Сегодня статья о Горьком.

Горький, Мережковский, Роза Люксембург, Либкнехт и Вергежская. Это малое стадо — кому оно нужно и кто им занят, кроме их самих. Это не только пустоцвет, но это пустоцвет из пустоцветов.

«Но все о нем говорят». А вот это — дело. Говор всех. Да. Дела нет, но говор есть. «Всемирная мысль» что–нибудь стоит. И даже «всемирный язык» — тоже стоит. «Была провалившаяся фирма и дело Эмбах, наследницы миллионов, о котором говорил весь Париж, Франция и значительная часть Европы».

Так. обр., революция представляет дикое явление, которого на самом деле нет, к которому никто не торопится, никто не идет, никто ее не желает и не ожидает: но весь свет говорит, что «ждут гостью», что она «страшна», «с мертвыми глазами» и «всех похоронит». Разливанное шампанское: и какие–то трутни, «наклонясь к дамам», заглядывают им за корсет и делают вид, что они страшатся «второго пришествия Христова» и «собирают чемоданы на тот свет».

* * *

30 сентября 1916

Голова Государства.

Приставленная к совершенно безгосударственному телу.

(«Что такое Русь»)

В сущности, все азиатские страны безгосударственны. Начало государственности лежит в Европе и присуще только Европе. В Азии — «номады» и «ждут воскресения Христова». В Халдее ждали, что девка забеременеет от Бога. Вот это «по–нашему» или, вернее, «мы по–ихнему». В Египте фараоны сосали вымя коровы. «Какое же это к черту Государство».

И — не надо. Я думаю — не надо.

* * *

3.Х.1916

Утолщай «вчера», чтоб было толще «завтра».

Т. е. нажимай в прошлое уважения, почитания, всяческого честного пиэтета. И роза будущего вырастет пышнее.

{стр. 232}

* * *

3.X.1916

В «Святом святых» Скинии и Храма были перечислены и описаны те предметы, которые можно было назвать и описать. Но совершенно не подлежит сомнению, что не ради этих описуемых и называемых предметов, которые раз можно было «описать вслух народа» в книгах Моисеевых, а следовательно, можно было увидеть, п. ч. между «слуховым зрением» и «глазным зрением» разницы нет, закутано было «Святое святых» в такой глубокий мрак, запрещено было туда комулибо входить: а раз в год входивший туда священник входил ощупью, без света, и тоже ничего не видел. Совершенно, значит, несомненно, что там были некоторые совершенно в «Левите» и «Исходе» не описанные предметы, виды и образы.

И «по высвечиванию» это было что–то разительнее всякой миквы… Что–то, на что действительно и взглянуть невозможно.

Я думаю («по высвечиванию»), изображено было то, что, увидев в сновидении перед обрезанием, Авраам «пришел в великий ужас».

* * *

15.Х.1916

Ах, цветы не надышали своего запаха в «Истории Египта».

Из них не растет деревцо. «Где же тут Озирис».

И не слышно пота ни быка, ни коровы, ни теленка. Но без пота — разве это Египет? Это — Франция.

* * *

Ты не рассказывай мне, что «они поклонялись коровам». Пот. что это сказка, которой — я по глазам вижу — ты и сам не веришь. А ты сам поклонись коровьему началу. Тогда это будет действительность.

— Но как???

— Вот чудак. Любишь же ты цветы. А «кольми паче корова цветка»? Это даже если по–славянски взять, то выходит.

* * *

О красоте греческой и египетской. Тут уж мелькает что–то религиозное в «озирианстве». Посмотрите: ближе к Озирису — ближе к вечности, к религиозности; удаление от Озириса — ближе к гибели, могиле и, главное, ближе к греху, тоске и гробу. Греческие Афродиты — явно афалличны. Они такие пухленькие и так закруглены в себе, что к ним «и не подойти». Суть Афродит, — что они — бесполы, без брюха, а лишь имеют «очень изящный живот», который — для погляденья. И в самом деле, из Афродит ни одна не вышла замуж, ни Книдская и ни которая; египтянка же «до того явно к замужеству», что и говорить нечего. Здесь — демаркационная линия. Египетская и вслед за ней еврейская красота отделяется от европейской непроходимой пропастью, от той «европей{стр. 233}ской красоты», которой собственно начало и канон положила греческая Афродита и ее предшественница — Троянская Елена, Взяв большие масштабы, измеряя не днями, а веками, мы скажем, что и Елена, и Афродиты, и европейские женщины повели и ведут свои народы к гробу. И потому, что они — бессеменницы («груша бессемянка»). Наоборот, еврейские (и ранее египетские) женщины «выручают свой народ»: они ведут их к вечной жизни.

Женщина без сути — вот Афродита. Женщина–пустышка. «Ни в каком случае не дети». Что же она? Увы, приходится сказать, неодолимо сказать: для «волокитства», порнографии и худых художников.

Этого никто не смеет сказать об еврейке. Не придет на ум. Да она и запретит. «Я — для детей», а «портрета с меня можете и не снимать» (суть Афродиты — портрет). Но что же мерцает отсюда? Глаз Озириса, — уже воистину «святой глаз Озириса». «Бессемянка» и «плодоносная» сказывает нам глагол изумительной новизны, — и тут только схватишься за скарабея.

— Вот видите ли, — скажет еврейка, — на мне нет глаженых воротничков, и я их не надела, п. ч. к моей шее до миквы и после миквы — это не идет. Вы проходите дальше — к Афродитам. Я — грязна, сальна, вонюча. По мне «навозный жук Египта» ползал. Груди у меня — как у египтянок, живот — как у египтянок. Я — неприлична и, как вы говорите, — порнографична. Вы зажимаете нос и говорите — «фи». Я останусь в гетто, с евреями, и, по воспоминанию, — с египтянами.

Действительно, еврейка «вся коровой пахнет». И этот запах будет длиться очень долго, очень долго, века. Но зато через века, когда уже Афродиты будут все в гробу, она засверкает такою особенною красотою… такою… Да христиане это знают. Опять скажем: «Христос спас человечество». П. ч. у христиан, несомненно, неизмеримо больше родильного элемента, и вот: христианство живет дольше Греции: и «жены христианские» выше смертных гречанок и выше смертных Афродит.

* * *

Ромер — дочь его Бемова. Подозрительый культ отца.

Je soupçonne qu’elle etait maitresse de lui[8].

* * *

21.X.1916

Русский человек слишком теплый человек: он возьмет глыбу мрамора, подержит ее в руках и бросит, сказав: «Ой, как холодно».

По холодному матерьялу скульптуры у нас и не вышло искусства.

И запоет песенку, пьяненькую, глупенькую. И в этой песенке — все тепло мира.

И живи им, Русь.

{стр. 234}

Нам искусство не нужно. Определенным образом не нужно.

И красоты не нужно. «Наша костромская баба вкуснее Афродит». Это канон Розанова для Костромской губернии.

* * *

Кривошеина Елена Геннад., сестра Лихачевой, прелестнейшая по благородству и уму женщина из рода Морозовых, жена министра.

* * *

26.X.1916

Каждый народ живет до тех пор, пока не истощилось в нем благородство.

~

Благородство это — не громкое, не в речах, не в битвах. А молчаливое, про себя, ни в чем не выраженное, косноязычное.

~

Потомуто, добрый мой читатель, вот что тебе надо сохранять. При этом благородстве ты не только себя сохраняешь, а сохраняешь все свое отечество.

~

Как, почему: я не знаю. Но чувствую, что Бог покидает ту страну, народ, в котором уже ни одного благородного человека более не осталось.

Тогда «приходят враги и истребляют его». Но этих врагов «допустил Бог».

* * *

Нисколько не интересно. Губы сжаты? Верно ты зол? Жена рога наставила, и очень хорошо сделала.

С тех пор как открылся Восток — жены вообще ставят «роги» мужьям, и поделом: «не завоевывайте весь свет, к тому же имея довольно небольшой желудок и короткие фаллы».

Познакомясь с Востоком, римлянки естественно пошли «в путь Суламифи», т. е. «кой–кого», хоть раба.

Предоставив сенаторам рассуждать и Нерону играть на цимбалах.

* * *

МИРОВАЯ СОБАКА

— это я. Canis. Даже canes[9]. Во мне тысяча собак, и все с острыми носами и раздувающимися ноздрями, розовыми; и эти собаки бегают по задворкам и нюхают: не родил ли кто. Швейцариха — радуюсь и швей{стр. 235}царихе. Горничная потихоньку — радуюсь и ей. Честная жена в постели: удвоенно рад.

Но, женщины, я скрыл от Вас. Во мне есть сладострастие к рождению, не потому что «статистика показывает больше рождений», но по сладострастию к чреслам вашим. Я не самого младенца люблю (хотя и его люблю тоже: но оттого, что, рождаясь, он приневолил мать свою лечь в постель: и вот она, чудно раздвинув ноги, показала «из себя» сперва головку, плечики, ручки и потом всего ребенка в 6 фунтов весом. Иногда — в 8. Он весь красный и пищит. А она, «дав миру» (таинственно каждая женщина в родах «дает» (совокупляется с…) всему миру). И когда родила: детородные органы всех людей, с коими будет общаться, разговаривать ее младенец в течение всей жизни, — они вошли в мать его и как бы извергли семя. Вот отчего «роды» есть «такой восторг». Поистине «совокупление с планетой». Каждая мать «в родах» подержала земной шар меж своих бедер: и облила земной шар своей родильной влагой.

Вот ее–то я и люблю. И не у одних женщин, а у коров. У коров, и собак, и зайчих. Лучше этого запаха я не знаю и детей люблю в пропорцию этого запаха. Отвратительно? «Но таков, Фелица, я развратен».

Я не хочу быть развратным. Я не хочу быть целомудренным. Позвольте на 100 000 000 целомудренных людей, «которые все не хотят вони», быть одному развратному, который в высшей степени любит вонь.

И вот я бегаю по задворкам с обонянием: «А кто родит». И подбегаю, у «честных» и у «нечестных» нюхаю приплодные воды. Но, собственно, не их: меня ворожит запах самих родивших органов. И вот источник моего сладострастия. Пусть. Не каюсь и не отрицаюсь. Пусть весь мир целомудрен и не любит этого запаха. На весь мир может прийтись «1 человек», который только этот один запах и любит.

Никто не поверит, что это у меня с 8—9 лет (догимназии, хорошо помню). Но это — так.

Мое особое «emplois»[10]. О мире.

И вот я нарисовал бычьи ova[11]. Кои люблю как производителя «ребят во всем мире». Корень–то не в женщинах, а в быке. Женщина — пустота, темнота, глухое: пока на нее не вскочил бык. Но бык вскочил: и мир расцветает. Посему в ova его я начертил цветок. Вот этот–то «цветок в я….» и есть суть всего. А посему и целовать, собственно, надо не женщин, а я… быка.

О, как я хочу разврата. О, как я хочу страсти быков. О, не обращайте внимания на протесты женщин. Они притворяются. Насилуйте их: это единственно, что они от вас желают. Бык: хочешь ли ты. Это единственное важное. А если «она» и не хочет, овладей ею. Бык хочет — и мир хочет. Это я и нарисовал.

{стр. 236}

* * *

— Что такое обрезание? — Это Песнь песней, включенная в одно чирканье ножа. И евреи танцуют, и евреянки вспрыгивают, услышав, увидев, почувствовав носом родную их, древнюю эту Песнь песней. «Мы будем ждать, мы будем ждать, когда ему будет 13 лет».

~

Вот эмбрионвсехкистей Рафаэля… всех его образов, понятий, чувств, волнений и никакогоеще, как этого в «Книге мертвых», т. е. в книге «ожившихтам,на Небе», какой начертали египтяне на свитках папируса, дававшихся в руки почивших («уснувших»). И никто, никто, никто и доселе до «ресторанов Парижа» не смог от этого образа подвинуться ни вправо, ни влево, ни назад, ни вперед.

И радуйтесь, что именно —так. Что — корова с теленком: ибо если вы в радости их не пощадите их, то Отец Небесный Мира не пощадит и вас, человеков, — и за кровь теленка взыщет кровью ваших Николаев, и Владимиров, и Сергеев.

И что такпросто— хорошо: из этих «теленочка с коровой» потом мог выйти Рафаэль. А из 100 Рафаэлей нисколько и никогда не вышло бы этого рисуночка.

Ибо у Рафаэля были кисти, ну и слава Богу, есть кисть волшебница: а Египет вложил сюда сердце и мудрость.