В конце августа 1917 г. Розанов с семьей перебирается из Петрограда в Сергиев Посад. Здесь, «около церковных стен», т. е. неподалеку от Троице–Сергиевой лавры, во время голода и разрухи, он пишет завершивший его литературное творчество «Апокалипсис нашего времени».

Поначалу замысел книги был несколько иной. Розанов хотел назвать ее «Троицкие березки». Судя по наброскам предисловия, тон «березок» — при всех отличиях от «Уединенного», «Опавших листьев», «Мимолетного» и т. д. — заставил бы читателя вспомнить именно эти книги. Только теперь Розанов не собирался держать рукопись в своем архиве, как «Сахарну» или «Мимолетное». «Троицкие березки» должны были небольшими выпусками выходить в свет.

К середине осени Розанов погружается в душевную смуту. Он поражен «скупостью богословов» Сергиевого Посада, у которых «зимой снега не выпросишь». На личное разочарование в церковной братии наложилась «политика»: 1917 год был воспринят Розановым как катастрофа: «Русь слиняла в два дня». Тема «антихристианства» и тема гибели России пересеклись в «Апокалипсисе». И обе они соединились с давними мотивами творчества писателя: пол, семья, Ветхий Завет, Древний Египет. Современный мир гибнет потому, что — как заметил Розанов в уведомлении к первому выпуску — он «проваливается в пустоту души, которая лишилась древнего содержания». Именно на древность, ветхозаветную и египетскую, и пытается опереться Розанов в последние годы жизни.

Еще в октябре 1917–го он продолжает «Последние листья». Они завершаются записью от 3 ноября 1917 г.:

«Эту ночь мне представилась странная мысль: что, мож. быть, все мое отношение, — все и за всю жизнь, — к России — не верно.Яна все лады, во все времена ее рассматривал с гражданской стороны, под гражданским углом. У меня был трагический глаз. А, м. б., ее надо рассматривать с комической стороны»[99].

{стр. 381}

Здесь писатель довольно мягко проговорил то, что в «Апокалипсисе нашего времени» зазвучит совсем по–иному: с болью, гневом и отчаянием.

Но, несмотря на многие «несходства» «Последних листьев» и «Апокалипсиса», жесткую границу между этими книгами провести не так просто.

Действительно, жанровый переход от «Последних листьев» к «Апокалипсису» не был резким. В нескольких номерах журнала «Книжный угол» за 1918 г. Розанов публикует (совершенно в духе «Апокалипсиса нашего времени») отрывки с названиями: «Запущенный сад», «Гоголь и Петрарка», «Апокалиптика русской литературы», «Солнце», «Таинственные соотношения», «Из последних листьев», «Последние листья». Вне всякого сомнения — это разные главки единого целого, некоего печатного варианта «Последних листьев». В архиве многие из этих фрагментов мы находим не только среди рукописей с одноименным названием[100], но и в материалах «Апокалипсиса нашего времени»[101]. Более того, многие статьи Розанов перемещал из «Последних листьев» в «Апокалипсис» или, наоборот, из «Апокалипсиса» в «Последние листья». Об этом говорит и содержимое книг (разные варианты одной статьи можно обнаружить и там, и здесь). Об этом говорят и пометы вверху листа, над заголовками некоторых статей («Столпы и труха», «Солнце» и т. д.): Розанов планировал их включить то в «Апокалипсис», то в «Последние листья». Наконец, о родстве этих книг говорят и сами рукописи, запечатлевшие процесс работы писателя.

Вероятно, в архиве Розанова сохранились не все части «Апокалипсиса». Тем не менее, если и не всегда можно по рукописи восстановить, когда писался тот или иной фрагмент, то можно увидеть, как рождались эти фрагменты. Первоначальный набросок мог уместиться на крошечном листке блокнота, на случайно подвернувшемся бумажном клочке, на обрывке конверта (т. е. так, как записывались розановские «листья» и ранее). Запись, которая особенно «задевала», переписывалась более разборчивым почерком на отдельном листе. Но, как правило, Розанов не долго выдерживает режим «чистописания». Почерк часто становится все более «скомканным»: рука убыстряет свое движение, не поспевая за развитием мысли, строчки изгибаются, задираются вверх, ложатся с края листа. Сам лист поворачивается, ложится на бок, иногда — переворачивается «вверх ногами»…

Часто такие отрывки снова переписывались «набело». Но и на этот раз переписывание могло превратиться в переработку: в голову могли прийти новые мысли, появиться иные «изгибы» уже запечатленных идей. Совпадая поначалу с предыдущим фрагментом, новый все более менялся, превращаясь еще в один черновой вариант и обретая при этом все большую смысловую «многомерность».

{стр. 382}

В целом черновая рукопись «Апокалипсиса нашего времени» — это и первоначальные «клочки», иногда всего в несколько строк, и более подробные и длинные отрывки, начало которых похоже на беловую рукопись, а конец — на беглый и часто трудно читаемый черновик. Наконец, есть и рукописи, предельно приближенные к чистовику. (К сожалению, некоторые листы рукописи сохранились не целиком, с утратой отдельных мест.)

И все же и в этом, иногда вполне «черновом» виде заметно движение жанра, ранее открытого Розановым в «Уединенном», в сторону традиционной статьи. Разумеется, «Апокалипсис нашего времени» включил в себя уже не статьи в собственном смысле слова, но, скорее, «куски статей». Розанов как бы выбрасывает все лишнее, пассажи, которые могли бы связать вместе разные мысли, предпочитая оборвать одно рассуждение и тут же начать другое, близкое или, напротив, контрастное по тону, по теме.

Здесь обнаруживается близость «Апокалипсиса нашего времени» еще одной розановской книге, выходившей с 1916 г. отдельными выпусками, — «Из восточных мотивов» (более поздний вариант названия — «Возрождающийся Египет»). Большая часть этой работы также осталась неопубликованной. Некоторые из составивших ее рукописных статей (например, «Шакал», «Моисей и Египет», «О поклонении Аписам») находятся и среди рукописей «Апокалипсиса нашего времени», и в неопубликованных материалах «Восточных мотивов». Отдельные очерки этого большого труда Розанова датированы летом 1918–го, т. е. писались они, когда работа над «Апокалипсисом нашего времени» была в полном разгаре.

В сущности, с конца 1917 г. Розанов разрывался между двумя замыслами. То, что «Восточные мотивы» (отрывки более «созерцательные») были оттеснены огненными строками «Апокалипсиса нашего времени», во многом объясняется теми трудностями, с какими должен был столкнуться Розанов, готовя в безденежное время книгу о Египте со множеством иллюстраций. Но это предпочтение выдает и душевное состояние писателя, его смятение, его отчаяние.

Лишь по внешности Розанов выглядит отступником, проклинающим христианство, вернувшимся к давним излюбленным темам: «Иудаизм» и «Египет». Слишком уж с болезненным воодушевлением он порочит Новый Завет, противопоставляя ему Завет Ветхий. Его «Обращение к евреям» в октябре 1918 г., которое он хотел сделать предисловием к одному из выпусков «Апокалипсиса», выдает и тайную, горестную причину «озлобления» Розанова: внезапная смерть сына, в которой он готов видеть карающую руку Провидения.

Но, в сущности, любое высказывание Розанова в «Апокалипсисе нашего времени» — не окончательно. Позднее «антихристианство» писателя опровергается не только его христианской кончиной, но и самим тоном его горестной книги, той разорванностью мысли, когда, например, писа{стр. 383}тель готов уверить читателя, что, отталкивая от себя самый дух Евангелия, он вовсе не отрицает подвига русских святых.

Не случайно в это же время он пишет Эриху Голлербаху ставшие знаменитыми строки: «До какого предела мы должны любить Россию?…до истязания; до истязаниясамойдуши своей. Мы должны любить ее до «наоборот нашему мнению»…»[102]

Сказанное писателем в последней его книге — это его «мнение», которое не может стать последним словом, поскольку этим последним словом была его любовь к России.

Антихристианский пафос «Апокалипсиса нашего времени» и христианская кончина Розанова говорят не столько о незавершенности внутренней тяжбы Розанова с самим собой, сколько о ее неразрешимости. Есть интереснейший отзыв П. А. Флоренского (письмо М. И. Лутохину), где он объясняет причину розановских нападок на христианство: приюти и накорми Розанова какой–либо монастырь, он бы, по своей впечатлительности, «с детской наивностью стал бы восхвалять не этот монастырь, а по свойственной ему необузданности обобщений… — все монастыри вообще». И «он воспел бы христианству гимн, какого не слыхивали по проникновенности лирики», хотя это была бы хвала христианству «не за христианственность, а за некоторые нейтральные черты в нем». Но в Сергиевом Посаде Розанова встретили бедствия послереволюционных лет, а помноженные на его прежние семейные проблемы — они вылились в эти резкие выступления[103].

В сущности, говоря об «Апокалипсисе нашего времени», Флоренский сказал об особенностях мышления Розанова как такового: Розанов чувственное впечатление возводит в ранг конечных обобщений. Но, поскольку впечатления человеческие изменчивы, меняются и обобщения. Длительная работа от эмпирического «опыта» до теоретического суждения в Розанове происходит быстро, иногда мгновенно, ему легко думается, и от этого сами впечатления не становятся достаточной основой его выводов. Самый долгий и основной его жизненный опыт — его собственный семейный вопрос, невозможность развода с Аполлинарией Сусловой, тайное венчание с Варварой Дмитриевной Бутягиной, знак незаконнорожденности на его детях и т. д. — и стал главной темой его философии: пол, семья, религия и др. В целом, при изменчивости его впечатлений, он как бы проделал работу множества мыслителей (от опыта до обобщения), а философское творчество его — насквозь диалогично. Розанов находится в вечном споре с самим собой (даже когда его высказывания носят утвердительный и, казалось бы, непреложный характер), и на каждый вопрос у него есть множество враждующих друг с {стр. 384} другом ответов. Он оставил разработки множества тем: пол, религия, история, монархия, нигилизм, революция, культура, педагогика и т. д., — почти везде давая самые разноречивые суждения, доходя часто в них до крайности, и — если охватить его творчество в целом — оставаясь в непрекращающемся диалоге с собой, самой «неокончательностью» суждений еще более заостряя поставленный вопрос. И потому тот же «Апокалипсис нашего времени» может быть прочитан как новый «христоборческий» порыв Розанова, новая атака на христианство. Но в большей мере это все же не книга «против». Это отчаянный («с руганью») плач по родине с ее «хождением по мукам».

Сергей Федякин