(Впервые — во втором издании сб. «Религия и культура».

Из книги: В. В. Розанов. Сочинения в двух томах. Том 1. Религия и культура. Издательство «Правда». М., 1990 г.

Источник электронной публикации:http://ihtik.lib.ru/)

1

Прометей  «похитил огонь с неба  и принес его на землю»; об Апокалипсическом звере сказано: «И будут дивиться ему народы и скажут: «Кто подобен зверю сему? он дал нам огонь с небеси»[1]. Любопытное совпадение, кажется, неотмеченное.

2

Необыкновенно любопытны  опыты смешения, смешивания грешного и святого. Что кого победит? которое выживет?  что сильнее? Чрезвычайно любопытно. Само христианство есть, до известной степени, опыт такого смешения:  Бог сошел  на  Землю—святейшее    среди грешного. Нельзя отрицать, что это — так.

3

Есть люди  с великими темами, но без слов; и есть люди  с богатыми словами, но которые  родились без темы.

4

Поразительно движение в молитве  у всех народов. К чему бы и почему бы оно, если бы человек относился к Богу только умственно? Я заметил (в Эрмитаже), что египетские статуэтки все (самые миниатюрные)  идут, и это есть самая поразительная в них черта: отрицание покоя. Планеты и даже звезды все—движутся, «вертятся», немного напоминая наших хлыстов. Вообще это не так нелюбопытно, чтобы  пройти мимо  и только улыбнуться. Кровь— «крово-обращается».

5

Спартанцы были  несколько тупоголовы. Не от того ли, что умерщвляли   хилорожденных  детей? Ньютон, когда родился, так был слаб, что окружающие думали, что он через несколько часов умрет, потом — что через несколько дней. Он жил 87 лет и совершил великое.

6

Церковь не есть жилище памяти, а есть жилище совести.

7

Отношение к Богу может быть или вербальное—через исповедание (Запад, Европа), или реальное (Восток, мир «обрезания»).

8

В Дуббельне, проходя от вокзала на почту, с бесконечным интересом я смотрел на толпы евреев и евреек. В их черных длинных пальто (никогда—цветные),  «при цилиндре», есть что-то страшное; конечно, эстетически-невыносимое. Но я много думал и лишних  1/4 часа протолкался на рынке перед вокзалом.

9

Жидовку  даже и представить нельзя без колец и запястий; она блестит, «блистающая». Никаких этаких наших «бедных селений»:

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа...[2]

Ничего из этой религии скопчества.

10

Есть нация  артериального давления, есть нации венозного опадания.

11

Об Аврааме. Бог «обрезал» заветного себе человека и в его «заветной» точке. Обручаясь, супружась—муж и жена  «заветно» соединяются, т. е. в самом сокровенном, интимном, заветном своего «я». Поэтому не «договором», не «союзом», не «условием», но заветом наименовано ветхое соединение человека с Богом через Авраама.

12

Чрезвычайно  много разъясняющий  термин  у Иезекииля (44,9):

«Так говорит Господь Бог: никакой сын чужой, необрезанный сердцем и необрезанный плотью, не должен  входить в святилище Мое, даже и тот сын чужой, который среди сынов Израиля».

У Моисея и у других пророков, кроме данного места, мелькает этот же термин; «необрезанное сердце». Заметим, что у евреев были «обрезанные плоды», т. е. «ставшие  Господними», «посвященные  Господу». «Обрежьте сердца ваши», у укоряющих пророков, конечно—«обратите сердца ваши к Богу», «вспомните в сердце вашем Бога», «опамятуйтесь в беззакониях». Отсюда совершенно непререкаемо  объясняется смысл плотского обрезания: обращенность, но уже  sexus'a к Богу. «Обратите сердца ваши  к Богу, как обращены  (через обрезание) к Богу ваши genitalia[3]»

13

Упадок чувства Библии—самое  замечательное у нас. Мы  ее читаем — да; наши богословы к ней пишут «изъяснения». Явился Ляйэль с книгою «Мир до сотворения человека по геологическим изысканиям»[4], где говорится, что Земле более 80000 лет старости,— и богословы всей Европы обрушились на него за нарушение библейской хронологии. Но Библия — не компендиум хронологии. Где же, однако, в самих богословах не знание Библии, а дух ее?  Кто  из них назвал с безмерной негой воспоминания сына  своего Исааком?  Где между сестрами нашими  Лия или Рахиль? А имя  любимое мы берем первое от любимого человека. Мы не любим человека библейского, а только жуем библейскую букву.

14

«Вербальное исповедание»... Что же мы спорим против рационализма? Да  мы поклоняемся рационалисту и уже  «назвался груздем, так полезай в кузов».—«Неуютно!» — Да об уютности не было и уговора.

15

Европа ссыхается, высыхает; в ней же внешнее разрушение, а внутреннее, из центра идущее,— превращение в «св. мощи». Но из облитой золотом и каменьями раки усопший  хватает куски  мяса с живых:  вот сорвали с Китая  кожу, вот вырвали внутренности из Африки. И не можем насытиться.

16

Отчего в некрасивом есть своя красивость? И что это за новая красивость и где ее родник? Некоторые некрасивые лица, «так себе»,— неотразимо влекут. Кажется, тут—красота   прожитого, красота истории, смысл биограции. От этого множество «без биографии» прекрасных лиц так, в сущности, отталкивающи: «ледяная» красота, «поверхностная» красота; красота кожи и часто только Пудры. Первая—Божья    красота; вторая—красота человеческая; ибо Бог есть жизнь, «биография»; «пот» и «труды»; Адамов пот, Евины труды — благословенные. Отсюда  «благословенная красота», напр., Ревекки; «отвергнутая красота», напр., Фрины: не здесь ли  узел  расхождения  вообще  семитической красоты и арийской красоты, столь мало сливающихся.

17

Возьмите странные порывы Свидригайлова; смешайте  с ними   философию  Ивана  Карамазова  (любовь к «клейким  листочкам», которая «все выживет  и все переживет»), да и всю карамазовщину, с беспутно-добрым  Митей  и «святым»  Алешей, который, однако, все это  (карамазовское)  в   высшей  степени понимает («и  я—такой  же»,—-говорит он);  не обегайте даже Федора  Павловича,  помня комментарий  из Записной книжки  Достоевского «мы  все Федоры  Павловичи»[5], т. е. немножко «по образу его, по подобию его». Подложите  в букет, с ее неслышной  походкой, Грушеньку. Получится большой воз—сена. Это  еще «погудка», «так себе», не «буря» и не «мгла». Теперь положите все это под  пресс огромного давления и  сплющите в тонину почтового листа: то ужасное напряжение страстей, какое  получится,— вдруг заструится тихим светом всего Востока. Тут—и  Дамаск, и «дщери Сиона», и «тельцы в Вефиле», которых поставил Иеровоам[6], и весь высокий полет Библии.—Но  и обратно: вот почему «ворох» Достоевского попахивает библейским, и он  сам — «во пророцех» Запада.

18

Не понимая  еврейского «обрезания», не понимая еврейской  «субботы» — что, собственно, мы  понимаем в Ветхом  Завете? Ничего.— Мы  поняли и приняли его только риторически, «красноречиво». Я говорю не об одних гебраистах и ориенталистах[7], но и о догматиках-комментаторах Бытия  и Пророков. Более даже: в Евангелии недвусмысленно происходит борьба против субботы и за, в отстаивании субботы; неужели это  можно понять так, что борьба за «праздничный отдых» наших дней, чем тревожатся газеты и приказчики? за «не-работу» или «работу» в воскресенье; «деланье» или «неделанье»? Очевидно — нет. Очевидно, что «суббота» имеет совершенно иной смысл, чем наши праздники и вообще чем наше празднование,— и шло дело о замутнении этого смысла или незамутненности, ничем и никакой  его незамутненности. «Исцели—но   в понедельник», «исцели—в   четверг», но только не в субботу. И ввиду этой страшной  коллизии, ни разу даже не было  спрошено, т. е. ни любопытство, ни воображение новых ученых не спросило: «Да что же такое—суббота?» Т. е. мы не понимаем сокровенного нерва этой борьбы. Что же мы понимаем в самом Новом Завете?

19

Какой хозяин не осматривает землю, не охорашивает ее, не утучняет и не делает бархатисто-влажною. То же и девство: это — нива небесного хозяина. Так и в стране должно быть тщательно разрабатываемо девство; вымыто, выхолено; унежнено, сдобрено. Плевелы и  сор в нем должны   быть выкинуты. И вот в угодный Богу час, выпуклыми грядами, оно должно принять святые семена и породить пшеницу Господню — человека.

20

Говорят и  превозносят «девство» — и нам рисуется прекрасная  девственница, которую  именно инстинкты пола запрещают нам оспаривать: что же для пола милее и  избраннее  девственности? Таким  образом, борьба против пола  странным  образом основана на  поле же и  пользуется сбивчивостью слов. Нужно  поправиться в словах: превозносится «бесплодие» над «плодом», указуется «старое девство», «холостячество». Вот вы это защитите. Здесь пол уже будет не за вас, и логика ваша напрасно будет искать аргументов.

21

Аскет никогда не носил младенца на руках; он не держал  потной руки 'роженицы в руке своей и, дрожа сам в  страхе, не удерживал ее от боязни; в утешение, в успокоение он  не читал около ее подушки: «Живый в помощи  Вышняго...»[8]Не слышал утреннего пробуждения своих малюток, когда они  путаются со своими чулочками и башмачками. Не томился над умирающим ребенком. О чем же он судит? И даже говорит об этой сфере: «Дайте мне жезл управления над блудом, которого не вем».

22

Евангелие есть чудо. Боже, до чего глупы немецкие его «совопросники». Он   шел  по   морю — eпi тпs; 6оЛаа(тпs ; но в греческом языке существительное иногда -пропускается при определении, и нужно читать: «ея( plJin tt]s боЛйоопе»—по берегу моря[9]. Тогда чуда не было. Глупцы: да посмотрите на Лицо Его: оно—чудо, И  все Его глаголы — чудны и необыкновенны.

Нет, если бы полную Евангельскую историю мне рассказала  моя тетушка,  и ни одного письменного о ней памятника  не то что V- гo, но XV-го века не сохранилось—я    бы  воскликнул:  «Это—история   Господня!» Другое  дело — полнота  этой истории и вековечная боязнь: «Будете яко бози».

Все необыкновенно. Но необыкновенна и любовь матери к детям, а вот они как часто оторваны от матери со ссылкою  на слова: «Кто не оставит отца и мать ради  Меня —  несть Меня  достоин». И добро бы мать не  шла за Ним, не  шел ее младенец: но они только и лобызают имя Его. Знал такую семью в г. Е-е.— «Почему  же ты—Ш.,  а твоя мама П.?»—спросил  я, ставя балл  в ученический «журнальчик». Какой чудесный был мальчик; изумленье выразилось на его лице — ему этот раз рыв и в голову не приходил,— «Я не знаю»,— и он улыбнулся.— «Да она, верно, за вторым мужем?» — «Нет».—  Я вдруг догадался, вспомнив трогательнейшую историю,  мною  слышанную,   как прекрасную  девушку обманул  профессор  и как отец  ее выгнал от себя, и она мучилась, взять ли мальчика и при себе держать—«такой  стыд» «девке» — или отдать на сторону. И поехала к отцу  Амвросию (Оптина Пустынь): «А где же твой мальчик»,—спросил  он, как ясновидящий. Бедная  затрепетала.— «Возьми  его от знакомой и воспитывай сама». Я спросил мальчика: «Бывает твоя мать в Оптиной Пустыни?»—«Каждый     год два  раза ездит и меня  берет».—«Видишь   отца Амвросия?»—«Он    меня  любит; всякий раз, как мы  у  него с мамой,—он  мне орехов много дает, и веселый такой, добрый».— «Что же твоя мама  делает?»  —  «Образа рисует».—  «Вот  хорошо; а я  давно хотел заказать образ своего святого; где вы живете?»—«Она     вам  не  нарисует».—«Почему?»— «Она только в Оптину Пустынь рисует; кончит—и   отвезет батюшке». Подвиг этого чудного дедушки не записан, да сохранится же  о нем память. Ну, хорошо: но пройдут  годы, и,  может быть, уже  теперь  настали, и бедный  славный  мальчик несет на себе клеймо. Да что  же Universitas fidei[10]? и неужели, когда святой человек простил, нет милости и «дара  Святого Духа» простить и изгладить, и стереть грех?.. Человек утешил человека; да —но человек... и будем же ему, седенькому старичку, сплетать венок.

23

У животных  есть душа—ребенка;  но только она никогда не вырастет.

Дети—я   наблюдал—до   дрожи  (от нетерпения приблизиться) любят  животных; трехлеток неутомимо ловит, и хоть безнадежно, курицу. Дети чувствуют животных. Обратно, животные  что-то святое чувствуют в детях (никогда  их не кусают). Интересно  бы дитя (но осторожно) внести в клетку хищников: его не растерзали бы. «Вавилонские отроки» в «пещи огненной»—среди  пламени,  но не сгорают. Ужасное  воспоминанье; в Лесном,  при пожаре  дачи, сгорел мальчик лет 3-х. Что чувствовали родители?.. какая жизнь их потом? Поразительна (для  нашей эры)  причина: родители потащили  других детей, а этого поручили  няньке; но она уцепилась и потащила  свой узел (имущество). В конке я еду, слышу разговор об этом, и другую прислугу, защищающую   «свою  сестру»: «Каждому, батюшка,  свое дорого...» Тут не сердце; тут какая-то притупленность воображения  (наша не  оргиастическая, притупленная, венозная цивилизация).

24

Читал «Федра» и «Пир» Платона. В тайне sехuаl’ной аномалии, которую  по главным ее выразителям можно назвать Платоно-Сафической, находится разгадка греческой цивилизации. Это и была существенно JWi6u3v'ическая[11]цивилизация, пронизанная вертикальными лучами  не обрезания,  не под «дубом  мамврийским», но в ужасающей  к нему близости. Только тоненький почтовый листок проложен между «домом отцов наших Иакова, Исаака, Авраама» и рассыпавшимися  Парфеноном, Периклами,  этой сверкающей,  изумрудной  красотой. И точка их связи и близости, сближения — в ла1би)у'е; так близка, что «войди на холм и посмотри—вот грешные  города» (Бог Аврааму). Нас не должна  обманывать казнь городов: так сын Иудин[12]пал мертв, пораженный Богом, лишь чуть-чуть рикошетом совершив требуемое Богом. К никогда не разгаданной, потусторонней Божией  тайне «обрезания» в необыкновенной близости проходит страшная, до сих пор не умирающая аномалия. Почти как Авраам, близко к Аврааму, греки тоже вступили  в  «несовершенный»  и, главное,— произвольный союз с Богом; достали «огня» («он даст вам огнь с небеси» о звере в Апокалипсисе; Прометей — принес людям «огонь» с неба), и, зажегшись им именно в неисследимой этой аномалии, зажгли особливую и сверкающую свою  цивилизацию. Они дали человечеству мраморную Библию;  выскульпторили Бога. но истинного и истинно; я  умерли. По  Платону, в законодательствах Элиды, Бэотии, на Ионических островах были законы, регулировавшие отношения,  «права и обязанности», как у нас в браке—в  странной аномальной связи («Пир»)[13]по Фукидиду—ею    были  связаны Гармодий  и  Аристоги-тон, сплетшие такой красивый узел в златотканом ковре удивительной  культуры;  то же—-Ахилл   и  Патрокл, Александр  и Парменион, Платон и Федр: т. е. древность и новые времена, детство и старость, и полный мужества средний возраст страны; вся география, вся история. Необъяснимое  волнение, которое так ярко описывает Платон в  Пире и что-то лепечет о Небесной Афродите, отличающейся   от  земной и вульгарной, познаваемой с  женами,— разливалось  по всей Элладе, в краткие 600—700  лет ее жизни; в то же время, ничего не объясняя, он отчетливо говорит, что это вовсе не то, что «по нужде  бывает на море, у грубых матросов»: что, кроме «зрения», «осязания», «всех чувств», тут ничего нет, и — необъяснимого волнения, однако, к странной точке, взятой  Богом  «для  обрезания». Почти  «обрезание», и каждый  JWlfilov'ист был «обрезатель» или «обрезываемый», в по-ту-стороннем значении, с по-ту-сторонним содержанием, тоже ведь непонятной нам, как и эта аномалия, операции. Замечательно до сих пор, что вступившие  в эту аномалию «отвращаются от жен», «не оскверняются  с женами». Но как Ромео  и Юлия, дети, разыграли  бурную  сцену, смутившую  город,—греки бурно,  мощно  вырвались из  мифов, закружились ураганом в  вихре нам вовсе непонятных ощущений и создали краткотечный миф  своей  истории. Но какой миф? Который  пережил  всякую  историю—гнилых   римлян,  остготов,  и живет, т. е. жив сейчас, не умер в мысли и значении  своем. Все, только близясь к «обрезанию», становится  нуменальным: ведь и брак—таинство   «обрезания», его  категория; все вне  circulus'a[14]«обрезания»—-феноменально, земно, светско, лаично[15]. Пусто, поверхностно  и  преходяще. В  мраморах Греция оголилась, и именно  жи6(оу'ически:  это  «младенцы» Мурильо,  застывшие   в гипсе. Что-то недосказанное, в последнем анализе бес  сильное, было в Греции: от того она умерла, когда Иуда   живет. Не настоящее «обрезание», только с ним «соседство»; самовольное обрезание и не по священному ритуалу. Но — оно же.  И от этого если не самое племя, то   его памятники уже вечны, как и слово Иуды. Без постижения  этой аномалии  вовсе нельзя ничего постигнуть   в греках; и, кажется, Винкельман, судя по способу его   смерти, по отрывку  одного очень запутанного письма,   где он говорит и не договаривает об «особенной дружбе», которой «прекрасный  обычай знали древние  греки»,—он  был  также л«1би)у'истом: и первый, простой   школьный   учитель, заволновался эллинским чувством,   «Прометеевым    огнем», и разгадал  законы  древних   скульптур. Ученость тут почти не может помочь, с ученостью только будешь читать или составлять «каталоги» смертных останков.

Но, годы  думая, можно  кое-что понять в логике,    в смысле, в мотиве странного явления.—Инстинкт молчания во всем этом поразителен и даже вызывает к себе благоговейное удивление. Точно мы  в самом  деле    спускаемся по воронкообразной лестнице к «первой площадке»  мира, под-земному (или небесному?) его фундаменту. И тайный голос кричит: «не смотри»; «не говори, что  видишь». Узел  мира  бесспорно скрыт  в  4—5 sexual'ныx аномалиях и  по ним  только может  быть прочитан.

25

Пол  есть странное физиолого-мистическое явление, где так необыкновенно запутаны нити романа и церкви, «мяса» и духа; где столько земного, и так очевидно есть небесное. Нет еще явления, куда сходилось бы столько и  из самых  разнообразных областей тропинок: наука и  поэзия равно спешат сюда, сюда подходит искусство и  сюда торопится священник.  Каждый  находит здесь свое, себе пищу, свою тему. И между тем нет области, менее освещенной и даже едва ли осветимой в глубине: эпитет тайны—особенно   приложим   сюда. Неисследимое, «непознаваемое» или, по крайней мере, с великими усилиями и очень малыми дозами  познаваемое. Эмбриологи замечают, что в важнейшие секунды процесса развития живого  существа и в важнейших точках, где сосредоточено это развитие, происходит помутнение: процесс двигался расчленение, прозрачно; он будет далее двигаться столь же  прозрачно и  расчлененно, но на критической точке, в критическом переломе вдруг появляется  мутность, и все  силы микроскопа  и острота скальпеля или иголки оказываются неприменимы.  Мутность длится минуты, получасы: в ней совершается что-то очень деятельное. Но об этом можно только догадываться, ибо, когда поле наблюдений вновь становится прозрачно-видимым,  все части прежнего эмбрионального существа  являются существенно преобразованными: .как, какими силами—это-то, очевидно, природа и вырвала   из-под любопытствующего    взгляда  человека. «Брак»—тема   физиологии и канонического права, Данте и Григория Гильдебрандта, Соломона  и Оффенбаха, есть, в темной глубине своей, такое же неясное пятнышко всемирного «помутнения». Сюда входят миры; отсюда  выходят  миры. Здесь утро нашего «я», с бессмертною  душою, в красоте форм. И так хочется, и так трудно  заглянуть сюда; трудно—и  все-таки опять, и еще хочется нагнуться над колодцем, сруб коего прост и беден, а глубь воронки уходит до центра земли и, кажется, выходит другим «срубом» в исподние страны, в преисподние области—где,   как гадали при  Колумбе  об Америке,—  «те же люди», как и в Европе, но «ходят ногами вверх и головою вниз».