Ап Павла Второе Послание к Тимофею

Глава 2–я. «Итак, укрепляйся, сын мой, в благодати Христом Иисусом;

И что слышал от меня при многих свидетелях, то передай верным людям, которые были бы способны и других научить.

Итакпереноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа.

Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобугодить военачальнику.

Если же кто и подвизается — не увенчивается,если незаконно будет подвизаться.

Трудящемуся земледельцу первому должно вкусить от плодов.

Помни (Господа) Иисуса Христа, от семени Давидова, воскресшего из мертвых, по благовестию моему,

За котороея страдаю даже до уз, как злодей, но для слова Божия нет уз.

Посему явсе терплюради избранных,дабы и они получили спасение во Христе Иисусе с вечною славою.

Верно слово·если мы с Ним умерли, тос Ним и оживем;если терпим, то с Ним и царствовать будем, если отречемся — и Он отречется от нас.

Сие напоминай, заклиная пред Господомне вступать в словопрения, что ни мало не служит к пользе, а к расстройству слушающих.

Старайся представить себя Богу достойным,делателем неукоризненным, верно преподающим слово истины.

А непотребного пустословия удаляйся, ибо они еще более будут преуспевать в нечестии,

Ислово их, как рак, будет распространяться. Таковы Именей и Филит, которые отступили от истины, говоря, что воскресение уже было, и разрушают в некоторых веру.

Но твердое основание Божие стоит, имея печать сию.познал Господь Своих; и: да отступит от неправды всякий, исповедывающий имя Господа.

{стр. 201}

А в большом доме есть сосуды не только золотые и серебряные, но и деревянные и глиняные, и одни в почетном, а другие в низком употреблении.

Итак, кто будет чист от сего, тот будет сосудом в чести, освященным и благопотребным Владыке, годным на всякое доброе дело.

ЮНОШЕСКИХ ПОХОТЕЙ УБЕГАЙ,а держись правды, веры, любви, мирасо всеми призывающими Господа от чистого сердца.

От глупых и невежественных состязаний уклоняйся, зная, что они рождают ссоры; рабу же Господа не должно ссориться, нобыть приветчивымко всем, учительным, незлобивым, — с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины,чтобы они освободились от сети диавола, который уловил их в свою волю».

Эта 2–я глава «Второго послания Апостола Павла к Тимофею» никем из писавших о так называемом «пришествии Антихриста» не вводится в состав комментируемого матерьяла,в каковой вводятся только следующие за нею третья и четвертая главыМежду тем нечто из «матерьяла» мы уловляеми в этой уже главебьется какой–то пульс противоречий, несовместимостей в слове пылкого Апостола: он хочет быть спокоен, и — не спокоен, хочет не спорить, и — спорит (Именей и Филит); жаждет не плодить речей, и — плодит их множество, наконец, говорит о мире — и вооружается как воин Христов. Он уже готов на муки, на узы — и не отступит перед ними. Мир языческий тих, спокоен от Кесаря Августа и Клавдия до Сирии и Палестины: но уже недолго оставаться ему тихим; с Востока придет этот воин Христа, и — нападет на Рим, смутит Рим Да чем смутит? Да вот хоть этим «Юношеских похотей убегай, а держись правды, веры, любви, мира» Разве же в Раю, созданном Богом для человека, не было «правды, любви, веры, мира»до грехопадения еще и, между тем, едва взглянув на созданную ему Еву во время сна, Адам воскликнул дивные слова:

«И сказал человек·вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей, она будет называться женою ибо взята от мужа. Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей· и будет одна плоть» (Бытие, глава 2, стих 23–24).

Основаниевсех, решительновсех связей человека, самойсвязанностиего,завязанности в узел. Почему человек в узле, — государственном, общественном, наконец — висторическом узле? Да — по этомуодному: что он — отодного(Адам), но —расщеплен, и —хочет вновь воссоединиться. Это «хочет» называется «похотью». «Хочу». Вечное «хочу» — в сущностиюноши, и — в сущностижены себе. От этой–то «похоти юношей» родилось ВСЕ: царства, Рим («похищение сабинянок»), престолы,вся и всякая история.

Но уже стоит воин с Востока, который говорит могучее: «НЕТ». Кому «нет», чему «нет»? Царствам, престолам, в сущности —истории. Даже в {стр. 202} сущности —бытию человека, т. е. «Адаму вечному». Человек — спорчивый, готовый к «узам», страданию… И самое это «страдание», — о, как оно далеко отсострадания…Это — страдание нападающего, а —не защищающегося…

И вот сейчас странные слова, уже комментируемые в толкованиях «знамений Антихриста»:

Глава 3. «Знай же, чтов последние дни наступят времена тяжкие.

Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящи добра, предатели, наглы, напыщенны,более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся…»

Просто — задыхаешься, читая каталог пороков «боголюбивого человека», т. е. человека, возлюбленного Богом, и которому Он дал «рай» когда–то и в немдля этого человеканасадил все деревья и дал лучшее из «деревьев» — создалжену ему. Но почему же, почему такой длинный «каталог»? Уж не «развязался ли узел Вселенной», о котором мы упомянули? Вот — именно:

«Таковых — удаляйся. К сим принадлежат те, которые вкрадываются в домы иобольщают женщин, утопающих в грехах, водимых различнымиПОХОТЯМИ, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины.

Как Ианний и Иамврий противились Моисею, так и сии противятся истине, люди развращенные умом, невежды в вере.

Но они не много успевают; ибо их безумие обнаружится перед всеми, как и с теми случилось

А ты последовал мне в учении, житии, расположении, вере, великодушии, любви, терпении,в гонениях, страданиях, постигших меня в Антиохии, Иконии, Листрах, каковые гонения я перенес.

Да и все, желающие жить благочестиво в Христе Иисусе, будут гонимы».

Удивительное влечение к ранам; сладость ран. Она будет, мерцаниями, встречаться во всей истории христианства. И влечение — уже a priori. «Как? Что? Почему?» еще неизвестно «почему», а потерпеть уже хочется. Полноепротиволежание«раю сладости», насажденному для человека–Адама Богом. Т. е. какое–то дальнейшееотведение человека от рая.

«Злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь.

А ты пребывай в том, чему научен и что тебе вверено, зная, кем ты научен.

Притом же ты из детства знаешь священные писания, которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса.

Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в правед{стр. 203}ности; да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен.

Глава 4. Итак, заклинаю тебя перед Богом и Господом (нашим) Иисусом Христом,Который будет судить живых и мертвых в явление Его и царствие Его.

Проповедуй слово,настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием.

Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху. И от истины отвратят слух иобратятся к басням.

Но ты будь бдителен во всем,переноси скорби, совершай дело благовестника, исполняй служение твоеИбо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настаю».

Апостол говорит облизкой мучительной кончине своей. И «что–то было», «случилось», — почему «смертию да умрешьза грех свой», изреченное Адаму Богом при изгнании из Рая Сладости,Апостолом–христианиномпризывается «как само собою разумеющееся». Как странно это читать о том, кто, конечно, тоже «из детства знал священные писания» и знал также и то, что они «богодухновенны». И он кончается, как бы в каком–то сомнамбулизме:

«Подвигом добрым я подвизался, течение совершил,веру сохранил.

Атеперь готовится мневенец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем возлюбившим явление Его

Постарайся придти ко мне скоро»

Т. е. он зовет «возлюбленнейшего ученика своего Тимофея принять таковой же венец мученичества»… Так, мало–помалу, образуется тропа мученичества… И этоне Рим «воздвиг Колизей», а Колизей, в сакраментальном его значении, был воздвигнут руками,протянувшимися из Иудеи, потребованными Иудеею…

* * *

АПОКАЛИПСИС

Из христиан ни один вообще человек и ни одно племя не засма! ривало в иудейскую душусо стороны Христа и христианства. Мы знаем и измеряем все «от Христа», но никогда не соизмеряемтого же самого—от иудея. Поэтому они нам представляются «ненавидящими Христа и нас», — «ненавидящими и врагами христианства», «распнувшими Величайшую Добродетель», «величайшую Чистоту», того — кого за сумму преимущественно нравственных черт и за великую сверхъестественную мудрость и учение мы наименовываем «нашим Богом» и, более того, наименовываем Творцом Все{стр. 204}ленной («В начале бе — Слово, и Слово — бе к Богу, и Бог — бе Слово»). Заэту–то чертухристианину никогда не удалось переступить. Иначе как «из–за этого забора», «через этот порог» — он не умеет видеть. «Для христианина — это аксиома» и «2x2=4».

Отсюда вывод: «как 2x2=4», так же очевидно, что иудей проклят и есть чудовище.

Для иудея же отсюда начинается суждение… суждение о христианах, да и о всем мире, о человечестве. Они думают и не могут не думать: «Мы всему человечеству дали нравственный закон, дали Бога, религию. Наша роль поэтому — неизмерима с ролью греков или римлян. Те дали — пустяки; музыку, свирель, corpus juris civilis[38]. Все это вздор и неинтересно. Мы дали им утешение. Дух Утешитель воистину «прошлое явление», «прошлый дух», «прошлое лицо». Это мы, именно мы — для всех народов, для целого человечества как бы заранее были, сделались, сделались a priori, утешителем. Потому что одиннашдух есть Утешающий дух, одни наши речи и тон наших речей есть успокаивающий для всех скорбных сердец. И пророки, и законы наши — единственны. Теперь, обойдем на секунду; на одну условную секунду Христа. Предположим 33 года молчания, небытия. Каким образом человечество, вся эта странная Европа, могла думать и допустить, что так, ex abrupto[39], мы взяли «и возненавидели Праведника». «Просто — потому что Он — Праведник, а мы — злы». Уже в самом этом предположении есть что–то подозрительное. Как это весь народ оказался «сразу зол»? Затем, споры «о субботе», — что «нельзя совершать добрых дел в субботу». Не «человек для субботы, а суббота — для человека». Во–первых, да читайте в Талмуде: в субботу врач поспешает к роженице, и вообще в субботу «именно у нас вытаскивают козленка из ямы», а — не у христиан. Таким образом, самый спор о субботе, представленный в Евангелии, и из–за которого мы будто бы Христа и распяли, есть простой вздор, антиталмудический: а ведь Талмуд был составлен и весь в памяти хранился еще до Христа, в пору вавилонского пленения иудеев, и был составлен вавилонскими нашими учеными, жившими в тамошнем плену. Во–вторых, что касается субботы, то в Евангелии проведено совершенно неверное освещение субботы, и это как–то бросает тень на самое Евангелие. Совершенно непостижимо, чтобы кто–то с претензиями на иудейского бога или мессию до такой степени не понимал, что суббота не есть обыкновенный праздник, но как бы «еще одно из имен, Имен Божиих», притом именно такое особенное, какое особенно сливается с Существом Божиим. Но вот и ради–то Его все–таки может акушер действовать над роженицею; и это именно у нас, а не у христиан — «суббота и дана для человека», как и Моисеев Иегова — «явно для Израиля, от Хорива до Иерусалима». Таким образом, все дело представлено в Евангелии как будто человеком, никогда не бывавшим в Иерусалиме. Вообще евангельский рас{стр. 205}сказ в высшей степени подозрителен, — в том смысле, что он совершенно несбыточен, неисторичен. Не менее странно, что в наших книгах евангельская книга не упоминается даже легким упоминанием. Что все это значит — невозможно разобрать. Вдруг является какая–то «евангельская история», коей никакого отражения в наших книгах нет, никакого отражения в нашей истории нет. Необъяснимо, как и почему, — нас начинают так называемые «христиане» гнать. И нам только с этой точки зрения и известно все. Мы никакой евангельской истории не знаем, никакого распятия среди разбойников, никакого Каиафы и Анны, вообще — ничего. Мы совершенно не знаем и совершенно не понимаем евангельской истории. Но вот с этого времени, с Понтия Пилата, все до такой степени обрушивается на Иерусалим, — начинают сыпаться до такой степени каменья, и в таком числе, так остры, что мы решительно не можем опомниться. Собственно, мы не знали Христа и никакой вражды к нему не имели. Мы были как были, жили как жили и верили как верили. Внас— ничего. Но поистине Кто–то, совершенно необъяснимый, совершенно нам чуждый и непонятный, со словами, записанными, правда, у евангелистов, но как туда попавшими — нам это тоже совершенно неведомо, каким–то невероятным проклятием распял нас вот до такой муки, до такого страдания, как этого совершенно не совершалось ни с одним народом. Из Сына Божия, из дитяти Иеговы — мы представлены в так называемых евангелиях исчадиями тьмы и Сатаны. Бывшие столько времени первыми, близкими для Бога, народом избранным и переизбранным, мы попали «в опалу Божию», решительно ничего против Бога не сделав, веря как верили, и вообще — ничего не сделали. Мы — иудеи, как были иудеи. Мы действительно возненавидели всю эту нам непонятную евангельскую историю, но возненавидели —потом, послетого, что с нами начало происходить: ибо все народы, принявшие эту «евангельскую историю»как правду свою— возненавидели нас таким страшным ненавидением, о каком неслыханно слышать и невероятно рассказать. Нас гнали, замучивали, жгли. Гнали целым племенем. Мы не могли и не можем отчасти нигде себе найти место. Все гонения сирийцев и ассириян — ничего не стоят против этого. Все Вавилоны и цари Сеннехеримы — ничего же не стоят. Что происходило в Испании, что происходило в Германии, что бывало в России — этого не перечесть. Вся история наша, весь быт — превратились в одно страдание, в одну сплошную рану. Только Бог нас и поддерживает. Один Бог, в которого мы продолжаем верить. Бог и дивное законодательство Моисея, из всех див самое дивное, из всех мудростей — самое мудрое, и которое еще доработали наши старцы, наши праведники. Мы совершенно такие же евреи, как прежде, как всегда были, как были еще при фараонах и при Антиохах сирийских. Это чистая выдумка христиан, что с нами что–то произошло. С нами совершенно ничего не произошло. Но что–то действительно произошло с так называемыми христианами — именно, на них нашла какая–то одурь, что, веря сперва Моисею, признавая Его писание, признавая и пророков всех наших, они прибавили к этому какую–то странную историю о каких–то будто бы {стр. 206} двух заветах, когда БогЕдини, конечно, завет его такжеодин. Единственная разгадка этого — лежит в Апокалипсисе. Апокалипсис совершенно ясно и твердо называет «собраниями Сатаны» и «собраниями бесовскими» эти так называемые «апостольские церкви» и говорит о них, об Апостолах:

«Я Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии, был на острове, называемом Патмос… Я был в духе и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я ЕСМЬ АЛЬФА И ОМЕГА, ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ. То, что видишь, напиши в книгу и пошли церквам, находящимся в Азии: в Ефес и в Смирну, и в Пергам, и в Фиатиру, и в Сардис, и в Филадельфию, и в Лаодикию.

Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел седмь золотых светильников И посреди седьми светильников — подобного видом Человеку, ОБЛЕЧЕННОГО В ДЛИННОЕ ОДЕЯНИЕ ИУДЕЙСКОГО ПЕРВОСВЯЩЕННИКА И ЦАРЕЙ ИУДЕЙСКИХ и по персям опоясанного золотым поясом. Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи; и голос Его как шум вод многих. Он держал в деснице Своей седьмь звезд; и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч, и лицо Его как солнце, сияющее в силе своей И когда я увидел Его, то пал к ногам Его как мертвый И он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся Я ЕСМЬ ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ. И имею ключи ада и смерти Итак, напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего Тайна седьми звезд, которые ты видел в деснице Моей, и семи золотых светильников, сия: седмь звезд суть Ангелы седьми церквей, — а седьм светильников, которые ты видел, суть седмь церквей.

Ангелу Ефесской церкви[40]напиши: так говорит держащий семь звезд в деснице своей, ходящий посреди седьми золотых светильников: знаю дела твои, и труд твой, и терпение твое, и что ТЫ ИСПЫТАЛ ТЕХ, КОТОРЫЕ НАЗЫВАЮТ СЕБЯ АПОСТОЛАМИ, А ОНИ НЕ ТАКОВЫ, И НАШЕЛ, ЧТО ОНИ ЛЖЕЦЫ. Ты многое переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился, и не изнемогал. Но имею против тебя то, что ТЫ ОСТАВИЛ ПЕРВУЮ ЛЮБОВЬ ТВОЮ. Итак вспомни, откуда ты ниспал, И ПОКАЙСЯ, И ТВОРИ ПРЕЖНИЕ ДЕЛА… Побеждающему ДАМ ВКУШАТЬ ОТ ДРЕВА ЖИЗНИ, КОТОРОЕ ПОСРЕДИ РАЯ БОЖИЯ.

И Ангелу Смирнской церкви напиши: так говорит ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ: знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем, ты богат) и ЗЛОСЛОВИЕ ОТ ТЕХ, КОТОРЫЕ ГОВОРЯТ О СЕБЕ, ЧТО ОНИ ИУДЕИ, А ОНИ НЕ ТАКОВЫ, НО СБОРИЩЕ САТАНИНСКОЕ. Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь Будь верен до смерти; И ДАМ ТЕБЕ ВЕНЕЦ ЖИЗНИ.

{стр. 207}

И Ангелу Пергамской церкви напиши так говорит имеющий с обеих сторон острый меч знаю твои дела, и что ты живешь там, ГДЕ ПРЕСТОЛ САТАНЫ, и что СОДЕРЖИШЬ ИМЯ МОЕ И НЕ ОТРЕКСЯ ОТ ВЕРЫ МОЕЙ, даже в те дни, в которые у вас, ГДЕ ЖИВЕТ САТАНА, умерщвлен верный свидетель Мой Антипа. Но имею немного против тебя потому что есть у тебя там держащиеся учения Валаама, который научил Валака ввести в соблазн сынов израилевых. Имеющий ухо да слышит, что дух говорит церквам: ПОБЕЖДАЮЩИМ ДАМ ВКУШАТЬ СОКРОВЕННУЮ МАННУ, и дам ему белый камень и на камне написано новое имя, которое никто не знает, кроме того, кто получает.

И Ангелу Фиатирской церкви напиши: так говорит Господь, у которого очи как пламень огненный и ноги подобны халколивану: знаю твои дела, и любовь, и веру, и терпение твое, и что последние дела твои больше первых.

И уразумеют все церкви, что Я есмь испытающий сердца и внутренности, и воздам каждому из вас по делам вашим. Вам же и прочим, находящимся в Фиатире, КОТОРЫЕ НЕ ДЕРЖАТСЯ СЕГО УЧЕНИЯ И КОТОРЫЕ НЕ ЗНАЮТ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ ГЛУБИН САТАНИНСКИХ, сказываю, что не наложу на вас иного бремени ТОЛЬКО ТО, ЧТО ИМЕЕТЕ, ДЕРЖИТЕ, пока прийду.

И Ангелу Сардийской церкви напиши так говорит имеющий седмь духов Божиих и седмь звезд: знаю твои дела, ты носишь имя, будто ты жив, но ты мертв. Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти, ибо Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны. ВСПОМНИ, ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ И СЛЫШАЛ, И ХРАНИ И ПОКАЙСЯ. Впрочем, у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих, и БУДУТ ХОДИТЬ СО МНОЮ В БЕЛЫХ ОДЕЖДАХ, ибо они достойны. ПОБЕЖДАЮЩИЙ ОБЛЕЧЕТСЯ В БЕЛЫЕ ОДЕЖДЫ, И НЕ ИЗГЛАЖУ ИМЕНИ ЕГО ИЗ КНИГИ ЖИЗНИ…

И Ангелу Филадельфийской церкви напиши так говорит Святый, Истинный, ИМЕЮЩИЙ КЛЮЧ ДАВИДОВ, который отворяет, и никто не затворит, затворяет, и никто не отворит. Знаю дела твои; вот, Я отворил пред тобою дверь, и никто не может затворить ее, ты не много имеешь сил, И СОХРАНИЛ СЛОВО МОЕ И НЕ ОТРЕКСЯ ИМЕНИ МОЕГО. Вот, Я сделаю, что ИЗ САТАНИНСКОГО СБОРИЩА, ИЗ ТЕХ, КОТОРЫЕ ГОВОРЯТ О СЕБЕ, ЧТО ОНИ ИУДЕИ. НО НЕ СУТЬ ТАКОВЫ, А ЛГУТ, вот, Я сделаю то, что ОНИ ПРИЙДУТ И ПОКЛОНЯТСЯ ПРЕД НОГАМИ ТВОИМИ, И ПОЗНАЮТ, ЧТО Я ВОЗЛЮБИЛ ТЕБЯ. И как ТЫ СОХРАНИЛ СЛОВО ТЕРПЕНИЯ МОЕГО то И Я СОХРАНЮ ТЕБЯ В ГОДИНЫ ИСКУШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ПРИЙДУТ НА ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ, ЧТОБЫ ИСПЫТАТЬ ЖИВУЩИХ НА ЗЕМЛЕ. Се, гряду скоро; ДЕРЖИ, ЧТО ИМЕЕШЬ, дабы кто не восхитил венца твоего ПОБЕЖДАЮЩЕГО СДЕЛАЮ СТОЛБОМ в храме Моем, и он уже не выйдет вон, и напишу {стр. 208} на нем Имя Мое и имя града Моего, нового Иерусалима[41], нисходящего с неба. И имя Мое новое Имеющий ухо да слышит, что дух говорит церквам.

И Ангелу Лаодийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч, о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться, и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть: Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу. Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною[42]. Побеждающему дам сесть со Мною, на престоле Моем…

После сего я взглянул, и вот — дверь отверста на небе. И прежний голос сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего. И тотчас я был в духе, и вот, Престол стоял на небе, и на Престоле — Сидящий. И сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг Престола, видом подобная смарагду.. И от Престола исходили молнии и громы и гласы. И седмь светильников горели перед Престолом… И перед Престолом море стеклянное, подобное кристаллу. И посреди Престола и вокруг Престола четыре животных, исполненных очей спереди с сзади.. И ни днем ни ночью они не имеют покоя, взывая «Свят, свят, свят Господь Вседержитель, который был, есть и грядет».

И видел я в деснице у Сидящего на Престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную седмью печатями. И никто не мог ни на небе, ни на земле, ни под землею раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. И один из старцев сказал мне: «Не плачь. ВОТ ЛЕВ ОТ КОЛЕНА ИУДИНА, КОРЕНЬ ДАВИДОВ, ПОБЕДИЛ И РАСКРОЕТ СИЮ КНИГУ И СНИМЕТ СЕДМЬ ПЕЧАТЕЙ ЕЕ» И я взглянул: и вот посреди Престола и четырех животных стоял Агнец как бы закланный. И он пришел и взял книгу из десницы Сидящего на Престоле. И когда он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых. И поют новую песнь, говоря: «Достоин Ты взять книгу и снять с нее печати; ибо Ты был заклан и кровию Своею ИСКУПИЛ НАС БОГУ ИЗ ВСЯКОГО КОЛЕНА {стр. 209} И ЯЗЫКА, И НАРОДА, И ПЛЕМЕНИ; И СОДЕЛАЛ НАС ЦАРЯМИ И СВЯЩЕННИКАМИ БОГУ НАШЕМУ, И МЫ БУДЕМ ЦАРСТВОВАТЬ НА ЗЕМЛЕ»[43].

[Следуют казни земли].

И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души УБИЕННЫХ ЗА СЛОВО БОЖИЕ И ЗА СВИДЕТЕЛЬСТВО, КОТОРОЕ ОНИ ИМЕЛИ[44]. И возопили они громким голосом, говоря: «Доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» И даны были каждому из них ОДЕЖДЫ БЕЛЫЕ, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, восполнят число.

И вот я взглянул: и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю… И небо скрылось, свившись как свиток… И цари земные и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелия гор, и говорят горам и камням: «Падите на нас и сокройте от лица Сидящего на Престоле и от гнева Агнца. Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»

И видел я иного Ангела, восходящего от Востока солнца и имеющего печать Бога живого[45]. И воскликнул он четырем Ангелам, которым дано вредить земле и морю: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревьям, пока не положили ПЕЧАТИ НА ЧЕЛАХ РАБОВ БОГА НАШЕГО. И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи ИЗ ВСЕХ КОЛЕН ИЗРАИЛЕВЫХ. Из колена Иудина запечатлено 12 000, из колена Рувимова запечатлено 12 000, из колена Гадова запечатлено 12 000, из колена Асирова запечатлено 12 000; из колена Неффалимова запечатлено 12 000, из колена Манассиина запечатлено 12 000; из колена Симеонова запечатлено 12 000; из колена Левиина запечатлено 12 000, из колена Иссахарова запечатлено 12 000, из колена Завулонова запечатлено 12 000; из колена Иосифова запечатлено 12 000; из колена Вениаминова запечатлено 12 000.

После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не может перечесть, из всех племен и колен, и народов, и языков стояло пред Престолом и Агнцем В БЕЛЫХ ОДЕЖДАХ И С ПАЛЬМОВЫМИ ВЕТВЯМИ В РУКАХ СВОИХ[46]. И восклицали громким голосом, говоря: «Спасение Богу нашему, сидящему на Престоле, и Агнцу.

{стр. 210}

И, начав речь, один из старцев, сидящих на Престоле, спросил меня: «СИИ ОБЛЕЧЕННЫЕ В БЕЛЫЕ ОДЕЖДЫ — КТО И ОТКУДА ПРИШЛИ?» Я сказал ему «Ты знаешь, господин». И он сказал мне «Это те, которые пришли от великой скорби, они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровью Агнца. За это они пребывают ныне пред Престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и Сидящий на Престоле будет обитать в них. Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной, ибо Агнец, который среди Престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод, и отрет Бог всякую слезу с очей их».

Здесь поименно, пофамильно,породовито, с невыразимою очевидностью сказано, КТО СПАСЕТСЯ. Спасителем, спасающим будет вечный Утешитель человечества, Израиль, в егоисключительно 12–ти коленах, и —никтоеще. Никакие христиане и «апостолы», о которых сказано, что сказано, и нам нечего повторять страшных слов, печальных слов. А спасаемым, спасенным будет все человечество, «народы и языки», наивные, детские; но которые без лишнего мудрования держатся за спину Иерусалимского храма и коимдозволено было приносить жертвы и в Иерусалимском храме, кроме специальных иличныхеврейских жертв. Все народы (это поразительно!) былиприпущенык иудейскому святилищу; не были отторгнуты от Его святилища, воистину — святилища универсального, мирового. Иуда включал в свои объятиявсе народы, как всеобщееБожие создание, не обегая трав, дерев, даже камней. Включив в «небо свое» даже животных. Все! Все! Весь Универз!Вся полнота бытия. Это выдумка, гнусная и гнусавая, христиан, будто мы кого–нибудь исключали из молитв своих, о ком–нибудь не молились, будет ли то эллин, римлянин, галл. Мы бы НЕ ПОСМЕЛИ: как, СОТВОРЕНИЕ БОЖИЕ — и мы о нем не молимся! Апокалипсис в тысячах слов, в тысячах переменных оборотов слов говорит, клянется, заклинает О ВСЯКОЙ ТВАРИ МОЛИТЬСЯ, ОДУШЕВЛЕННОЙ И ДАЖЕ НЕОДУШЕВЛЕННОЙ. И вот, этот–то Храм, который вырос из души нашего народа до Универза, из нашего «Вениамина и Завулона» до китайца и Карфагена — его возненавидел Христос. Послушаем, что он сказал:

«И вышедши, Иисус шел от Храма, иприступит ученики Его, чтобы показать Ему здания Храма

Иисус же сказал им Видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено» (Евангелие от Матфея, глава 24, строки 1–2).

Какая злоба! Ученики явно с любовью игордостьюпоказывали как «освоем», «как ородном»!! И что–то прямо невероятное в жестокости, вбесчеловечиислов!

Тут есть свет! о, — этосвет. Произошла какая–то подделка, какая–то переделка! Какая–то история, но — навыворот. Кто–то решил нарушить са{стр. 211}мые первые заветы Божии и прежде всего — осудил размножение, самый первый «Аз» слов, выслушанных нами от Бога. Как и самый завет наш с Богом, в лице Авраама положенный, обрезание. Апокалипсис, может быть с преувеличением, называет его «драконом». Если, однако, взять слова Иисуса о скопчестве и взять в Апокалипсисе изображение рождающей жены и перед нею стоящего Дракона, жаждущего пожрать имеющего вот–вот родиться младенца:

«И явилось на Небе великое знамение, жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд[47].

Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения.

И другое знамение явилось на Небе. Вот большой красный дракон с седмью головами и десятью рогами, и на головах его седмь диадем[48].

Хвост его увлек с неба третью часть звезд[49]и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца»[50](Апокалипсис, глава 12).

«И сказал змий жене: Подлинно ли сказал вам Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змию: плоды с дерев мы можем есть; только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть

И сказал змий жене нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло.

………………………………………

И сказал Господь Бог змию за то. что ты сделал это, проклят ты…И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее, оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту.

Жене сказал умножая умножу скорбь твою в беременности твоей, в болезни будешь рождать детей, и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою».

Так решительно говорить, как Апокалипсис, мы не осмеливаемся. Но никакого не может быть сомнения ополном разрушениивсех нами получен{стр. 212}ных от Бога заповеданий. Апокалипсис зовет нас держаться «первой любви», он говорит о Боге нашем как «первом ипоследнем», «об альфе иомеге» и не допускает никакой мысли о поправлении этих заповедей какими–то совершенно с ними несовместимыми заповедями сыновними!! Вот с точки зрения единственно Апокалипсиса мы и можем только думать об Евангелии. Однако судя по потрясающим судьбам в нашей истории, судя по тому, что все обетования нашего Бога действительно точно куда–то рухнули и Иерусалим разрушился, народ был изгнан из земли обетованной, обещанной ему в самом завете с Авраамом, — судя по всему этому с планетою что–то случилось.

Но только в заблуждении вы, а не мы. В наших книгах, у пророка Даниила, тоже есть предсказания, ио том самом Лице, О ТОМ ИМЕНИ, НАКОНЕЦ:

«Даниил: теперь я исшел, чтобы научить тебя разумению: вникни в слово мое: семьдесят седьмин определено для народа твоего, чтобы покрыто было преступление его, запечатаны были грехи и заглажены были беззакония, и чтобы приведена была правда вечная, и чтобы запечатано было видение и пророк, и помазан был Святый святых.

Итак, знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, ДО ХРИСТА ВЛАДЫКИ СЕМЬ СЕДЬМИН И ШЕСТЬДЕСЯТ ДВЕ СЕДЬМИНЫ; и возвратятся из Вавилона в Иерусалим иудеи, и обстроятся улицы и стены его, но в трудные времена. И ПО ИСТЕЧЕНИИ ШЕСТИДЕСЯТИ ДВУХ СЕДЬМИН ПРЕДАН БУДЕТ СМЕРТИ ХРИСТОС, И НЕ БУДЕТ; А ГОРОД И СВЯТИЛИЩЕ РАЗРУШЕНЫ БУДУТ народом ВОЖДЯ, КОТОРЫЙ ПРИЙДЕТ, и конец его будет как от наводнения; и до конца войны будут опустошения. И УТВЕРДИТ ОДНА СЕДЬМИНА ЗАВЕТ НОВЫЙ И ДРУГОЙ ДЛЯ МНОГИХ, А В ПОЛОВИНЕ СЕДЬМИНЫ ПРЕКРАТИТСЯ ЖЕРТВА И ПРИНОШЕНИЕ, И НА КРЫЛЕ ХРАМА БУДЕТ МЕРЗОСТЬ ЗАПУСТЕНИЯ, И ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ ПРЕДОПРЕДЕЛЕННАЯ ГИБЕЛЬ ПОСТИГНЕТ ОПУСТОШИТЕЛЯ».

Все сосчитано; годы определены. Да ведь и имя названо, названо, и — смерть предречена! предречена! Годы сходятся… Точь–в-точь — и ни один из ваших же учителей не сомневается, что это точь–в-точь год распятия, как вы говорите Вашего Учителя. Но ДЛЯ ВАС ОН ЕСТЬ УЧИТЕЛЬ И СПАСИТЕЛЬ… А — ДЛЯ НАС? Нужно ли говорить? И нужно ли говорить о «субботе» и ее «нарушениях», об Иуде и его «предательстве», о «Каиафе и Анне», когда за четыреста лет все в точных сроках и именах было предсказано, когда это — СУДЬБА ПЛАНЕТЫ И МИРА, а не частности и подробности. Никто решительно и из толковавшихваших же Учителей церквине сомневается, что ВСЕ УЖАСНОЕ ИСПОЛНИЛОСЬ С ПРИШЕСТВИЕМ ИИСУСА ХРИСТА. Юлий Африканский (II век по P. X), Св. Ириней Лионский, бл. Феодорит… да НИКТО, НИКТО этого не отрицает. И возьмем как общий вывод заключение ученого и профессора, напечатанное в 1898 году в{стр. 213}Сергиевом Посаде[51], городе святительском: «Но каким образом предсказание омерзости запустенияв IX, 27 книги пророка Даниила МОЖНО ОТНОСИТЬ К АНТИХРИСТУ, когда оно непосредственно связано с пророчеством о семидесяти седьминах, лучше сказать — составляет часть этого пророчества, А ПОСЛЕДНЕЕ, КАК ИЗВЕСТНО, относят К ПЕРВОМУ ПРИШЕСТВИЮ ХРИСТА? Ведь прекращение жертвы и приношения, явление мерзости запустения приурочиваются в этом пророчестве к середине единой седьмицы, а ПО ОБЩЕПРИНЯТОМУ ИЗЪЯСНЕНИЮ СЕРЕДИНА ЭТОЙ СЕДЬМИЦЫ ЕСТЬ ВРЕМЯ СМЕРТИ ИИСУСА ХРИСТА. ПО ПРИНЯТОМУ РАСЧЕТУ ВРЕМЕНИ ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА ЭТОЙ СЕДЬМИЦЫ ПАДАЕТ НА ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ОБЩЕСТВЕННОГО СЛУЖЕНИЯ ИИСУСА ХРИСТА, СЕРЕДИНА ЖЕ ЕЕ СОВПАДАЕТ С ВРЕМЕНЕМ СМЕРТИ ЕГО. Но если мы первую половину единой седьмицы отнесем во времени общественного служения Иисуса Христа, а середину ее к моменту смерти Иисуса Христа, то, в таком случае, заключающееся в пророчестве о седьмицах предсказание о мерзости запустения, ПО–ВИДИМОМУ, уже нельзя будет отнести к Антихристу». Здесь важно, доказано и святоотечески утверждено, ВАШЕЮ ЖЕ ЦЕРКОВЬЮ УТВЕРЖДЕНО,что время пришествия Христа на землю точь–в-точь, год в год и месяц в месяц совпадает с пришествием на землю предреченного пророком Даниилом чудодейственно и чудотворно—Антихриста. Да, ведь и имя прописано! имя!ИМЯ. ВСЕ совпадает!!! Как жене верить? Чудо. За 400 лет! За это же вы нас <упрекаете>, что, читаяпо–нашемупророка Даниила, мыпо–нашему жесудили и судим, а не по–московскому и профессорскому, и «о мерзостизапустения», каковую «мерзость», конечно, видим в развалинах храма, в опустошенном Иерусалиме, который для нас —родной, для русских, конечно, — «неродной». Там — мерзости, совы и волки. Там — нет богослужения. Нет «жертв» и «приношения». И для христиан это — «слава Богу»: но мы? но за кого МЫ должны принять Христа?? ЗА 400 летпредсказанный, предсказанныйв смерти своей, с ИМЕНЕМ Своим, зачем же, зачем он приседал и плакался: «О, Иерусалим, Иерусалим! Сколько разхотелЯ собрать чад твоих, как птица собираетптенцов своих под крыльяи ВЫ НЕ ЗАХОТЕЛИ»!!! О, «не захотели», «не захотели»…Личное дело, минутнаяошибка!! «Мы» — преступники, «Он» — Спаситель… За 400 лет предсказано… Планета. Мир. Судьба. Все начало поворачиваться иначе в истории. Но он же, но этот же глупый изрек и указал вам уже прямо о церквах ваших, где «откроется человек греха», «сын погибели», который «превознесется выше всего, называемого Богом святынею», «так что и в храме Божием сядет как Бог, выдавая себя за Бога», — и погибнет всякая вера, погубит он всякую веру… И померкнет солнце. Посыплются звезды с неба, посыплются на землю, в грязь земли… В счет земли, глупый счет. Все — поглупеет. Покажутся зубы у ста{стр. 214}рухи–земли. Мертвые зубы в мертвой земле. И засмеется дикая старуха циничным хохотом. Это — вы, ваше Огонь земли, гниль земли. Но — не таковы мы.

«Мы удержались «в Альфе», которая изрекла себя «и Омегою»… И дожидаемся «древа жизни», к которому будет нас водить «закланный от начала мира Агнец». А Апокалипсис зовет нас «дождаться конца ВСЕГО»… Мы ждем. Зовем. Хотим. В предвестии всего, в предчувствии всего — для нас цветы еще хорошо пахнут. Мы любим землю, радуемся о земле — как нам не считатьсвою планетуименносвоею планетою, именнодля нас сотворенною, дляодних нас, так какодни мы ее и любим по–настоящему. Мы любим ее в Боге и Бога в ней любим, как вы и помните, христиане, в Раю–Саду. «И были оба наги (Адам и Ева) и не стыдились». «И Бог ходил в Раю, невидимый, между сотворенными им человеками. Вы сами плачете об этом, христиане, плачете, насколько еще не поверили «ему». В вас есть предчувствие рая, память рая. Еще не все от вас отнято. Вы еще можете вернуться. Идите к нам. Кнамодним, знающим тайну Божию, мистерию историческую и божественную. Идите! Идите! Идите! Пророки верно сказали, что мы «поведем вас», а «цари ваши понесут нас на плечах своих». Понесут нас, маленьких и смиренных, терпеливых жидков. Мы плачем и сами о радостибыть с вами вместе, потому что человечество–то все–таки ОДНО и ЕДИНО, от одного Создателя идущее, несмотря на попытку «его» отделить вас от Создателя и родителя вашего. Итак, мы не из гордости и не по тщеславию говорим вам о своем первенстве, о своей единичности и исключительности, а потому что не вы идете и пошли вперед нас, а мы идем и пошли вперед вас. Мы не отреклись от планеты, как научал вас отречьсяон. А сохранив ей верность, мы заслужили ее всю, всю. Бог назвал Себя супругом Израиля. Смотрите, Он суживается. Ради любви к человеку, Он весь стал маленькою планеткою: и дал ей всю силу свою, силу вечности и вечного бытия. Этот–то Сад–Планета и есть Иерусалим, но — уже Небесный. Все — преображается. Все — преобразится. Но пусть кончает книга Святого Пророка, первого пророка третьего завета:

«И показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога.

Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному.

Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов, на воротах написаны имена двенадцати колен сынов израилевых.

С Востока трое ворот, с Севера трое ворот, с Юга трое ворот, с Запада трое ворот.

Стена города имеет двенадцать оснований, и на них имена двенадцати Апостолов Агнца.

Стена города построена из ясписа, а город был чистое золото, подобное чистому стеклу.

Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями. Основание первое — яспис, второе — сап{стр. 215}фир, третье — Халкидон, четвертое — смарагд, пятое — сардоникс, шестое — сардолик, седьмое — хризолиф, восьмое — берилл, девятое — топаз, десятое — хрисопрас, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист

А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин Каждые ворота были из одной жемчужины; улица города чистое золото как прозрачное стекло».

— Какое отрицание окаянного скопчества Иисусова скопчества и воистину окаянных заповеданий о Лазаре и убожестве, окаянных и в примере, и в следовании.

«Храма же я не видел в нем; ибо Господь Бог Вседержитель храм его; и — Агнец.

И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия осветила ему и светильник его — Агнец.

Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою

Ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет. И принесут в него славу и честь народов.

И не войдет в него ничто нечистое, и никто преданный мерзости и лжи, а только те, кто написаны у Агнца в книге жизни.

И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от Престола Бога и Агнца

Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой, и листья дерева для исцеления народов.

И ничего уже не будет проклятого[52]; но Престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему.

И узрят Лице Его, и имя Его будет на челах их.

И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном; ибо Господь Бог освещает их, и будут царствовать во веки веков».

{стр. 216}

* * *

АПОСТОЛА ПАВЛА ВТОРОЕ ПОСЛАНИЕ К ФЕССАЛОНИКИЙЦАМ

Оно — кратко: но тем более потрясает, что содержит в себе ГЛАВНЫЙ ПРИЗНАК, по которому узнается так называемый «Антихрист»:

«Павел и Силуан и Тимофей Фессалоникской церкви в Боге, Отце нашем, и — Господе Иисусе Христе.

Благодать вам и мир от Бога, Отца нашего, и — Господа Иисуса Христа.

Всегда по справедливости мы должны благодарить Бога за вас, братия; потому что возрастает вера ваша и множается любовь каждого друг к другу между всеми вами, так что мы сами хвалимся вами в церквах Божиих,терпением вашим и верою во всех гонениях и скорбях, переносимых вами.

В доказательство того, чтобудет праведный суд Божий, чтобы вам удостоиться царствия Божия, для которого и страдаете.

Ибо праведно перед Богом оскорбляющим вас воздать скорбию; а вам, оскорбляемым, отрадою вместе с нами,в явлении Господа Иисуса с неба, с Ангелами сшы Его, в каменеющем огне совершающего отмщениенепознавшим Бога инепокоряющимся благовествованию Господа нашего Иисуса Христа.

Которые подвергнутся наказанию, вечной погибели, от лица Господа и от славы могущества Его, когда Он пройдет прославиться во святых Своих, и явиться дивным в день оный во всех верованиях,так как вы поверили нашему свидетельству.

Для сего и молимся всегда за вас, чтобы Бог наш соделал вас достойными звания, и совершил всякое благоволение благости и дело веры в силе.

Да прославится имя Господа нашего Иисуса Христа в вас, и вы — в Нем, по благодати Бога нашего и Господа Иисуса Христа».

Глава 2. «Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа, и нашем собрании к Нему, — не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.

Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не прейдет,доколе не пройдет прежде отступление, и не откроется человек греха, сын погибели,

ПРОТИВЯЩИЙСЯ И ПРЕВОЗНОСЯЩИЙСЯ ВЫШЕ ВСЕГО, НАЗЫВАЕМОГО БОГОМ, ИЛИ СВЯТЫНЕЮ, ТАК ЧТО В ХРАМЕ БОЖИЕМ СЯДЕТ ОН, КАК БОГ, ВЫДАВАЯ СЕБЯ ЗА БОГА.

{стр. 217}

Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это?

И ныне вы знаете, что не допускает ему открыться в свое время.

ИБО ТАЙНА БЕЗЗАКОНИЯ УЖЕ В ДЕЙСТВИИ, только не свершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь.

И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст своих, и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие по действию сатаны будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих»

* * *

«БЛАГОДАТЬ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА» и кредит

«Он таков, батюшка, что у него снегу зимой в долг не выпросишь». Мучься: «Он от сундука денежного ключ на кресте носит».

И попроси я у них сто рублей на дело хорошее, обеспеченное христианское.

Он «Вот как она…»

Она. «Я, мой голубок, никогда не беру с книжки Себе — могу, чужому не могу».

Пошел к другу. Такому христианину Богатому Он «Я сам сегодня занял у другого друга сто рублей, и ничего не могу, потому что на них буду жить у Троицы Сергия».

В буре, как Каспий, вы помните —

И еще, еще:

Ах, этот юг, юг… И его тоны… Да, это уж не северное болотце:

{стр. 218}

— И говорит в буре и страсти Ваал Тирский своим финикиянам, своим любимым, умилостившим его жертвами:

— Века несутся перед мною, и тысячелетия, и будете вы жить, и вот будут дни ясные и дни темные, дни солнечные и дни пасмурные, и вы испытаете все, и погоду и непогоду…

— И на дни черные, дни тяжкие, на голод и муку, дам я вам завещание…

— Пусть Асклепий, мой брат, избавляет вас от телесной муки…

— И сестра и жена моя Астарта избавляет любовные муки…

— Я же дам вам, мои дорогие и милые, совет на несчастия имущественные…

— Когда голод…

— Когда корабль разбился о камни и товар погиб, а сам он жив…

— Когда глаза в тоске… И они обращаются и ищут помощи… и ни у кого не находят…

— Потому что всякий помогает себе и ближним, а зачем же он будет помогать постороннему…

— И вот, всякая страна, имея один предмет, получила все. А всех ни в одной стране нет. Бог для того и сотворил в каждой стране по предмету, или по два предмета, но не более, чтобы испытать дружбу и взаимное расположение людей и смысл их.

И вот вы были первые, финикияне, которые поняли мысль Божию: и завели торговлю. За это я вам дал в награду раковину, рождающую пурпур. Ткань, положенная в нее, делается как царская багряница. И все цари будут носить некогда ткани, обмокнутые в наши финикийские раковины. Но это — будущее…

— Я вам дам совет на нищету…

— Испуг нищеты один из самых ужасных: тогда садится человек и сжимает голову. Глаза его в тоске и боятся. Он ищет ухватиться за край одежды богатого человека. Но всякий богач подбирает одежду к себе. И вот я дам совет: не «подбирать одежду к себе». И как солнце переходит светом любви человеческой и в пасмурные страны: так я соделаю, что светом же любви человеческой и дружбы человеческой все люди равно облекутся в царскую багряницу. Голодные глазки финикиян озарились.

— Слушайте, но… только любите друг друга, любите друг друга, и еще любите. Не бойтесь. Самой нищеты не бойтесь, ужасающего бича человечества. Будьте только мудры. Всегда будьте мудры, трудолюбивы и верьте в судьбу свою. Точнее, верьте, что если вы в толпе и жметесь плечом к плечу, то ничего не страшно.

— Кто трудился, всегда имеет право надежды. Вы же всегда трудитесь, и с восходом моим. Как я зажгусь на небе, вы уже встречаете меня гимном работы, и кончаете работу, когда я скрою лицо свое от земли. Не раньше.

{стр. 219}

— Но я хотел вам дать совет на нищету. Вот он. День черный не совпадает с светлым днем.

Вы замечаете — и дни не повторяются, но и они бывают fas и nefas — «на несчастный день», «удачный день». И это тоже дано во испытание дружбы и согласия человеческого.

— Ах, человек: ты и не знаешь, что в дружбе своей и связности ты имеешь залог всех благ, кроме бессмертия. Но к бессмертию вас приведет Асклепий: я же теперь о нищете.

— И вот, один день fas, а другой nefas. Источник в том, что если у Иоаннеса fas, то у Деметрия nefas. А когда будет у Деметрия fas, то у Иоаннеса может случиться nefas. Но через дружбу у Иоаннеса и Деметрия у обоих будет всегда fas. Это–то и есть мое средство.

— Дикие, — и до сих пор так было и у вас, — когда у кого случилось nefas, — то он считал себя вправе напасть на другого и отнять хлеб от его рта, а если он зяб — сорвать с него одежду. Тот защищался, и происходило убийство. И обагрялась земля кровью человеческою. Но земля священна, и этого не нужно.

— Вот моя заповедь: в случае nefas с одним, он берет двух друзей своих, и пишет на папирусе или на пергаменте, из кожи ягненка, а со временем будет писать на изготовляемой тряпичной бумаге, что вот он получил от малознакомого ему человека, но которому дружны те его два друга, сумму золотого песку такого–то веса на все его дни nefas, и еще с надбавкой нескольких дней на случай: которую вернет по миновании nefas со вступления бытия его в fas. А на случай если с ним приключится удар и он внезапно умрет, или если будет буря и он потонет, то друзья его, любящие его, которых имена вписаны тут, уплотят за него, и он оправдается перед землею, которая носит нас, Родительница, и перед Небом, которое помогает нам…

Финикияне были изумлены. Ваал улыбнулся.

Астарта, жена и сестра его, улыбнулась всегдашнею своею улыбкою и сказала:

— Сделай еще лучше.

Ваал подумал и сказал:

— Еще же лучше я сделаю, что не только спасаемый будет рад, но и спасающий будет рад.

Финикияне смутились и не поверили: «Каким образом и спасающий будет в радости, давая золото».

Омрачилось лице Ваала, видя сомнение, и он проговорил.

— Разве я не бог, для которого все возможно? После приписки, что взятое будет возвращено, пусть спасаемый надпишет еще, что он возвратит все золотым песком, и если он взял сумму в сто горстей — то надкинет к уплате еще одну горсть. Т. е. что он дарует спасшему его сто одну горсть золотого песку. Тогда сам спасающий останется в веселии сердца своего, радуясь, что он только отложил радость о fas своем, но не прекратил ее, а что через несколько месяцев года он будет иметь больший fas и еще около него крошеч{стр. 220}ный fas. Что день у него выйдет не в 24 часа, а в 25 часов, и он все 25 часов проведет в fas.

Финикияне, при этой мысли, пришли в такое изумление, что едва не попадали от страха. Ибо им сразу стало очевидно, что действительно спасаемый и спасающий как бы став с двух сторон оливкового дерева — сорвали оба по плоду и съели его и обоим стало вкусно.

Астарта улыбнулась. «Так ты поступаешь всегда, брат мой и муж мой, — сказала она, и сама дивясь изобретению. — Не прибавишь ли еще чего, ибо ты благодетель людей».

Ваал подумал и сказал:

— Бывают нищие, но со звездою во лбу. Их–то я вижу, но должны видеть и люди. И вот я завещаю вам еще, финикияне: особенно присматривайтесь к юноше, ребенку, и выверяйте каждого способности. Ищите, и с добрым чувством, у каждого звезды во лбу.

— И вот добрая нищая, а у нее ребенок в золоте. Золото льется из мысли его, из воли его, из сердца его, из изобразительности его. Вы же все наблюдайте и выверяйте, ложный ли это свет или настоящий.

И если это настоящий свет, — а свет из настоящего дара распознается всегда по длинному лучу прилежания, из него истекающему, прилежания к чему–нибудь, прилежание к чему бы то ни было, то вот: осветите богатством хижину бедной женщины, ради ее отрока, и сосредоточьте глаза свои на отроке, всего толпою сосредоточьте, и вот…

Финикияне ждали. Ваал улыбнулся:

— Пусть двое из вас уже, из улицы и деревни отделятся и скажут: «Мы берем мальчика на поруки, и пишем за него и его именем обязательство долговое, — тому человеку или другому человеку, — или всей общине: и все должно быть ссужено его таланту и вытекающему из него прилежанию. Это особое обязательство пусть именуется солнечным обязательством: ибо все дарования от солнца, т. е. от меня. И этот дар и долг пусть будетсамым святым, пусть будетзолотым в золоте. Душою и сердцем самого золота. Но мальчик, выросши, пусть первый год служит тому, кто дал ему золотой дар, и да будет служба его верна, прилежна и с fas».

Финикияне затанцевали. Он же кончил:

— Тише, дети мои. Но кто нарушит сей мой устав, спасающий всякого человека, вызволяющий его из нужды, из самой черноты черного, с тем да поступлено будет так какова моя природа. Я — жар, огонь. Я все согреваю и освещаю. И вот он пусть будет ввергнут в темноту и несчастье, и взоры его уже не увидят света. Все мною сказанное и не было бы сказано, если бы я не верил в благость и благородство детей моих, людей. Даже если бы и сказал я, обманувшись в людях, люди сами злобою своею и коварством разрушили бы мысль и мою. Мысль моя, заключающаяся в мысливсемирного доверия, основанного на кругообороте и связивсемирной дружбыи связности человеческой, — и существуют только пока есть эта связность и хранится она каксвятое. Это есть невидимоесвятое святыхчеловечества, предупрежда{стр. 221}ющее всяческие несчастия. И кто его не соблюдет, не сохранит, да будет ввержен в тьму, где будет воистину скрежет зубовный.

— Это все те, которые подойдут к моей мысли с фальшивым намерением — обмануть бога и людей. Но бога они не обманут, а люди постоят за меня, и обманут они людей, детей моих только один раз. И вот мой завет: обманувший кого–нибудьодного, ото всехтеряет доверие. И для него навсегда утрачиваетсявсемирный кредит. Более ему уже никогда и никто не поверит, и никто не даст ему в долг, и не спасет его в час горчайшей нужды И будет ли он умирать с голоду, — он или дети его, — он уже не найдет ни одной капли воды в пустыне человеческой. Я — Ваал, согревающий, но и жгущий.

Тут земля покоробилась. И начали вздыхать многие еще не рожденные народы. Это — все праздные, это — все ленивые, это — все беззаботные. Вздыхали русские, вздыхали французы. Одни англичане и немцы не вздыхали. И стенали обманывающие в торговле и дающие фальшивые обещания, которые будут задыхаться в нищете, злобе и притворном благочестии. Все они будут кусать языки свои.

Ваал продолжал, закрыв очи свои:

И если вы соблюдете устав мой, — а вы соблюдете, потому что умны, — и потому что вы поистине как дети земли, первые младенцы ее, но головки которых уже в осиянии трудолюбия и таланта, и вот пройдут века, пройдут тысячелетия, и я вижу…

(А он не видел, потому что очи его были закрыты)… и вот вижу я, как в одном городе, с короткою и многоводною рекою, на берегах которой будут построены великие сухие и наливные вместилища для кораблей, и каменные склады, — в этот город, уже не как в Тире и Сидоне, будут сплываться корабли всех стран и народов… И повезут на этих кораблях золотую пшеницу: но повезет ее ленивый народ и не сам, а через туземцев этой благородной земли, или через обитателей — но тоже чужих стран Этого народа я не люблю и через тысячу лет ленивого существования он погибнет, оплакивая своих ленивых царей и ленивых праведников. И повезут из вашей страны и благоуханной Аравии, откуда был Иов, душистый оживляющий кофе, который дает бодрость душе. И из Индии — индиго и ваниль: ту ваниль, ароматистее которой не существует плодов. И повезут обезьян всяких для забавы детей ее. И цветов всяких для украшения жилищ их. И всякую сдобь и пряность и богатство. И соберет она золото со всей земли, сама не имея золота.

Ибо она будет даровита и прилежна, воистину прилежна и воистину даровита. Она не будет работать, — как и вы, финикияне, тоже не пашете земли и не пасете скота. Но она будет комбинировать, сочетать одно и разделять. Она будет жить высшим даром, соображением.

Ибо ведь и то богатство, которое я теперь даю вам, — богатство неистощимое и вечное, родилось из моего божеского соображения. Итак, народ этот будет комбинировать:что кому нужнои до кого чтоотносится. И будет по «кому нужно» — ему посылать, и до кого «относится» — тоже ему {стр. 222} посылать. И будет житьпримирением имущественным. И все будут этот народ благословлять, и наградят его великим богатством: ибо воистину, не имея богатства и золота — он даст всем более золота и богатства, чем сколько каждый из них сумел бы дать себе самому.

…и вот еще раньше этого торгового и даровитого народа придут вам многие утешения и утешители: но вы им не верьте, и будет несчастен всякий, который поверит. Они будут кусать язык в тоске и злобе и глаза их будут всегда слезливы. Они будут в нищете, и закон нищеты будет им поставлен в правило. Ибо им будет сказано, что никакой богатый не спасется. Но помните: был Иов праведный и он был праведен ранее, чем стал нищ. И праведность его была в богатстве, не была менее, чем в нищете. Не верьте в нищету и ее особую благость. Нищий если и благ, может поделиться только нищетою. Но обстоятельства одолевают слабого человека: и если из нищих Лазарь был благой, то другие сто не Лазарей были только злобны. Напротив, из богатства льется благость, как из солнца льется же, потому именно, что богатство есть благо. В нем ничего нет злого. Кто объявил богатство злым, тот тайно проводит нищету в человечество, величайший бич человечества, бич без шелка и из одних колючих волокон, которые саднили бы на коже человека. Тот зол. Не столько на богатство, сколько на человека. Помните: самое имя «бог», всемирное, происходит от «богатства», и в богатстве есть красота и никакого безобразия. Богатство — это возможность помощи; богатство — «что задумалось — исполнилось».

Богатство — друг мудрости и благодетели. Кто оклеветал богатство — оклеветал и бога. Нищий прекрасен, и ему удел. Но не украсил бы бог мира звездами–рубинами и Солнцем–золотом, золотым солнышком, если бы не был бог — богом щедрот и не показал человеку Лице Свое в сиянии всех богатств. Самые недра земли он усадил богатством: откуда же камни, откуда нефть. И руды, и металлы, и вот — лучший из них золото. Оно горит, как я: и не без причины один — Аз, одно золото. И нет им подобных и с ними сходных. Золото — подобно душе моей. Оно все солнечно, горит, и нет в Поднебесной соревнования ему. Как нет над землею подобного Мне и соревнующего светила. Луна — серебро. Это — Астарта. И оно — благо, но это — не я. Вы же помните, что человек рожден на радость, а не на скорбь. Скорбь — железо, и тянет к смерти, как железо, когда плавающему оно повиснет на шею. Не верьте в уныние, и что унылый человек особенно добродетелен. Он не особенно добродетелен, а только ничего не может.

— Но вы, мои дорогие тиряне и сидоняне, живите не как иные народы, во вражде и разделении, а живите тесно и в дружбе, и в вечной помощи…

— Ах, хороша помощь…

— Ах, единая она спасительница…

когда человек одинок… И вот он идет в пустыне земли… И все пыль и даль в степи… И вот точка… фигурка… и человек.

И он кидает взгляд на него. С робостью и тоскою. И вдруг видит: лицо его улыбается и глаз светится.

{стр. 223}

Тогда он бежит: «Неужели друг?» И видит, это тот протягиваетемуруку. И держит и не отпускает.

И говорит: «Так значит друг?»

А у того приветливый, добрый глаз. Не черный, а голубой. — И вот так живите вы, мои финикияне. И не покидайте один другого. Ибо времена далеки и глубоки. И не знаете, что вы в них встретите. И вот мой совет и указание на времена темные, на времена безвестные, на времена несчастные.

Финикияне же слушали в глубоком страхе.

Ваал продолжал:

— Одиноко человек всегда гибнет. Но вы живите толпою. Всегда немного, деревенька, улица. Но никогда в одиночку.

— И вот у одного бывает хороший день, а у другого бывает плохой день, именуемый «черный день».

И у одного всю неделю — солнце, а у другого три дня пасмурны.

— Через дружбу — вы уравниваетесь: ибо из солнечной деревни можно простереть луч солнца туда, где пасмурно. Ибо сердце сильнее и солнца. Точнее, солнце для того и неровно светит, чтобы испытать сердце людей и узнать, которые добрые и которые злые. Но есть еще люди и не злые, и не добрые, а — несмышленые. Вы же все, как дети — еще несмышлены. И я дам вам седой волос на детские головы, чтобы вы были всегда в спасении. Вот мой совет, приказ, и навеки.

— Вы уже завели мудрую торговлю! На заре человечества завели. Потому что вы благи и потому что торговля благо. Вы отвозите хлеб в Испанию, где оловянные рудники, и вымениваете его на олово. И отвозите олово в хлебный Египет, но где нет олова. И стала Испания с оловом и хлебом, и стал Египет с хлебом и с оловом. И в Испании не умирают от голода, а в Египте появились оловянные изделия, предметы и статуэтки богов.

* * *

БОГ И БОЛЬ

«Бог» и «боль» взаимно исключают один другое. Ибо «егда изрыгал для сотворения» — и планеты и звезды сыпались — то какое «благоутробие»!!!

Где же «боль»? Откуда. И слова: «В начале беслово», — есть именно только слово: «в начале» — то выражающего и не могло быть.

А если не было «в начале» Страдающего, то и Голгофа и Гефсимания есть рассказ о Голгофе и Гефсимании, а не факт Гефсимании и Голгофы. Откуда они взялись?

Не «откуда», а «для чего». Это «целесообразное страдание», в котором измучен будет человек.

{стр. 224}

* * *

Вбезмолвиирастений есть особая загадка, прелесть и глубина. Тогда как животные мычаньем, ржанием, щебетаньем и вообще очевидным началом говора человеческого — нарушают вот эту безглагольную глубину природы.

Что может быть обаятельнее безмолвного сада. Что может быть выше тишины леса.

Поразительно, что обрезание Авраама Богом совершилось по типу «молчащего леса»: ни — слова. Ни — объяснения Ни — даже молитвы. Совершилось в тиши леса и судьбы.

«Расти». Но и это — не выговорено.

В этом отношении, в этом сравнении как болтливо Евангелие. «Болтливое Евангелие» — как странно, как дико звучит. Но кто не согласится, что в этом правда.

~

К началу говора человеческого у животных

Поздняя осень —грачи улетели. Красюковка улица, где я живу, — безусловно самая красивая улица во всем Посаде. Редкие домики, прерываемые березовым лесом, вернее, какими–то и почему–то обнесенными наполовину редкими заборами, а наполовину и не обнесенными ничем, являют сейчас изумительный оранжевый вид. Оранжевый лес в октябре — что–то изумительное: и вот, недели три «говор птичий», гомон птичий, восторженный, неудержимый, явнопонятный им, птицам, — как–то приятно ощущает и возбуждает Бал. Птичий бал. Птичьи вечеринки. Но какова же отвратительная литературность русского человека, отвратительная литературность и училищ наших, что лишь вспомнив этуучебную, «из хрестоматии», строчку Некрасова, я догадываюсь и впервыеосознаюо своем отечестве, что и грачи собственно «перелетная птица» и скоро полетит в Африку, должно быть в милый Египет. Там они будут любить и наслаждаться (под солнцем). Ах, солнце, солнце: без тебя ничего — ничего. Тьма и бессмыслица.

* * *

…<в> евреях же — страшная самостоятельность: более всего сказавшаяся в том, что они не приняли Христа. Ведь какая ж судьба была: они ВСЕ (все «гетто») сделались бы «Апостолами Павлами» и «судьба царственной нации» вот, в руках. Но они не приняли, отвергли Христа. Значит, ЧТО–ТО во Христе было, ПОЧЕМУ «не приняли». И почему значит все европейцы обманулись. Тайна, что Христос не был, конечно, Христос. Но в это «невозможно европейцам поверить» (2000 лет традиции): а евреям столь же невозможно в это поверить. (Нюх, особый религиозный нюх, «знание правды о {стр. 225} Христе».) КТО–ТО обманулся. И у меня есть понимание: кто обманулся. Ох устал. Лет бы 5 прожить! Натворил бы я великих дел. Кончивши Египет и разгадку <…>

* * *

«ВЕЧНАЯ ПАХУЧЕСТЬ» ЕГИПТА…

Ах, эти розы, эти розы — они хорошо пахнут.

Но не одни розы — и левкои.

И резеда…

И горошек…

Он называется: «душистый горошек».

— Что ты заботишься, Розанов, чтобы люди больше обоняли? Мы достаточно обоняем, и чистое, и нечистое.

И солнце, и собаку.

Весь мир связан обонянием. И без обоняний он рассыпался бы.

Нет вещи, которая бы не воняла. И это суть ее.

— Пахнет еврей. Пахнет русский. Одни французы ничем не пахнут, и оттого их отверг Бог. Потому что что без Запаха, того не нужно Б.

— Разве ты не слыхал, что сказано: «Бог обоняеттуки жертв»… «Туки» — это что–то самое гадкое в животном. «Сальная железа около почек», по объяснению ученых. Вонь непотребная. И она нужна Б. Сказано: «Обоняет».

Весь мир обоняет. И нет запаха, который бы не обонялся. И что «до нельзя противно одному», того «нет ничего сладостнее для другого».

Вот отчего люди бегают, странствуют. Зачем им даны ноги. Ибо каждый запах ищет своего носа. И посмотри, какие носы у людей. «Человек без носа» — страшилище. С носом — блистательное великолепие. Если бы Агамемнон или Наполеон были без носа — за ними бы никто не пошел. И Наль не любил бы свою Дамаянти, и Дамаянти не любила бы своего Наля.

По запаху люди узнают эссенциальность вещей. И тряпки и добродетели.

Всякий добродетелен в меру того, насколько он пахнет. И что воистину добродетельно, до святости–то благоухает.

И в поздних церквах ваших люди будут входить: «Она особенно хорошо благоухает. Ибо в ней много и хорошего мира». И о мощах: «Какое благоухание».

Но истинная тайная вещь: что Солнце — пахнет.

Вы не знали?

Пахнет.

Лучи его тайно звенят и разносят частицы пахучести по вселенной. И что не оно светит, а светятся его частицы. Каждая собою и одна. И запах {стр. 226} несется, а она не умаляется. И его капля в мире. Солнце — капля в небе, а мир–комната вся пахнет им…

Солнцем…

Скарабеем…

Богом…

И не печалься ты, что мир останется без веры. Он не останется без веры. Потому что есть одна великая вещь: НОС.

* * *

ВЕЧНОЕ АФРОДИЗИАНСТВО

— И когда вошла она…

— Все ее заметили.

Т. е. всееепожелали.

— Желаемая: вот и все относительно женщины.

Тут ее ограничение и полнота.

~

Но это же ничего еще другого не значит, как

«Я солнце и все лучи на меня. И эти лучи — семя. Я вечно обливаемая».

~

Бесполо — значит и без жизни. И нет христианства. Я все–таки не понимаю, как же его «выводят», как же оно «нужно». Оно и не нужно, и невыводимо. Оно просто реторично.

Реторика на 2000 лет..? Какое красноречие.

~

Рыба (икра). Рыба была посвящена Афродите. А жиды в субботу (в вечер с пятницы на субботу) едят «щуку».

«Фаршированную щуку» (т. е. начиненную еще яицами куриными), как посмеиваются у нас.

Посмеивайтесь, посмеивайтесь, русские. Как–то вы засмеетесь, когда придется дохнуть. А без Афродиты придется дохнуть.

~

Я не понимаю, с чего «Константин с ума сошел»? Как можно было предпочесть девок бабам и холостых господ семейным? А ведь к этому сводилось все. Сводилась сущность и зерно.

Зерно

и

Беззерность?

{стр. 227}

И он взял скорлупу с вытекшим содержанием. Красил. Украшал. Перекрашивал. Построил из нее домики. И вот эти «домики» рушатся.

Просто — ничего нет.

«И поют песнь Моисея» (Апокалипсис). Я не понимаю, почему так долго держалось.

Все непонятно. Все непонятно. Все непонятно.

Мне не понятно самое начало христианства… Самое возникновение. Неужели можно было остановиться на красноречии?

«И бе слово»… Ах, всё — слова. Так неинтересно.

~

В христианстве нет рыбы. Нет сотворения. Нет звезд. Что же есть?

— Политика.

А, это другое дело. «Папы» и прочее. Но это Гиббон, а где же «я плачу и рыдаю».

* * *

ВЕЧНОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

О вечно благословенная цивилизация!

О вечно коровья цивилизация.

Есть ли в тебе что–нибудь, что бы не благословляло другое.

Ты весь «в дружбе».

Ты весь в согласии и гармонии.

Как коровы, которые вели тебя к свету.

Кто не приложился щекою к боку коровы, теплою щекою к теплому боку коровы, — тот ничего не может понять в Египте.

* * *

ВЕЧНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ

Детородильная религия, т. е. религия «животная», «живота нашего», «поясницы нашей» — она непременно и выразится:

а) космогонически

б) пламенно

в) со светильниками

г) с лампадами

д) пророчественно.

Вся — пылая. И это:

«…взял щипцами уголь с Престола Господня…» Или:

«…все тело его было исполнено очей спереди и сзади, свнутри и снаружи. Как ипрерывистость вообще речи, задыхания, иносказания,недосказывания…»

{стр. 228}

Каскад. Буря…

Все знаменует происхождение ее из … и из …..

«Имя мое неизреченное». «Глагола обо мне никто не смеет выговорить».

Напротив: противоположная религия, религия напр. Гарнака, Сорбонны, пастора Штекера. Она непременно выразится в:

«Прости им грех их». И — «вышел сеяти притчу».

Посему узнаем смертное и бессмертное. Восток, Восток, зову тебя. Восток, Восток — приди сюда.

………………………………………

………………………………………

* * *

ВОПРОСЫ О ВОПРОСАХ…

Я хорошо понимаю и все решительно понимают, что

всякая наука занимается разрешением каких–нибудь вопросовили еще

ставит и исследует проблемы.

Но ведь есть еще другое, более трудное и интересное, нежели это. Как это выразить: есть извлечение корня из извлечения корня; т. е. сперва «извлекли корень», но — не удовлетворились, а потом из этого числа, из которого извлекли корень, еще один раз извлекли корень. Так что корень сделался «сперва тонок» и потом «еще тоньше».

Что это я хотел сказать, я никак не могу выразить.

«Посторонитесь, посторонитесь!» — сказал торопливо, проходя по станции в Луге начальник станции. Еще шума не было или он только развивался. Мы посторонились, повинуясь больше повелению, чем страху: и мимо нас, по этим рельсам (ближайшим, «станционным») прошел поезд, вкруг которого, т. е. всего поезда, неслась со страшной быстротой пыль. Ее нес вихрь, который возбуждал собою поезд, шедший со скоростью 95 верст в час. Это были знаменитые щусевские поезды, инженера Щусева, пускавшиеся собственно для чиновников на службу, т. е. чтобы они не опаздывали к службе и проезжали 120 верст от Луги до Петербурга в час 15 минут.

Мы все, стоявшие на станции, почувствовали удар. То есть волна воздуха «до» и «после» толкнула нас сперва «назад», но потом и очень опасно «вперед, под поезд». Ошеломило, но и было привлекательно. «Как чудно устроено». И этого Щусева, опросив, я запомнил. Потом я его и увидел, когда ездил хоронить в Киев Столыпина. Еще молодой и «как обыкновенный инженер», но только энергичный и весь очень свежий.

Ну, так вот в чем дело: если бы не поезд, но лично и все пассажиры, руками, ногами и головой, стали скользить через воздух со скоростью «95 верст в час», то они не могли бы разговаривать и вообще им было бы очень трудно. Они бы собственно задохлись от скорости, не то чтобы уже чай пить, например.

{стр. 229}

Но «в щусевском вагоне сидя» хоть «чай пить». И чай не расплескается.

Особенная таинственность. Заперт в вагоне.

Вот я и хочу сказать, что можно спрашивать не только о том, «почему пассажир может пить чай», но… как бы это сказать, очень трудно выразить «почему из почему», как «корень квадратный из корня квадратного»: ПОЧЕМУ ИМЕННО…

или:

Ради чего собственно существует, что «ВСЕ ЗАПЕРТЫЕ ЛЮДИ СУЩЕСТВУЮТ СОВЕРШЕННО СПОКОЙНО».

Если взять землю и ее «около оси», то радиус = 6000 верст, поперечник, значит = 12 000. Но в сутках 24 часа, т. е. 2х12. Значит, в сутки каждый человек движется «лично и сам» не только «со щусевской скоростью»: но и в 10 раз шибче, энергичнее, пламеннее. Это такая скорость, что ужас. Это поистине ужасная скорость, кожеобдирательная. Т. е. если бы мы голые так двигались «сквозь воздух», то с нас обдиралась бы кожа. И между тем мы ночью спим.

Вторые проблемы о мире и заключаются в вопросе, для чего существуют первые проблемы. Вопросы и самые ответы на них, по крайней мере во многих случаях, могут быть совершенно точны, определенны и, так сказать, научны. Т. е. не включать в себя никакого тумана и воображения, а одно чистое, определенное, уравнительное (как в уравнениях) знание.

О щусевских вагонах, например, можно сказать, что «в запертом вагоне пассажиры совершенно спокойны», — для того, — чтобы мочь разговаривать и кофе пить.

Конкретно, странно, но точно.

И о земле:

— Да чтобы на земле можно было жить.

И о солнце («земля летит вокруг солнца»):

— Да чтобы вообще возможна была жизнь.

Таким образом, таинственные «коробки» (так похожие на картуши египетские, «эти маленькие нарисованные вагончики»), на которые, собственно, весь мир разделен, — и все вещи через них находятся «в движении без движения», «несутся и в покое», — зритель поражен «вихрем сил», когда в них самих «ничего не шелохнется», — все это есть для того, чтобы «можно жить», ибо иначе в мире все бы расплескалось, расквасилось, у всего бы «кровь носом пошла» и «ободралась бы кожа». Таким образом (это уже почти 3–й квадратный корень):

Закон относительного движения (кажется, это он) существует не потому, чтобы он был сколько–нибудь внутренно и сам для себя необходим, а существует коленом, столом, опорою третьего:

ЧТОБЫ, УЖЕ ВЗОЙДЯ НА НЕГО, ПОМЕСТЯСЬ НА НЕМ, БЫЛА ОСУЩЕСТВЛЕНА И ВООБЩЕ ЯВИЛАСЬ ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ЖИЗНЬ.

{стр. 230}

Но это значит, что «земля издревле бе для пассажиров».

И можно, пожалуй, начать извлекать еще четвертый корень. Можно выразить совершенно правильно так проблему:

ЗАКОН ОТНОСИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ ЕСТЬ МЕХАНИЧЕСКИЙ, — ЗАКОН МАСС И ДВИЖЕНИЙ, — СОВЕРШЕННО КОСНЫХ И МЕРТВЫХ, ДО СОЗДАНИЯ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ БЫВШИЙ И ЯВИВШИЙСЯ;

И В КАЧЕСТВЕ ТАКОВОГО, ОН ЕСТЬ ТОГО ПЕРВИЧНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ, КОГДА ПОЛАГАЛИСЬ, КАК ГОВОРИТСЯ, «КОНЦЫ ЗЕМЛИ», КОГДА ВСЕЛЕННАЯ «ЗАКЛАДЫВАЛАСЬ», ОСНОВЫВАЛАСЬ И ПЕРВЕЕ ЧЕГО ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

Но тогда, значит, «ПЕРВОЕ БЫЛО ДО ПОСЛЕДНЕГО», иначе еще: собственно

«МИР ВЕСЬ» БЫЛ,

если не в чьей–то мысли, то был во всяком случае

«В ОДНОМ МГНОВЕНИИ»,

в одном

«РАЗЕ ВЕСЬ И ДО КОНЦА».

А как

«РАЗОМ И ДО КОНЦА БЫТЬ»

на расстоянии биллионов лет можно не «в пространстве», потому что оно тогда ломается, и вообще не в физике, потому что физика хрустит, а только «в мысли», потому что она гибка, воздух и не рвется: то до такой степени правдоподобно и вероятно, что

СПЕРВА БЫЛА МЫСЛЬ О МИРЕ

и потом —

МИР.

Это очень вероятно, это почти… «эврика».

Но и еще почти корешок извлекаем:

Ведь «закон–то относительного движения» — физический; а что «в вагоне будут ездить люди» и «на планете жить люди» — это есть некоторое — даже нельзя выразить, или трудно выразить — «психическое состояние», «психический факт» и т. д. И мы имеем начало или прозрение почти в законы «физико–психические», т. е. в законы, которые началом будучи в физике, в массах и движениях в косностях, концом входят в душу, человечность и жизнь, не прерываясь где–либо. И мы открываем

НАЧАЛО БЕ ДУШИ.

Мы имеем первое

«НАЧАЛО СВЯЗИ ВЕЩИ С ДУШОЮ»,

«ПРЕДМЕТА С ВООБРАЖЕНИЕМ».

Прямо страшно думать, но и прекрасно думать. Боже Отче отцов наших, я почти вижу Тебя.

Слушайте, слушайте: если

На земле несутся люди… вот и я, и ты, добрый читатель, и мы все, ласковые, добрые, милые…

{стр. 231}

Но уже «когда слагались концы земли» или «начала мира» — все это было, ибо для нашей жизни и «ласки» заложен был особый и специальный закон — относительного движения — именно для нее и очевидно для нее, чтобы нам было «счастливо», нам было «хорошо», и «кофе пить», и «разговаривать», то не очевидно ли, что через биллионы веков, через какие–то пустыни одной физики, через холодные массы только ледяных глыб, поистине грубых и отвратительных масс, пролетали, однако,

ОТ МЫСЛИ

+ К МЫСЛИ.

Нет, больше, глубже:

ОТ ЛАСКИ

+ К ЛАСКЕ,

ибо мир поистине без неги не может быть. Уже скорее он может быть даже без мысли, но не без ласки… О, о, о… он совершенно не мог бы быть без улыбки. Ведь в мире, — и в «том вагоне», и во всяком вагончике, к счастью, гораздо больше ласкаются, чем думают.

И я думаю, девушка стоит ненапрасно. Она поистине ожидает не напрасно.

* * *

ВРЕМЯ ЧЕЛОВЕКА

Праздник, сияние, отдых. Больше ли он труда? О, воистину — больше. Человек трудится, человеку —трудно. Что тут хорошего? Воистину, если человек «бог» или божественен — он создан для праздности. Вот «Эврика». Наоборот, если он демоничен и черен — он создан для «труда».

Праздник — это стихотворение. Труд — проза. Говорят, раньше человек говорил только стихами Отсюда большой объем «Илиады», «Одиссеи», «Наля и Дамаянти». Потому что он был блажен. Так вот в чем коренится зло. Бог был solo и вечно праздновал. В один день у него мелькнуло: «Дай — потружусь». И Он «создал мир». Так в «создании мира» и заключается зло. И — оттого, что Богу для этого надо было отменить отдых.

Странно. Но — так

Солнце вечно «отдыхает». «Нести на себе планеты» и заставить их «вращаться» — ему ничего не стоит.

* * *

…все думаю, все думаю…

об одном, об одном:

Христос не заступился за Россию.

— Ведь НЕ ЗАСТУПИЛСЯ?

Почему же Россия должна заступаться ЗА ХРИСТА.

Почему она не может стать из ХристоЛЮБИВОЙ — ХристоПРЕЗИРАЮЩЕЙ.

{стр. 232}

* * *

Все затянуло социал–демократией.

Туманный октябрь литературы. Скорее бы декабрь, — скорее! скорее! Морознее, еще бездумнее. И

НОВЫЙ ГОД.

О, как хочу его…

Былвечер, христианство… И солнышко склонялось все ниже и ниже. И срезалось за горизонтом.

Остановить ли космические сутки? Чего мы ждем, о чем плачем?

Солнышка не видно. После вечера — ночь.Естественнаяночь. Чего же мы плачем, что так холодно, что не видно ничего.

Натягивай плотнее плащ на плечи, крепче надвигай шляпу. Сиди И ничего не жди.

* * *

Господин Нилус в известной книге своей «Великое в малом» сыграл недостойную ученого и литературного человека игру: протоколами, достоверность которых ничем не проверена, и никому не известна, он выступил с обвинением какой–то шайки мошенников, гнездящихся в современном Вавилоне, Париже, и решившихся погубить христианство и Христа. Книга его, лишенная какой бы то ни было учености, каких бы то ни было богословенных сведений, рассчитана исключительно на темного читателя и представляет собою плод злостных выдумок, под которыми достаточно было господину Нилусу подписать несколько имен, указать неприятные публицисту нации, чтобы возбудить вражду темных масс и к этим лицам, и к этим нациям

На самом деле вопрос о каком–то «Антихристе», т. е. о противнике Иисуса Христа, коренится в самом существе христианства, и возник одновременно с появлением церкви. Наиболее ясное указание на него содержится в «Откровении» Иоанна Богослова; с самого времени появления этого «Откровения», или «Апокалипсиса», толкователи Священного Писан, не перестают обращаться к нему и стараются.

Добрые читатели Руси: дайте средства дородить и договорить две книги мои: «Апокалипсис нашего времени» и начатую раньше книгу: «Из восточных мотивов». И когда будут две они — Русь станет иною. Лучшею. Светозарною. Она будет волшебною и прекрасною. Но дайте мне довидеть мои золотые сны — грезу человечества.

* * *

Государи давно сделались в странах своих Главноуправляющими, они погасили в себе главное. «Главноуправляться» могут народы и сами.

Ну что же: пришла смерть — значит пришло время смерти.

{стр. 233}

Смерть, могила для 1/6 части суши. «Простое этнографическое существование». Как для папуасов.

Не то печально, что мы умираем.

Минута при исполнении всех желаний. Мы умираем при исполнении всех желаний, самых жгучих, самых извечных.

Мы достигли, о чем и подумать не смели, вообразить не смели. И в цветах — Россию сдувает с ее места какой–то ветерок. Недоставало хлеба, как недостает теперь. И теперь — даже больше.

Царь заупрямился. А прогрессивный блок уже образовался. «И России нет».

Но если по такому, в сущности, пустому поводу она исчезает — то, значит, не было ли нелепости в ее существовании. И вот, значит, она по пустому поводу слетает… Разве может быть «пустым поводом» пустота целой 1/6 части суши.

* * *

ГРОЗОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ

Сухо. Знойно. Сухо. Знойно. Сухо… И сестра Верочка говаривала. «Будет, Вася, гроза…»

Но проходило еще два дня. И вот — ночь. Все небо в молниях. Как днем «Как осветило. И тр–р-р–р-ах. Тр–р-ах». Это, верно, дерево разбило. И я прижался к сестре, в чуланчике, где она спала летом, и крестился. И она тоже была испугана, хотя не столько.

В ту ночь трепетал весь дом. И вся наша семья.

Позднее я узнал из физики Малинина и Буренина и из более пространного «Курса физики» Гано, что «электричество накапливается», и тогда бывает «молния и гром», и это называется «грозою». А в курсе литературы: «Грозу изучали Ломоносов и Рихман, и когда Рихман стал наблюдать и Ломоносов посторонился, то Рихмана убило молниею», а Ломоносов написал стихотворение:

Это, кажется, кто–то другой написал. Все равно. Прекрасно. Поэты же все суть братья. Но я обращаюсь к физике. Сколько вопросов, сколько вопросов.

«Накопляется электричество». Ну, и пусть бы «накоплялось». «Накопляется труд, и выходит работа», например, «это вспаханное поле» как общий результат. «Накопляются бациллы и из них происходит общий итог смерти». Или — еще яснее, всего яснее: «Накопляется богатство и происходит богатый человек и богатый дом».

{стр. 234}

Это — раз. Во–вторых: «Накоплялось бы электричество и — рассеивалось». Главное, самое главное: «Почему оно не рассеивается так же медленно, как накапливается»; так же постепенно, как постепенно собиралось.

Нет, единственная правда в грозе — это испуг. Единственная правда — это сама гроза и человеческий испуг перед нею. Вот это — правда, о как грозная, о — какая поэтическая…

(люблю грозу в начале мая…).

Почему же под осень не бывает гроз. Когда год стареется… В сентябре, например. В сентябре я не помню гроз. Тогда идут слюнявые дожди. От которых все мокнет, все — гнило, крыши домов гниют, деревья гниют, «лень ложится» и вообще все так неинтересно. Лучшие грозы происходят летом, когда «хлеб зреет» — хлебушка, кормилец наш.

О, вот тогда небо играет.

Магнитные и электрические токи, текущие по меридианам, почти по меридианам. Ну, они текут и текли бы, — как океанические течения в океанах. Нет, гроза не от них. Тут есть запутанность, тут есть восторг. Тут пахнет стихом. И, вы заметили — после грозы — земля молодеет. Гроза не только бывает в молодое время года, но и определенным образом — сама земля, воздух растения, все как–то юнеет после грозы. Укрепляется в силах «Хлеб зреет», хлебушка, наш хлебушка, которого теперь так ужасно недостает, когда мы так нагрешили с этою революциею…

И не сказать ли «гроза» — это «правда».

О, вот — то же слово…

И, наконец, — это омовение. В грозе земля «омывается». Что же такое, что же такое «гроза во всей ее совокупности».

Молодость природы. Силы. Накопление, накопление чего–то… И–тр–рррах. Момент. Как часто грозы бывают кратки. «Разразилась гроза», и «умылась земля»…

Смотрите, глядите, наблюдайте: да ведь это от «неизъяснимости сил», вложенных в грозу, до «омовения» и «осевания» потом, есть во всех подробностях, во всех частностях то же самое, без ниточки разницы и обособления, даже до крика, столь исключительного и ни на что в природе не похожего, есть человеческое совокупление.

И вот, кто так судил меня и осуждал много лет, всю жизнь мою, — кто у меня допрашивал: «Скажи нам, ГДЕ прекрасное в совокуплении», — я, отворив окно (…в начале мая), отвечаю:

— Что еще более прекрасного вы знаете в природе. Между тем это есть то, где уже человек сотворен по образу и подобию Божию, но ответно рыдает: «Господи, вижу, слышу и узнал тайну Твою, где Ты по моему образу и подобию есть Вечно Сущий».

{стр. 235}

* * *

…да ведь и в космогонии устроено. Предмет и еготени. Веситли сколько нет тень? Нет. Аестьли она? Есть. «Невесомое, чтоесть» — это и естьпотенция. Реальное мнимое, реальное мыслимое.

Предмет и еголаска? Предмет и еготомность. «Томит душу». Весит ли это «томит»? Нет. Предмет и егоулыбка!Предмет и егонега. Ни улыбка, ни нега не весят. А иногда значат больше предмета. Что такое «муж»? Что такое «жена»? Злоба или любовь. «Злая жена»? «Любящая жена». Одно — «уф». Другое — «ах». Предметы увеличиваются. Поступки от нежности или зла.

Ласка, ласка вещей. Ласкающие вещи. Вот они и всев связи. Связность,священностьвещей и происходит от потенций. И без потенций мир был бы мертв, столб. А как они с потенциями — то онвесьжив. Живет — живущий. И открыть «потенции» — значило открытьжизнь мира.

* * *

Да ведь почему собственно врата–то адовы не одолеют? По нашему сонному состоянию. Ленивого и равнодушного одолеть невозможно.

Кто–то закричал «караул». Одна собака залаяла, две откликнулись. Помещица Коробочка поднялась в постеле, зевнула, перекрестила рот и поникла опять в подушку, додумывая о том, почём овес и почём конопля.

Наутре пришел к ней священник напиться чаю. И Новосёлов записал в «Религиозно–философской библиотечке», что «в России все, как прежде, стояло, так и теперь стоит».

Тут куда же «вратам адовым»…

* * *

<…> да Лазарьс идеалом его— это и есть педерастия имущественности.

«Задом наперед».

Ах, так вот гдекорень содомии…

— Эх, ва! А ведь барин–то—я(Плюшкин).

В кацавейке. Баба. И по–бабьему — скуп.

«И золото той земли хорошо. Там и камень бдолах» (о рае).

Решительно, металлы имеют пол. Золото — фаллично, серебро — вульвично. И Небесный Иерусалим — весь из золота, потому–то он весь так безумно фалличен.

~

<…> уже чтобы построить ХРАМ ВО ИМЯ БЕДНОСТИ, предварительно надо, ЧТОБЫ БЫЛА ОТВЕРГНУТА БЕДНОСТЬ, дабы храм БЫЛ РОСКОШЕН.

Как же может быть РЕЛИГИЯ БЕДНОСТИ? Религия, religio — именно она — есть БОГАТСТВО IN SE.

«И золото той земли хорошо» (о рае). Небесный Иерусалим — весь из золота.

{стр. 236}

* * *

ДАВИД И САУЛ

Царская власть рационализировалась.

А она никогда не должна была рационализироваться.

Как только она рационализировалась, она пала.

Одни сказали: «Какая проза».

Другие сказали: «Какое неудобство».

И все: «Какая скука».

Тогда стащили это пугало с человеческого огорода, потому что оно не пугало даже и ворон.

Царь — мистерия. Царь — это Давид или Саул. Два образа равно прекрасные.

Один с песнями, другой без песен:

«Пусть будет песнь твоя дика, о мой Давид…»

«Душа моя прочна…». Это — тоже песня. Ласточки летают перед грозою. И копье Царя несется на певца.

Какая страшная это история между Давидом и Саулом. Ведь в тайне–то Давид гнал Саула, сгонял с Престола. О, эти избрания Божиих Судеб: как они странны. А ты кто, сие пишуший?

Я — с Богом. И Он меня не прогонит. Ибо я раб Его и слушаюсь Его.

* * *

ДЕВУШКА И СОЛНЦЕ

(Девушка лежит на берегу моря, в желтом песке, после купанья)

— О, целуй меня, солнышко…

— Как сладки твои ласки…

— Целуй в сокровениях, каких не знает земля.

— Зачем ей видеть… Она — темная…

— Мы — светлые. И мы — одни…

— Как нежится кожа в тебе…

— И разливается тепло во всей…

~

— Солнышко, ты ведь вино. И опьяняешь лучше вина.

— Не ты ли собрало свою нежность в виноградных ягодах…

— И дало людям,научилолюдей извлекать из них сок.

— И вот, он бродит. А после зимы — какой желтизной льется…

— И я любила, когда была маленькою, слизывать с края фиалов, от которых отпили взрослые…

{стр. 237}

— Я еще не знала тогда, что это край моего солнышка.

— О, целуй мои груди…

* * *

Достоевский первый у нас заговорил о поле с чрезвычайною силою. И страшно неверно. Он первый дал и «да» и «нет» мысли и тенденции «глубин сатанинских». Свидригайлов и Ставрогин прямо «черти», «отродья сатанинские», но — с интересом и даже «в сущности недурные». Но «Сон смешного человека» — что он, как не «невинность девочек», не «эльфы» тоже девочек? Без Свидригайлова — нет «Сна смешного человека»: это — возраст 14–ти лет.

* * *

ДРЕВНОСТЬ

Мы поклонились религии несчастья.

Дивно ли, что мы так несчастны.

Как это он хорошо сказал: «Выпрямила» (Глеб Успенский о Венере Милосской).

Но он угадалдушувсего язычества: оно —все«выпрямляет».

Нет горбика… сходят морщины с лица.. Все молодеет, свежеет…

— Victoria! Victoria!..

— Nike! Nike!..[53]

И колесницы… И вихрь… И слава…

О, древность. Я плачу. Господи Иисусе, да отойди же Ты, отойди.. Зачем Ты пришел помешать человечеству. И отнял у нас рай.

И Суллу.

И Цезаря.

И мудрования Платона и Аристотеля.

И эту милую Посейдонию, которую я видел. И Тиренское море, шумевшее кораблями.

Теперь все мертво там.

* * *

ДЫРЯВЫЕ НЕБЕСА

(Сантиментальные и пошлые)

Суть Христа, эпистемологическая его суть и онтологическая суть «его пришествия» или так называемого «Его пришествия» заключается именно в том, чтобы продырявить небо с предлогомоблегчения человекуи обвинения {стр. 238}

Богу–Милосердцу–Отцу, будто бы Он — этот Отец и Милосердец — был жесток к человеку и не милостив к нему Выобвинялиперед несчастными человеками, несчастными иобманутыми Христом— будто что–то Он нашел над ними, что–то «кровавое», «жертвы» и т. под. Нельзя не обратить внимания, что на самом деле Христос постоянно борется против «своего (якобы) Отца» в Евангелии, является Его непрерывным Обвинителем, аккузатором, что у него горит вечное (a la Zola): «J’accuse»[54]. Отсюда — борьба с Христом, «изгнал жертвенных животных» (так называемых «торгующих при храме»), и вообще прямо ложь евангельская и — страшно выговорить — фарисейство Евангелия. «Фарисей» и «Евангелие» неотделимо: но то ужасно, что «нефарисей был фарисей», а на самом деле Христос был фарисей, воистину и ужасно — «показавши на другого», «показывал на него» (фарисея). Какой же это Симон Праведный был фарисей, какой же Гиллел был фарисей. Это были смелые и прелестные и охранившие народ свой жидки. А рабби Акиба? А трактат рабби Ионафана — «Авот». Это — жемчужные реки правды и молитвы, около которых Паскали и Ренаны, но —даже и Паскали— ничто. И «ничто» уже, доскажем даже, и отцы Церкви. Но договорим. Итак, дырявые небеса и продырявление небес. Сантиментальность, пошлость, полная ненужность. Поразительно, что «к концу времен» это стало обнаруживаться, начало обнаруживать. Совершенная невыносимость всего учения Толстого, с его евангельским слюнотечением, с отрицанием причастия и невыносимая общеэтическая поза быта, и его «не судите», а то «я вас прибью» или «Бог вас прибьет» — уже явно непереносимо даже для церкви «худые небеса», «гнилые небеса», и через 2000 лет это уже совершенно явно исмешно. Через 2000 лет просто невозможно инепродолжаемо. «Стало невозможно ходить в церковь», «там только поют и все бесы». Ангелы заливаются. Но вообще эстетика и на золоте «образ», из которого «все выдохлось». Ложь пришествия Христа на землю к концу второго тысячелетия совершенно обнаружилась. И именно обнаружилось, что таинственным образом Христос–то и был «фарисеем», молившимся в углу и взывавшим «бога».

* * *

ЕВАНГЕЛИСТЫ

О всех евангеликах можно сказать: «Не знаете, какого вы духа».

Воображать или дерзнуть сказать, что Григорий VII Гильдебранд,принудивший к целибату, т. е. к вынужденному безбрачию, все римское духовенство, не «понимал Христова духа» — слишком смело. «Он вынудил, и, значит,он не Христов»… кричат православные, кричит Хомяков. Но разве Он, «взявбич, не выгналторгующих из храма!» Непринудительность — не есть линия Христа, а есть линия протестантского пиэтизма, от которого преж{стр. 239}девременно отчурался Хомяков. А посмотрите: папа Григорий VII часто служил литургию со слезами на глазах, не будучи в силах подавить слез. Это уже черта Христова, любви «к Единородному». И он же, как Толстой в «Крейцеровой сонате», до того восстал против плотской жизни, что самым мотивом целибата взял тезис: «Могу ли я представить, чтобы священник, имеющий совокупления с женою, брался на другой день или в ту же неделю за чашу, где лежат пречистое тело Христово и кровь Его».

И вообще Толстого нельзя избегнуть при оценках Христа и христианства. Отечество? Но разве Толстой не любил его в «Войне и мире»? И чем стало «Отечество» для Толстого, в учениях о «непротивлению злу». Ибо — «Он сказал»: Аз же глаголю вам: не противься злому. И что мог этот бедный человек, этот «мытарь синодальной службы» возразить Толстому. А ведь Скворцов–то был именно «мытарь» против «Христа». Иерусалим? Нет «Отечества» для Христа: и вот Флоренский, Новоселов, У<стин>ский, минув всю Россию, так бессмысленно прочли Христа.

Как–то Флоренский сказал: «Я нахожу, что бежать за всякой мелочью в лавочку —неприлично. В дому должны бытьзапасы…» Великая черта хозяйственности, вкус хозяйства. Но разве не то же безмолвно говорит богатый юноша Христу: «Господи, Владыка, если я не буду богат и раздамвсе имуществобедному, то из чего же я буду делать запасы? Я за всем должен буду бежать в лавочку.А это так безобразно». Но что же сказал ему Христос вслед?

Увы, увы, увы… «не скажете,какого они духа». И Толстого, и Григория Гильдебранда, и Тартюфа — всех их Христос закутывает в складки своего хитона. Которым довольно ниточки. И всемирная история, христианская история совершилась не без ноумена. Нет, п. ч…. что БЫЛО, то и БЫЛО.

* * *

ЕВРОПА — ГУСЕНИЦА

прожорливая, бесстыдная, гадящая землю, портящая сады, деревья, кусты, капусту, розы.

Но время настало ей окукливаться, замирать, умирать.

Она не вся умрет; мотылек вылетит. Этот–то «в небесных садах» насладится Древом Жизни. «О, какие чудные орхидеи». Насладится Богом… О, да: именно —Богом, и — именнонасладится. Бог и есть Древо Жизни, из которого все распустилось, из которого мир распустился как Сад. Бог есть зерно, Бог есть ядро, а мир есть Сад. И все души вернутся к Нему, слетятся к Нему. Будут Его вдыхать, будут Его обонять. Вся жизнь обратится в одно обоняние; нос — черта «будущего века» в нас; и вкус языка, и губ, и рта — тоже черта будущего века. Для теперешней и земной грубой жизни этого всего не нужно.

{стр. 240}

* * *

Египтяне не спешили очень выставлять своих рисунков. И им подражаю я. Ученые доказывали, что и у них было обрезание, что будто бы свидетельствуется видом мумий. Но вид вообще никакой не может засвидетельствовать обрезания, ибо никаких анатомических следов резания, конечно, не остается, а вид и без обрезания встречается как при обрезании. Но есть одно у египтян изображение, показующее, что у них «все почиталось так как бы <…>

* * *

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЕДИНСТВЕННОЕ, ЕДИНСТВЕННОЕ

счастье, которое меня не обмануло — это мой письменный стол. И —

которые я незаметно обратил в свой тоже Письменный Стол. Как и мир, который я тоже сделал ПРЕСТОЛОМ своего писания. Обманула… обманули и… Милая и милые, но с дрожанием, с грубостью. Рассеянные, невнимательные. «Графский переулок», больница, гипноз. Но Пис. Стол — всегда был верен мне, как я ему. Индия и Дамаянти, и Наль — это–то и был мой Пис. Стол. Я — Дамаянти, он — Наль.

Он — хаос. Шалость. Игра в кости. «Проиграл царство», как я за письменным столом «проиграл жизнь». И все его я отыскиваю. Его одного, его легкомысленного.

Вот он, весь взъерошенный. Бумаги, бумажонки, письма Груды писем, в которых я не могу разобраться, на которые бессилен отвечать, которые почти бессилен читать. И — многие уже не прочитываю Люблю их, о, да!11Но главное — бумаги и бумажонки.

«Вот моя поэзия». Мой — Наль. Что представляет мой «Апок.», мой «Египет», — и эти «Опавшие листья», которыми я усыпаю гроб свой. Никто не построял себе такого Мавзолея… С 1911 года я начал «рыть гроб свой» и все всыпаю эти душистые листья в него и все камень за камнем кладу в Мавзолей (своды). И вот семь лет прошло: и Мавзолей полон жизнью, насыщен жизнью, как ни одно царство, ни один город: вздохи, стенания, шалости, игра, «патриотизм»…

— Цыц! Гони отсюда политику. Да. Нет. Вечность.

И вот я создал Вечную себе гробницу. Которую никакие века не разрушат «Мое царство, мое царство, мое вечное царство». «Я — Христос, обернувший себя Евангелием». У Мурахиной есть странная обмолвка и бессмыслица: «Конечно, и у него есть недостатки, пот. что без них онне был бы уже человеком». Я вздрогнул. Тайная мысль, что я не «человек» собственно, опять вздрогнула во мне. И вначале у нее: «Его поместить бы в храм, с открытым куполом»… (сово{стр. 241}купляющегося) (лучше — «ласкающегося» в постели), и я не знал, не понимал, читаю я это или не читаю, вижу или не вижу в строках. Но в самом деле я чувствую в неизмеримой скромности своей, и чем я скромнее — тем именно и сильнее это ощущение, что как–то я перерос жалкую породу человеческую, так вообще ограниченную, бездарную. И стал — чем же? Кем же?

И вот древность бы. «Боги», «полу–Боги», «Герои» — «Храм Геракла». Он был человек и все–таки ему был построен Храм. И все–таки он был «богом» или «полубогом». «Храм Тезея». Есть тоже. Кажется, в Афинах. Древность была неизмерима сравнительно с соплявым христианством, с этою честолюбивою верою в честолюбивого Иисуса; Древность и простое даже прикосновение к ней — всегда «Возрождало». О, эти периодические, от соприкосновений одних, «возрождения», «Re–nessances». Древность, очевидно, не умерла, не хочет умереть, не может умереть. Ибо в ней — НОУМЕН.

Я думаю, что единственное, что умерло, и единственное, что никогда и не жило, есть Христос и христианство.

Итак, — древность опять, священная древность, святая древность. Повсюду священные фаллические культы, фаллические процессии, которые ведут за собою настоящие иереи и протоиереи, вопреки и в противоположении теперешними то бритыми, то нечесаными. Что за вера: «Всякий умерший становится Озирисом» и «Osiris о Θεος ειτιν»[55]. Я спросил Тураева: он пожал плечами («не понимаю»). И они все не понимают, они египтологи и ассириологи, как и «сириологи» или палестинцы, конечно, ничего не разумеют в Библии, «а след., и в Евангелии».

Между тем (вера египтян была крепка) это ничего другого не означало, кроме что «человек всякий есть Бог» и оттого просто, что он имеет фалл. Бесфаллический был бы куклою, а фаллический eo ipso[56]несет в себе жизнь и не только жизнь, но Вечную жизнь, земную здешнюю и загробную. Отсюда совершенно понятна вера египтян в животных, о которой недоумевает Кагаров как и все «египтологи», п. ч. все и они имеют фаллы и какое же преимущество имеет фалл человека перед фаллом быка или зайца. Мир божествен и весь до конца этот, прекрасный самодвижущийся, самодышащий мир. Это собрание только одних богов и ангелов, с Единственным Мертвецом, который и не воскресал и не воскрес, а единственный есть в Космосе — Покойник.

* * *

ЕЖЕДНЕВНОЕ

И вот тащит кусочек сахарину. 52 года. И заключение 35–летней литературной деятельности. И прячет укромно, в темный уголок буфета. Под блюдечко. Ввечеру будет сладко.

{стр. 242}

* * *

ЕЖЕДНЕВНОЕ

С базара идешь — точно пчелка меду несешь. Творог. Никогда почти, но изредка — сметана. Всегда же молоко к чаю. Яички (7 рублей десяток).

Лучше, счастливее, чем ходить на базар — я ничего не знаю. На этотдеревенский базару Троицы Сергия. Какие говоры, какие лица!

* * *

Если бы вместо того, чтобы называть в литературе Леонида Андреева «лоботрясом и невеждой» и, в сущности, — бесталанным болтуном «на высокие темы», я СДЕРЖАЛСЯ и смиренно сказал ему, попросил указания:

— Как быть богатым?

Не голодали бы мои бедные дочери. И сам я не канючил бы сейчас, не пугался бы перед Еловым, как в эту ужасную пятницу. И не поцеловал бы руку — в октябре у Александрова, когда он вдруг мне показал «луч надежды».

Да. Нет, евреи не таковы. Это только русские и христиане. Это только «таков Христос» и «наши русские православные».

~

Ничего нет счастливее, ничего нет блаженнее, ничего нет истинно прекраснее, как ходить на базар.

Присматриваться к яйцам, велики или малы, весенние (апрель) или осенние. К творогу. Сметане. О масле не помышляю (12 р. фунт). Какие говоры, речи. Отдельные выражения. Базарный язык — лучший в свете по жизненности. — Но может быть что–нибудь есть лучше в свете? Напр., Пушкин? — Нет… разве что…

Вот что: еще лучше в свете: есть белоснежный творог с обезжиренным молоком (чуть–чуть присыпав сахарных крошек).

* * *

ЕЩЕ О ПУСТЫННОУЕДИНЕНИИ ХРИСТА

«За КОГО принимают меня люди?»

«А вы Меня за КОГО принимаете?»

………………………………………

Но более–то важно, закогоОН САМ принимает себя?

Если за Бога — то, уйдя в пустыню, онобезбожилмир.

И если за Святого — тообезсвятилмир.

И если за Свет — то обезсветил мир.

{стр. 243}

*

(Еще одно письмо, — из армии, в марте месяце):

«Теперь все нападают дерзко и бестактно, — и незаслуженно укоряют в недостатке «гражданского чувства» таких хороших и достойных русских людей, как Алексеев и Радко–Дмитриев (он — «русский душою»). А между тем они говорят о том, о чем, действительно, надо говорить Армии в наше тревожное время — о забытой «дисциплине». Эта военная дисциплина — отнюдь не уничтожает гражданской свободы, но она дает возможность генералам–начальникам (если это режет ухо — руководителям), проще — нашим полководцам на полях битв сохранить тот авторитет, который бросил бы полки по одному их слову для победы на врага. Эта дисциплина царит в каждой Армии — и в Англии, во Французской республике, и свободные арабы повинуются своим мудрым «шейхам» Голова думает, к телу отдает приказания, а оно исполняет все. Господь сказал: «И если левая рука соблазнит тебя, то возьми меч и отсеки ее — лучше это, чем всему телу погибнуть в геенне огненной». Так обстоит и с дисциплиной в Армии. Лучше наказать виновных (ведь наказывают же детей, — и не для того, чтобы делать им больно, а потому что так надо), чем погубить Россию Немцы так, верно, ждали и пропагандировали беспорядки. Эти беспорядки дали неожиданно много светлых возможностей Но… против этого–то и восстают и борются наши генералы и все те, кто думают с любовью о России, и только о России, отбросив всякиесоциальные идеина время — но они видят, что наряду с хорошими честными людьми по–прежнему много дурных, думающих только о себе, ленивых и порочных, распущенных и недостойных, — их–то и хотят подтянуть они, — пока не поздно, пока они не настолько распустились и ослабели, что врагу останется «Veni, vidi, vici»[57]Все, что говорит Алексеев, Радко–Дмитриев и друг., надо ценить, а не придираться к словам — они все так много отдают и отдадут, а вам, рабочие и солдаты, вам останется только получить, — и так много. Вэтом и есть разница, в высоте их и вашего патриотизма»

(Написано карандашом с фронта, в самые первые дни революции.)

Советы были; но все они былине на тему, и к ним остались глухи. Тема же, заданная из Германии. «Как можно меньше сопротивления Германии».

Но уже «наименьшее сопротивление врагу» не диктовалось ли мирною идиллией Толстого, для которого вся стратегия сводилась, кроме глупости и трусости генералов, к тому, «как они курили трубочки в окопах» и выбегали {стр. 244} на штурм, засунув занимательные трубочки за голенище сапога. И все — «трубочки» и не больше как «трубочки». Поистине, портянка солдата для него была выше эполет офицера: дивно ли, что солдат так расходился над офицером?

И за то, чтобы «не поднять руку к козырьку при встрече с офицером» — в сущности за это, потому что сэтоговсе началось, — потоптались германскими войсками тучи русских полков, отнимутся земли наши, и над спиною русского мужика будет свистеть немецкий бич.

* * *

ЕЩЕ ПОЧЕМУ ЖИЗНЬ «НЕ УГАСАЕТ»?

Т. е. почему «древо жизни» есть «лоза» и «виноградная кисть», а не «колосная соломинка», «трубочка»? И почему есть «мистерия испития вина»? Почему «божии силы» слагаются в «Вакха».

Когда воины римские овладели храмом, то, войдя в Святилище внутреннее, были поражены зрелищем: посередине его стояло дерево с золотыми листочками и ягодками. Всмотревшись, они увидели, что это лоза виноградная. И по неразумию языческому, предположили, что «значит евреи поклонялись Вакху». С этой записи (цитату— из «Олесницкого». «Ветхозаветный храм», в середине) надо бы писать историкам «разгадку Израиля», — как «из капители» архитектор изъясняет «колонну» и происхождение и стиль и историю вообще «храма». Но они начали вовсе не из того. Они начали с поста, молитвы и острога, и навели уныние, страх и отчаяние на весь свет.

~

~

~

Странные мысли ко мне приходят: что если бы какой–нибудь один человек «действительно умер», то вокруг него — зрители, родные, близкие, соседи — все или тотчас, или очень скоро тоже умерли бы от страха и вообще от потрясения и непереносимости дела, от прикосновения к делу НАСТОЯЩЕЙ СМЕРТИ. Но они не умирают, а плачут, печалятся, тоскуют… Тоска о смерти и доказывает, что «смерть есть разлука», а не «разделение».

Как вода: она холодеет до «-1°», до «-1 1/2°», «-2°», до «-2 1/2°», до «-3°» и до «-3,444…°». Но вот… если бы до «-3 1/2°»? Тогда вся вода, все воды мира «окристаллизовались бы в одной сперва точке все и моментально превратились бы сплошь в лед, стали тверды, иновещественны, ино–формальны. Не было бы «жидкой воды», а «твердый лед». И если бы также «один человек умер», то все человеки и даже все живые твари очень бы скоро, почти моментально, «как по линии», тоже умерли бы, по всеобщему замерзанию, «3 1/2°» и вообще по закону «грани».

{стр. 245}

Но люди — умирают или замерзают до «-3,444…°» холода, а до «-3 1/2°» никогда «не доходят». И окружающие рыдают, а не умирают. Рыдания же согревают их слезы — они теплые, и люди «отходят» и «остаются жить». Могут «остаться жить».

И мир полон тоски и благородной меланхолии, но смерти он не полон. Смерти нет и она — невообразима. Безобразия смерти нет.

Точно так же: «антонов огонь», «омертвение». Как только человек — в общем еще здоровый и целый — подвергся в одной точке «антонову огню», от ушиба или от чего, так он сразу весь переходит в «антонов огонь» и «омертвение». Это также «грань», как для воды «-3 1/2°». Инастоящего«антонова огня» также нет, мы видим только пример и бывающие «антоновы огни» все суть не настоящие, иначе не удержалась бы никакая в мире тварь.

Таким образом, «Бог есть пылание», а не бытие. Кто определяет Бога бытием — в Нем ничего не понимает. Он есть «чрезмерность» и являет в Себе «больше всякого предполагаемого». Он есть «рост», «виноградная лоза» и вот «испитие нами вина». «Отношение человека к Богу» есть вечное «виночерпие». Лоза, искрометность, сыплются лучи. Бог и отношение к миру Его есть вечное опоение, есть вечное опоение человечества божественным вином и вечное ядение Богом человеческих тел. Отсюда «обрезание» и что «солнце сыплет лучи и из них выходят «животворящие ручки» (кресты).

«Я сотворил тебя и ты будешь вечно творить по Мне» («ручки» подносятся к «ноздрям»).

~

~

~

Еще я хочу сказать, что мир как–то растет кубически внутрь себя. Мир вообще растет, и чрезвычайно. Мир не «стоит», а увеличивается. Мир «искрометен» и потому горит. Горение — его сущность. Горение, а не сгорание. Мир никогда не сгорит и особенно не погаснет. О, ужас… Ужас ли. Но ведь тогда и Бог погас бы. О, еще два ужаса. Нет этого и не будет, и этого невозможно. Пылай, пылай, Господень мир Множьтесь из коровы — две коровы и из лозы — две лозы. Лейся, радость мира и скачите все человеки высоким скоком.

Мир искрится. Вот сущность его. Вино — столетнее, тысячелетнее, всевечное заготовлено в нем и бутылка вся облеплена мохом, паутиною, грязью. Это и есть «Священный лес». Но чудная влага запасена в нем. Чудное вино это — Бог, и запасено оно для бытия мира прекраснейшего.

И пейте, пейте люди «своего Бога». Не «перестанет Он» и не «перестанут они». Не пугайтесь ничего, ни даже самой смерти. Безумцы: знаете ли вы, что все вещи диалектичны и только одна жизнь не имеет в себе излома и этого дьявольского гегелевского «нет»? Что же это значит? Что за таинственный «чет», который начинается «нечетом»? Всему быть «пора» и все делится «на два». Но одно: жизнь и Бог уже не «делятся на два», а есть кипение ЕДИНОЕ и ВЕЧНОЕ.

{стр. 246}

* * *

Живое солнце в графическом изображении египтян. Это вовсе не «символика», не «символы», окружающие солнце; аистолкованиеего египтянами через обычное их письмо, — «говор их» о солнце через включение в него всего того, что они в нем увидели, подсмотрели, нашли. Оно «крылато», т. е.не его кто–то толкнул, «Первый движитель» или вечная механика; а движется оно скрытоювнутри его самогопричиною,жизньюего,само — «бытием» его. И, главное — эти «уреусы» (змеи): что солнце «встает» и «падает», «поднимается» и «опускается», в «заре утренней» и в «заре вечерней», п. ч. в нем заключено ужевремяи, следовательно,пульс. Что оно —кровьи, след.,тепло, горитОно движется, п. ч. горит, а не горит оттого, что движется. Совсем разница.

Но почему «восход» так не похож на «заход», и одна «заря» так не походит на другую? Почему воистину есть «утро» и воистину есть «вечер»? И воистину есть «осень» и «осеннее солнце» («бабье лето») и воистину есть «весна» и тоже «весеннее солнце»? Почему они так не схожи, когда должны бы быть абсолютно схожи? Почему осень благоухает, а весна — это только сила? П. ч. осень — перед–гробие, а весна — детство и юность. «Зима» же — куколка, хризолида, «нет меня». П. ч. солнце есть жизнь и показывает, — показывает и предсказывает, — и жизнь человека. Оно научает человека; солнце естьмудрость. Мудрость и радость, и обещаниевечной жизни. Солнце замирает, но не умирает.

А что оно «встает» и «опускается», то оттого, что оно есть животворящий фалл. Откуда все произрастает из солнца.

Именно «фаллизм солнца» и был тою «луковицей Египта», которую они открыли, стерев последний «покров». Сияние «солнца» — «фалла» и было, собственно, главною темою и главною разгадкою Египта.

* * *

ЗАГАДКА БЕЗ РАЗГАДКИ

Все–таки так рассуждайте, этак рассуждайте, и вы не уничтожите того действительно удивительного факта, что конус, который в финикийских храмах ставился богопочитаемым фетишем и изображает производительный орган быка, аписа, в сочетаниях своих дает пути движения всех без исключения небесных светил. Почему бы. Как. Зачем земле облетать «вкруг солнца» не просто «по кругу», но «по кругу с удлинениями», математически таким именно, именно — не иным, нежели какое получается от разрезания фетиша финикийского несколько наискось, несколько наклонно к оси этого фетиша. И кометам двигаться по параболам, т. е. по линиям, если тот же фетиш мы разрежем ножом параллельно оси его. Как будто кровью аписа, взятою от разрезов его родительского органа, пропитан весь мир. Да ведь и {стр. 247} в самом деле — пропитан. Но «для планет это — не необходимо», ни, еще менее, это необходимо, неизбежно для аписа.

Никакой нужды, принуждения. Свободное творчество природы. И так мистически совпадают. Математика же точно до секунд и миллиметров. И все эти «конические сечения» — какая премудрость.

А если в самом деле эта космогония…

Фу, языческие тайны… И призраки, и пугания…

* * *

И вот выходит лев на ловитву.

Этих выходов 365.

И за жизнь: 35x365.

И каждый раз сжались зубы, высунулись когти.

На кого–нибудь.

Нет злобы, но нужна пища.

И вот никого нет. Пусто, тоще.

И погас взгляд. Нога идет иначе. Виляет.

Хвост волочится. Какой робкий взгляд. Статья не печатается. «Не нужно». «Не подходит».

И он виляет. А на самом деле шатается.

Виляет с львиными зубами и такой страшный на вид. И когти тоже. Но помертвелый взгляд.

И вот выходит лев на молитву.

* * *

И вот — исход (уже от Египта!!!), что в Бытии с первым грехом человека, следует и наказание Божеское: «смертию — да умрет». ВотгдеАдам и Ева произошли: они произошли еще от Египта и идут от сопровождения титулов фараона и всяких чтимых лиц («жизнь, здоровье, сила»). И вот — рощи, их «священные рощи»: где–то в Талмуде прочел я разъяснение «этой неприятной особенности язычества»: «священною рощею называлась такая, в которую никогда никто не вступал». Ведь под ногою могла хрустнуть веточка, тогда как «голени не должны быть перебиты». «Священная роща» есть «девственная роща» или как дал как–то определение доктор, с коим я разговаривал: virgointacta», «нетронутая девушка». И в роще только падала роса, но еще никогда ничего не падало. Тишь. Ночь. Звезды. Покой и вечный покой, века, тысячелетия. «Пусть природа отдохнетот чеювека», от того человека, который вноситвечную суету. И еще, еще: virginis ignos, девственный огонь это — огонь Весты. Без сомнения — поддерживаемый по тому же плану, типу, мысли: без привхождения «больного». И вот, как последнее, я читаю в еврейском молитвеннике сейчас, что «кантор в синагоге должен бытьничем не болен, хорошего ростаи КРАСИВ». Вот «богословие» и «знание», какие с него спрашиваются. {стр. 248} Не спрашивается о «голосе», хотя он должен «быть»; не спрашивается о музыкальном ухе, и знании нот. Так что это не шутя, а «в самом деле»: какое сближение с греками и с «эстетической красотою». Какое сближение и с тем, что египетские лица — так исключительно прекрасны. И этот «еврейский молитвенник», напечатанный сейчас в Вильне, он возвращает снова нас к Фивам и Мемфису, и «Moисею–Богомудру» никуда не уйти из Египта, сколько он ни уводи свой народ из него. «Не уйти»: ибо принцип — вечен Это зерно и семя, которое в то же время есть отчее начало.

* * *

«И ГОЛЕНИ ЕГО НЕ БЫЛИ ПЕРЕБИТЫ…»

Мы так обрадовались, что «голени Его не были перебиты» — да сбудется пророчество, реченное (таким–то пророком), что «кость Его бысть цела» и т д., и т. д., — не заметив, не обратив никакого внимания, что этою «голенью» и всем «предреченным» о ней — мы раздробили как поистине Каин Авелю голову костью же — самое бытие Божие, самое зерно Божие, Которое — бесконечно, и — везде во плоти, везде — дрожит, везде отражается в бытии мира: и вместе —Едино, Единои потому толькоживо, что оно в то же время иЕдино Отец— ивсе. Икончено. Но где же не «отец»? Что за «сыновство» около него и что за сыновий новый принцип? К чему дробить? А «зерно» — раздроблено; в самом бытии Божием раздроблено, раздавлено, смято, обессмыслено, обезволено, изничтожено. О, вот где атеизм и даже — божепохуление. Как мир был «не спасен» — раз он «из Отца»? Но умиротворен и «не примирен с Отцом», когда он весь Его дитя? Отец ли не Покровитель дитяти? И вот — Провидение.

Как все гармонично, когда зерно —одно. Одно, одно, одно И никакого другого. Распилить, разбить,растроить(три) Лик Божий… Что же сделали все (все! все! все!) так называемые «Вселенские соборы», как не то одно, не то единственное, что они раскалывали уже не чудотворную икону, не «Иверскую Божию Матерь», а Самого Бога раскалывали, в три части делили —неделимое, делили —зерно. И как же тут не бытьатеизмусамому чудовищному, самомунесосветимому!!!!

Идеей целости, неразрушенности, единства — проникнуты были все древние цивилизации… Точнее, они все искали этой целости, единства, неразрушенности… Откладывали в сторону разрушенное, говоря — «не надо», и отбирали, откладывая «в кучку» — все неразрушенное. «А, вот это —надо». «Ищите. Ищите. Ищите». — «Ищите и, того паче, находите». Каждое найденное «еще целое», «опять целое» — они берегли, хранили как зеницу ока, паче глаза своего. Меня поразило, когда я узнал из какой–то египтологии, что египтяне после имени фараона и всякого чтимого лица, т. е. назвав это лицо по имени только, неизменно прибавляли к имени формулу: «Жизнь, здоровье, сила».

{стр. 249}

Это я отложил «в сторону» как notaо я отложил «в сторону» как nota bene всемирной историчности. Потом сообщение, должно быть у Олесницкого в «Ветхозаветном храме», что в Скинии завета (Моисеевой) жертвенник был сложен из неотесанных камней «Нетесанный» — значит он «здоров». Значит — он «крепок». Значит — никакое железо не перебивало ему «голеней». И это я отложил в сторону, прибавив к египетскому «жизнь, здоровье, сила». Далее: попадались (в еврействе) люди калеки, хилые, больные. Что же они делали? С рождения пораженные (чуть ли не скопцы это были), они должны были отбирать среди дров, принесенных для пылания на жертвеннике, всякое полено с загнившим сучочком, откидывая его: дабы в пламени жертвенника горели только «целые», не больные нисколько, одни здоровые дрова Дрова без болезни и «без худа». «Худое» определилось как «больное». Вот rectoriter, прямой путь и компас всемирно–исторического плавания, и, вместе, путь не человеческий только, но космогонической морали.ene всемирной историчности. Потом сообщение, должно быть у Олесницкого в «Ветхозаветном храме», что в Скинии завета (Моисеевой) жертвенник был сложен изнеотесанных камней«Нетесанный» — значит он «здоров». Значит — он «крепок». Значит — никакое железо не перебивало ему «голеней». И это я отложил в сторону, прибавив к египетскому «жизнь, здоровье, сила». Далее: попадались (в еврействе) люди калеки, хилые, больные. Что же они делали? С рождения пораженные (чуть ли не скопцы это были), они должны были отбирать среди дров, принесенных для пылания на жертвеннике, всякое полено с загнившим сучочком,откидываяего: дабы в пламени жертвенника горели только «целые», не больные нисколько, одниздоровые дроваДрова без болезни и «безхуда». «Худое» определилось как «больное». Вот rectoriter[58], прямой путь и компас всемирно–исторического плавания, и, вместе, путь не человеческий только, но космогонической морали.

И «спросить оздоровье» вместе с тем означало «спросить ио душе», а «пожелать здоровья» вместе с тем означало «пожелать благополучия и в совести» И вот — исход (уже от Египта!!!), что в «Бытии» спервым грехом человекаследует и наказание Божеское: «смертию да умрешь». ВотгдеАдам и Ева произошли: они произошли еще от Египта и идут от сопровождения титулов фараона и всяких чтимых лиц выражением: «Жизнь, здоровье, сила». И вот — «рощи», священные рощи греков и римлян. Где–то в Талмуде прочел я разъяснение этой неприятной (евреям) особенности язычества: «Священною рощею называлась такая, в которую никогда никто не вступал». Ведь под ногою могла хрустнуть веточка, тогда как «голени не должны быть перебиты». «Священная роща» есть «девственная роща» или как дал как–то определение доктор, с коим я разговаривал: «virgo intacta», «нетронутая девушка». И в роще («священной») падала только роса, ноещеникогда ничего, ничего не падало.

Тишь. Ночь. Звезды. Покой и вечный покой, века, тысячелетия. «Пусть природа отдохнетот человека», от того человека, который вноситвечную суетуИ еще, еще, virginis ignis, девственный огонь. Это — огонь Весты. Без сомнения, поддерживаемый по тому плану, типу мысли: без прохождения «больного». И вот, как последнее уже, я читаю в Молитвеннике еврейском, изданном в Вильне сейчас, в 1908–м году: что «кантор в синагоге должен бытьничем не болен, хорошего ростаикрасив». Так вот — Парфеноны и вся красота эллинская, из какого иудейского источника она проистекает: из «жизнь, здоровье, сила», из «ignis virginis», из «надо, чтобы в жертвенный огонь не попал ни один загнивший сучочек». Зерно. Семя. Чистая кровь.

В конце концов — «не переломленные голени». Не берется богословие и наука, не берется дажеголосдляпевца, ни — знаниенот, ни —слух(«кантор» значит «певецпсалмов»,певецмолитв в синагоге), а спрашивается, выглядывается, исследуется и испытуется «парфенон» в теле и «долголетие {стр. 250} Фив» в обещаниях здоровья… Высматривается полнота жизненных сил… Т. е. опять же и сновазерно, опятьзерно! Опять зерно!!!

О, пламя! Вечное пламя! Пламя вечной, неугасимой и,следовательно, безгрешной жизни

О, как прекрасно… О, как великолепно… О, как нескончаемо.. Древо жизни, древо жизни… бежим же к тебе, все бежим всеми народами, племенами… Именно — вбелых одеждах, именно — спальмовыми ветвями, как и обещано Апокалипсисом:

Ноктоже нам это сохранил? «Жид», «жиденок». Вот тот мальчик и его сестрица, какие нам пели песенки на пароходе на Волге, когда мы странствовали на Кавказ.

Благословенны… О, как вы благословенны; все самые нищие, все самые убогие. И, расталкивая «царей Апокалипсиса», я сам и первый буду танцовать перед тобою, Царь Сиона: ибо ты все вынес, все выстрадал. И вот ведешь нас, как Царь и Утешитель, в Небесный Иерусалим.

* * *

И еще, и еще. Горю и весь в пламени. И вот:

Когда же душенька, дорогая душенька человека, с «павшим обаянием вещей», лежала бескрылая, — и вот «был Родзянко», но он на самом деле «был Его Благородие», не господин с господством, а господин с отвращением к господству, и не «дворянин», а вонючий раб с подлым рабством под видом «благородием», и все они собрались не в Сенате, о коем варвар–посол выговорил: «Я видел царей и мудрецов», а собрались в шутовское сборище, где уже всякий «продавал отечество» за лимонную корку, а между тем имя–то было как у Сената, и еще более, потому что еще просвещеннее, а просвещение их состояло в «христианском просвещении», т. е. в тьме непонимания вещей, и держал скипетр кто–то, ктоне был, а казалось,был, то вот в этом страшном «Солнце Христовом», с его колючкой и шипом, а не со светом и могуществом, с его «изнеможением Христовым», с солнцем темным и разрушенным («померкло солнце и истощилась луна» — Апокалипсис), во всем этом безлюбовном, развязанном кувырканьи властей, состояний, бессословных сословий и бесклассовых классов, похожих на брюсовское:

И еще:

{стр. 251}

— достаточно было в этом цирке клоунов и дрессированных собак раздаться пистолетному выстрелу, чтобы повалилось царство и рассыпалось все. По слову Христову: «Вот дом ваш оставляется вампуст».

О, о, о…

Вой, Апокалипсис… Реви… Стенай.

* * *

ИЕРУСАЛИМ

В сущности, ВСЕ они были Иерусалимами, в сущности, все были Иерусалимами…

И Афины, и другие все.

О, этанедогадкаисториков…

Значит, не только города, но — и управление было в сущности священно.

Pontifex maximus[59]: эта должность и это имя было у Августа.

Духом «священства», «святого» чего–то была пропитана ВСЯ древность.

Смотрите города: Урано,

Гелио–полис.

О, древность, — о, древность. Ты — дышала раем. Вот тайна, скрытая от плоских Моммзенов, который былв сущностипредшественником уже Родичева ив Рименичего не понимал.

Он не понял, что Август был pater patriae[60]— «великий протектор» (как Кромвель) республики же и что переход в империю произошел совершенно незаметно. И вот — в Коммагене, с храмом ещевышепостроенным, чем как было на Акрополе, в Афинах; и чем было в Сионе, где Давид построил храм тоже нагоре«Мориа»; везде — один план, один закон и, значит, —однамысль…

О, Иерусалим, ты — святишь всю землю, да и смыслом ты освещаешь всю древность…

И стонет сердце — по тебе, потому что ты включаешь в себя не одного Моисея и Давида, и Соломона, но и Фемистокла, и Аристида, и Гомера, и Платона с Аристотелем.

И толькомыотделены от тебя, МЫ одни, о, окаянные Каины, противолегшие всей истории. Нет: убившие Авеля и лёгшие «кушать на костях его», как жрали татары на костях русских князей, разбитых ими на реке Калке.

Но это — не Калка и не русские.

Разбил древность — Христос.

{стр. 252}

С Иерусалимом он убил ноумен всего древнего мира; за ноуменом погасли и феномены, т. е. погас древний мир. Вот–вот, вот тайна: что «с Августом» — пришел и Ты, что он был «от 30 годадоРождества Христова и по 14–й годпослеРождества Христова».

Так вот какую «миртовую ветвь» ты принес на землю… Иерусалим, Иерусалим: не поодномтебе плачет сердце, а по сотням, по тысячам таких же «ιερόν–δαλμη»[61].

И еще, еще: как и финикияне, как евреи — тоже игрекижили такими же «колонийками»,гетто, «вдиаспоре», «в рассеянии»… Но причина? Причина? Да это же безумное доверие к народам, «дружба сердца» к ним… К их «Дариям» и «Ксерксам» и «Артаксерксам», как — на Западе: они всю Италию усеяли колонийками («Magna Graecia»[62]), — «Метапонт», «Гераклея», «Посейдония» («Пестум»), «Сиракузы».

И так же ошибались в «Артаксерксе», как евреи — в Вильне и Белостоке. По тому же закону, психологии и вине.

* * *

ИЗ ГЛУБИН ЕВАНГЕЛЬСКИХ

«Смерть, где твоежало? Ад, где твояпобеда?»

— Слова, слова, слова…

Лет восемь назад я прочел, как в Царском Селе умирала от чахотки молодая девушка. Умирала и умерла. Мать, не в силах вынести горя, поднялась на колокольню ближней церкви, сбросилась с нее и разбилась до смерти. Вот она знала, где «жалосмерти».

И сказавшийтакАпостол, значит,не видаллюдей или, как бы и видя, — не видел.Зрениеоткрывается тольколюбви. И сказавший слова эти Апостол —не любил людей.

* * *

ИЗ ГЛУБИН ХРИСТОВЫХ

«Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Аз успокою вы…»

{стр. 253}

ЧЕМ? КАК?

А слово горит во всемирном горизонте, как одинокая звезда. И заливает блеском своим все физические звезды…

Но, однако, чем же и как Он успокоит или кого–нибудь даже успокоит.

Кто умирал — и умер. Кто болел — и болит. Кто был нищ и убог — и остался нищ и убог.

«Ты еси Бог,творяй чудеса…»:, вот этого–то, именноэтого мы и не видим.

Но есть в этом слове такая музыка и глубина, и ответ на страдания человеческие, что сколько веков ни проходило, сколько годов ни проходило, никогда человеку не пришло даже на ум спросить: «Да ЧЕМ же и КАК Христос «успокаивает»?

Ну, вот бедность? Нищета? Убожество? И приход богатого юноши, который «все исполнив», и против «исполнения этого» и Христос–сердцеведец не возразил: тем не менее захотел и впредь оставаться богатым… «Вслед ему» Христос произнес такое слово, — такоеособенное слово осуждения, после которого все и всякие надежды на богатство, на обогащение в человечестве должны погаснуть. Между тем как в России и в «небесном Иерусалиме» и «камень оникс» и «бдолах» в виде приманки к самой добродетели перед человеком поставлено прямое обогащение, как его наряд, как его увенчание. Но здесь, как и в жестокости же, Христос идет против милостивого Отца своего — совершенно прямо и уже не затемняясь. И вот — нищета, говорю я: от «нищенства» как «уклониться»? Да, стать богатым — это реально, или получить надежду на богатство. Праведное и заслуженное, трудолюбивое богатство.

Но… «богатый гоним» — его поникшее лицо. Тайна заключается в том, что «условия человеческие» собственно отняты у человека: но кого же, «злее и злее» собрался Христос успокаивать? Нет: земную юдоль, человеческую глупость, ну — ненасытность и ограниченность. Но во всяком случае что–то «человеческое», именно «человеческое», как и выражено вподлежащейего речи:

«Приидите вы,люди, ко Мне… слабые,обремененные:и Аз успокою вы…»

Все смотрят в небо «на вознесение Спасителя» своего? «Незаметно начавший отделять я от семьи» и «проситься в небо».

Ждут. Двадцать веков ждут.

Не дождетесь. Ничего не дождетесь. «Слово», как изумруд, горит в новом небе, Христовом небе, перед которым погасло Отцовское небо натуральных звезд. Оно горит в небе словесном, книжном: которое будут изъяснять, утомив свет; и никогда не спрашивать: даполучаемли мы что–нибудь? И получили ли?

{стр. 254}

* * *

ИЗ ЖИЗНИ, МЕЧТАНИЙ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Я знал его, этого сурового марксиста, еще на гимназической скамье, — в Ельце. Он был из города Ливен, сын тамошнего видного протоиерея. Сильный крепыш, суровый, угрюмый. Он никогда не улыбался, не шалил. Всякая шутка и «озорство» были ему чужды. Сын видного ливенского протоиерея, он из старших классов семинарии перешел уже в седьмой класс Елецкой гимназии. Где и кончил блестяще курс, чтобы затем, в Московском университете, продолжать образование на экономическом отделении юридического факультета. Тогда здесь гремела кафедра Александра Ивановича Чупрова. «Вот туда-то мне инадо»… Чупров и Янжул, профессора политической экономии и финансового права, были светилами Московского университета тех лет. Их сотоварищами были Максим Максимович Ковалевский, Сергей Муромцев — впоследствии первый председатель Государственной Думы, и Николай Иванович Зверев, маленький, захудалый, бедный профессорок по Энциклопедии государственного права, впоследствии Главноуправляющий по делам печати в С. — Петербурге. Все они одновременно были членами Юридического общества при Московском университете. И все были «плеядою» тех 80–х годов Московского университета. В то же время на историко–филологическом факультете того же самого университета «процветали», как говорили в старые времена, С. М. Соловьев, уже старец древний, седой, — читавший всегда с зажмуренными глазами; преемник его на кафедре русской истории Василий Осипович Ключевский; профессора по всеобщей истории Влад. Ив. Герье и Пав. Гавр. Виноградов. Проф. Н. И. Стороженко и Алексей Веселовский. Дочитывал «век свой» белый как лунь старец Федор Иванович Буслаев и Николай Саввич Тихонравов, — впоследствии ректор университета. Оба факультета, и юридический, и филологический, — «цвели»… И они — действительно цвели, светились. Как одновременно цвели в С. — Петербурге факультеты физико–математический с Менделеевым и Зининым во главе.

Прекрасная пора. И счастливое время. Шли 80–е годы девятнадцатого века. Что могло быть счастливее города с цветущим университетом.

И вот, прошли года. Прошла вся жизнь, трудовая, кипучая. Петроград, журналистика. И гимназист Елецкой гимназии Сергей Николаевич Булгаков встречается со мною уже как журналист в кружках журналов — «Новый путь», вскоре после закрытия «Мира искусств»; он весь кипуч и пылок. Был за границей и лично знавал и дружил с Карлом Марксом и Энгельсом. Шло время к первой Государственной Думе. И раз свежо здороваясь со мною, своим бывшим преподавателем по Елецкой гимназии, он свежо–свежо так сказал:

— Ну, как наставник: если бы Вытам были, откуда я только что пришел, вы бы испугались.

{стр. 255}

И он потряхивал большой, кудластой головой. Он был весь в цвету, сильный, ярый. Черный или темный брюнет. Тут же были декаденты, символисты, художники из «Мира искусств», «Весов» и проч. Люди новые, эстеты, художники. Он весь грубоватый рабочий–экономист, революционер.

Пройдя школу Маркса «от доски до доски», лично знакомый, если не ошибаюсь, с ним, он вместе с тем, может быть по традиции духовного и провинциального воспитания, сын ливенского протоиерея (Орловск. губ.), имел кое–что, очевидно, и «в крови своей», в роде своем, «в породе своей». Покойный Передольский, новгородский знаменитый археолог, называл духовенство «Божьей роднею». Выражение более чем только основательное и более чем только остроумное. И вот — марксист и революционер, литератор и журналист, он весь вместе с тем и гармонировал задумчивому миру Владимира Соловьева. Долго, долго, — долгие годы, долгие годы он был предан теософической музе нашего длиннокудрого философа, тоже, как известно, из семьи–рода поповичей…

И вот прошли годы. 18 лет, думай и не думай, деятельности. Начал седеть и С. Н. Булгаков. Но больше седел он в душе и в богатой своей впечатлительности. Признаюсь, более всего я ценю богатое «чистое сердце» С. Н. Булгакова и что душу свою он «не сберегает», а — по нашему Некрасову:

А также и по евангельскому зову, по притче Спасителя: не хоронит душу свою в мглу, в тьму, а принимает богато в душу свою всякое падающее на нее зерно.

И вот бреду я в Посаде на базар. Творог, яйца, сметана на уме. И по дороге идет белобрысенький попик, и около него трясется студент Духовной Академии. И о чем–то интересном говорят. Так теперь все «в пути и не в пути знакомы», «известно дело — революция», и все души открыты, то я останавливаю их и говорю: «Извините, вы говорите что–то интересное». «О патриархе и прочем». «Так я позволю вмешаться в вашу речь».

Оглянулись. Воззрились. Оказывается, оба уже предварительно видали меня у П. А. Флоренского. И заговорили о Булгакове: что «принимает священство».

— Да. Да. Какая радость. Но знаете: надо бы это тихо, тихо. Почти — украдкой. Революционер, марксист. Всю жизнь искал в медных трубах революции. И — Господь сподобил. Господь сподобил…

Сам весь так и горю. Ведь тоже славянофил. Ну, «с оттенками». Бурлю. Кто же из русских не бурлит? Но вот этот толстый, «мордастый» (такова лепка лица), грубый и суровый Булгаков… Господи, как хорошо; господи, как хорошо…

Правда, уже последние издания его, «Тихие думы», «Свет невечерний», полные кровных, полные автобиографических дум, говорили тоном своим и {стр. 256} какой–то далекой глубинной боли. Но ведь первое может прорваться и здесь, а может прорваться и там. «Истечь внутри и отравить организм» или — вылиться наружу.

* * *

ИЗ РАЗГОВОРОВ С ОДНИМ НЕМЦЕМ

Родом из Риги, где он жил со старушкой матерью, которая скончалась что–то около 1909 года, он впервые познакомился со мною в пору петербургских религиозно–философских собраний, интересуясь параллелями между протестантством и православием — но не то чтобы особенно с церковной стороны, сколько со стороны обещаний для будущей культуры и со стороны психологических и этнографических параллелей. Вообще у него был интерес к народности, к этнографическому составу, — и был нюх и талант этого интереса. Переводя одну мою брошюру о христианстве на немецкий язык и поместив перевод в рижском богословском журнале, он сам собою как–то стал более тесно знаком со мною, хотя вся натура его мало звала к дружбе, а более к кабинетным и гостинным разговорам на темы об общих интересах человечества. Бывая в Германии, он присылал иногда мне сообщения о германских умственных движениях, и это было так же интересно, как и неинтересно. И мне казалось, что и в Германию, бывая в России, он переселял такие же приблизительно сведения, питаясь небольшими крохами международного общения там и здесь, — что ему было достаточно, как человеку одинокому, невзыскательному, достаточно любопытному ко всему, хотя как–то неглубоко заинтересованному всем. Он был международный дилетант с привычками и вкусами коммивояжера, везде бывавший, ни к чему особенно не привязанный. Странный и почти неприятный для меня тип. Только однажды он очень удивил меня, прислав из Берлина открытку с группою императорской фамилии Вильгельма, где была выставлена вся генерация довольно плодовитого кайзера.

— Русский никогда и ни за что этого не сделает, — русский журналист или студент, — подумал я. Нужно заметить, что он имел вид и образование какого–то вечно учащегося и все–таки еще недоучившегося студента. Но и он это сделал без всякой навязчивости, полушутливо. Было это давно, никакого пороха не чувствовалось в Европе, и я, немного удивленный моему Н–лю, кинул открытку в корзину.

Перед самым выездом моим из Петрограда, когда в столице все сделалось так тесно и мучительно, он попросил Христом и Богом «уделить мне комнату», и я согласился. Прожил он у меня месяца два, и я нередко ночью, когда все уже уснут дома, направлялся к нему в узенькую комнату попить холодного чая с изюмом и с куском черного хлеба и осведомиться, что пишут в революционных и в остальных газетах, коих он всегда имел целый пук, самых разнообразных направлений. И вот тут, в тех же тягучих разгово{стр. 257}pax на общекультурные темы, он подивил меня некоторыми взглядами из международного оборота, очевидно не личного и не общественного или партийного происхождения, но происхождения, как мне показалось, — несколько общеимперского.

— Да, — ухмыльнулся он кислою улыбкой, погружая большой нос в огромные черные усы свои. — Вот всегда существовала поговорка: «Что русскому здорово — то немцу смерть». И русским было спокойно с такою мыслью. Всегда в России была уверенность в победе над немцами одним своим духом и одною своею массою. Но оказалось на деле совсем наоборот. «Что немцу здорово — то русским смерть». Немцы без особенной болезни вынесли социализм, а у русских он производит холеру и смерть.

Я поразился: разве он так умен, этот мой приятель Н–ль. Никогда не думал. Он был самый обыкновенный немчик, с общими фразами. И вдруг он говорит уже не общую фразу, а как будто свой ум. Но я почувствовал, что этот «свой ум» хотя и надет на него, как вообще было надето все его шаблонное образование и все его шаблонные фразы, но надето, однако, не без соучастия своего носителя.

Вся Германия носила социал–демократию для России. Германия казаласьпочти социал–демократическою. Но именно — только почти, горела — но не догорала, и особенно — не перегорала. В Германии социал–демократия с ее знаменитыми лидерами так гремела, что русским оставалось только взирать благоговейно. Вовсе не Россия казалась классическою страною марксизма, катедер–социализма и т. д. Мы были подражателями и убеждали самих себя, ссылаясь на Германию и на то, главным образом, что «вот ученая, культурная Германия совершенно созрела для этой формы государственного устройства и не сегодня–завтра устроится в социалистическое общество».

И вдруг меня удивили слова одного из русских наблюдателей германской жизни: «Я много видал немецких социалистов. И всегда дивился тому, что всякий из них гораздо менее яростен и радикален, нежели наш русский член «партии народной свободы». Как поразили однажды и слова Вильгельма: «Социал–демократы на самом деле гораздо лучше своей репутации». Это он обронил лет шесть назад в утешение и успокоенье своим немцам.

Все это как–то само собою обладилось. Немец не выпускает синицу из рук, смотря на журавля в небе. Тут правительство немецкое, заботливое и чрезвычайно заботливое о своем рабочем классе, тем самым не допускало его до эксцессов и до опасных опытов: и держало на уровне температуры, не опасном для Германии, но в далекой России казавшейся, что Германия «на краю взрыва». Тут было и великое мастерство сверху, и какое–то инстинктивное и молчаливое умение «понять свое начальство» — снизу.

Я вспоминаю одного сотоварища по газете, вернувшегося с художественной выставки из Мюнхена. Он пил пиво с мелким разночинцем. Тот и говорит ему: «Я признаюсь сам — социал–демократ, и ваш император или наш император мне одинаково, по моим политическим убеждениям, противны. Но уж если, однако, выбирать — то придется остановиться на нашем. Он — {стр. 258} мастер в своем деле. Это не то что ваш император». И русский наблюдатель добавил: «Немцывообще все социал–демократы, и Германия империалистична только до смерти теперешнего кайзера». Поживем — увидим. Я думаю, русский этот глубоко обманывался. Следующий кайзер будет также благоразумен. Тут инстинкт и традиции истории.

Извинившись перед своим собеседником, я заметил ему, что меня удивляет, каким образом русские, которые кажутся более живыми и даже (двойное извинение) более индивидуально талантливыми, нежели немцы, могли так поддаться всею массою, всею страною на эту немецкую социал–демокративную провокацию. И кроме того осудил вообще Германию, сказав, что это коварное развращение нашего политического строя на социал–демократическую удочку, — развращение в мирное и добрососедское время, — вообще отвратительно. «Этоодноесть то, что меня отвращает от Германии, которая вообще–то привлекает своею упорядоченностью и строем». Он ответил:

— Русские действительно, пожалуй, даровитее немцев индивидуально, и немцы всегда давали себе в этом отчет. Но именно — индивидуально, и особенно — литературно, художественно, артистически. Нельзя представить себе такой неартистической нации, как немцы. Ноги их прославил Гейне в «Путешествии на Гарц», балет их невозможен, театр, музыка, кроме великого Вагнера, — все это плохо, грубо. Но именно — индивидуально. Но то, чем слабее немцы русских — они, как более них умные, — уж я тоже прошу извинить меня — решили возместить массою. Русский индивидуально интересен и артистичен; но что же такое русская масса? Насколько русский выигрывает лично, настолько как толпа и общество — он теряет. И, кроме того, не сдерживаемый массою, он разгуливается и талантливость его переходит в хулиганство. Немец берет именно массою. Он гораздо покорнее, послушнее русского. Общественно он лучше русского. И это происходит от его добрых моральных качеств. Я очень прошу прощения за слово, но он благороднее русского. Он уступчивее, не такой заноза, и быть в обществе ему легко и приятно. Потом, знаете, я вам открою секрет: правительство это также поняло и не спешит с индивидуальным развитием.

Я с изумлением и недоверием взглянул на него. «А знаменитый школьный учитель, коему дед теперешнего Вильгельма приписывал победы над Францией, а личная развитость солдата, дающая ему находчивость на поле битвы». Все это формулы европейской веры в Германию. Я скорее подумал это, чем сказал, и все–таки у меня вырвался хоть шепот. Он ответил:

— Это было больше любезностью со стороны Вильгельма, который захотел привязать к себе и школьного учителя, как вообще там всё старается связать себя друг с другом, тогда как в России всё и вечно ссорится одно с другим. Но если взять особенно женское образование в Германии, да и мужское в его массе, то на деле — совсем иное. Вы сами в напечатанных заметках о Берлинском Тиргартене описываете толпу немецких студентов, пивших пиво, — до чего она грубая и грубее всякой дебоширничающей русской толпы студентов. Это — так. Атлетика, спорт, физические упражнения зани{стр. 259}мают все время немецкого бурша, а женское образование ограничивается приспособлением к «drei К» (Kirche, Kinder, Küche)[63]. Но посмотрите, в России все пыжится и заявляет себя, и в теперешней революции вы видите последствия этого. Германия же испытывает последствия и женской, и даже мужской «drei К». «Филистер» — понятие и факт, созданный только в Германии. Она — едина, и внутренне едина, слита; и это — плод ее ферейнов и дара действовать вместе и заодно.

Он продолжал:

— Вы хорошо знаете, Ницше в учении о древней трагедии распределил понятия: Диониса и Аполлона. И Вячеслав Иванов, и Мережковский много страниц построили на этом делении. Они вечно возвращаются к этим понятиям. Русские, действительно очень творческая нация, взяли себе до некоторой степени в руководители Диониса: понятие его, как это установил Ницше, неизмеримо у них популярнее. Аполлон же у них стоит совершенно в тени. Это — бог гармонии и порядка, коего, извините, русские совершенно не любят. Но еще более, чем не любят, они его не понимают. Если бы Бог, сотворяя мир, набросал только звезды, луну, солнце, глыбы земли, не приведя это ни в какой порядок, то получилась бы ерунда. Между тем мы видим не ерунду, а Космос, мир, красоту. В то время как русские взяли себе в образец Диониса, немцы избрали Аполлона. И в древней трагедии победное начало остается за Аполлоновой красотой. Немцы победили русских не храбростью, не умом и не талантом, чем всем хвастаются русские с их «шапками закидаем», — которое сохранилось и в революции, конечно, — а победили покорностью и робостью перед великим изо всех принципом — перед порядком, гармониею, перед единством, которое создаетсяповиновением.

Я был изумлен, — и почти зашатался на стуле. Неужели это такдавноначалось и так систематично проводилось? Это почти «наука» в применении к человеческой психологии и основанной на ней «политике», как искусстве управлять. Но совершенно ясно, что будь то же самое проведеноу нас, оно не достигло бы никаких результатов. Все разбилось бы о личный произвол, каприз, прихоть. Очевидно, немцы, хорошо рассчитав, что они никак не могли справиться с «восточною задачею» путем массы и численности населения, даже путем ума, таланта и культуры, — что вещи весьма изменчивые и непостоянные, — решили справиться с задачею таким способом, какой никогда решительно нам не мог прийти на ум, а потому и предотвратить его мы никак не могли.

Но здесь действительно сказалось величие и благородство нации, описанной в национальном самоотвержении своем еще Тацитом. Перед задачей неизмеримой трудности, — даже невозможной, неисполнимой трудности, — какова победа над народом вдвое более численным и над государством тоже неизмеримо более могущественным, причем союзным с другими также очень могущественными державами, — как было допустить с таким великим слиянием духа даже временно ослабить, почти обдионисить свои ка{стр. 260}чества, свою душу, свои все порывы, свой творческий гений, притом гений первоклассный, — чтобы победивши полною покорностью — вернуть затем свободу и индивидуализм хотя бы еще и новой реформы Лютера или крестьянских войн. Мне, во всяком случае, почувствовалось в речах моего собеседника, совершенно обыкновенного немчика, неинтересного, скучного, именно как бы тайное национальное соглашение, безмолвное, и которое, конечно, только тогда и могло удаться, если проведено оно было в совершенном безмолвии, безгласности.

И тогда, — пусть будут возражать мне сколько угодно, — я скажу: это пусть и порок даже, пусть преступление даже историческое. Противнас, русских, — это во всяком случае преступление. Но здесь национальный эгоизм выразился в такой исключительной форме, таким исключительным способом и самопожертвованием, какой напоминает самые патетические минуты Рима и Греции.

Удивительно. Вполне удивительно. Вот что значит не «индивидуальный героизм», а героизм национальный; и где «достоинство» опять же не «личности», а какое–то неизмеримое, неизъяснимое «столбовое дворянство», так сказать, хода исторического.

* * *

ИЗ ТАИНСТВ ХРИСТОВЫХ

Не удивительную ли сторону целой «Истории христианства» составляет то, что в ней никогда не появлялся Иов? И что страниц Библии не оскорбляет Иов, тогда как было бы что–то дурное и невообразимое, если бы кто–нибудь вздумал возразить Христу.

Почему?

Боже, что же все это значит?

Но возражали Богу (Моисей), и с Богом спор переносит ухо: тогда как спор со Христом не переносится ухом даже физически.

Почему? Как?

Было бычуждо самой религиозности, если бы кто–нибудь возразил Христу. Как бы Бог оставил больше свободы человеку. «Иаков боролся с Богом», и опять в этих страницах книги Бытия — ничего темного, дурного, невыносимого. Тогда как бес, возражавший в пустыне Христу, так отвратителен.

Но почему? Мы верим,знаем, что и тот есть Бог.

Явно из непереносимости здесь и совершенно легкой переносимости там, что в каком–то отношении, тенях и полутенях, Христос стоит как будто ВЫШЕ БОГА. Но что же, но КТО же может быть выше Бога? Но Иаков боретсяфизическис Богом: тогда как физически попытаться бороться со Христом — прямо ЧУДОВИЩНО.

Но почему? Но как? Отчего богословы не кусают пальцы от недоумения?

{стр. 261}

* * *

ИЗ ТАИНСТВ ХРИСТОВЫХ

Удивительно, что в то время как в Ветхом Завете был Иов, в христианском мире не появлялся никогда он, а были, что называется, — одни прохвосты. Т. е. что как–то и каким–то образом там были только люди вовсе не верующие, никак не верующие, были люди в высшей степени недостойные, а потомуотрицающие Христа.

Но чтобы человек с достоинством, «не вольтерианец», отрицал Христа, чтобы он, так сказать, жаловался Христу на Христа, как Иов — Богу на Бога, то этого никогда не было. И как–то это странным образом — невообразимо. Но отчего?

Боже, отчего?

Одна из тайн мира и христианской истории.

По–видимому, Христос как–то более сжал человека, чем Бог Но во всяком случае «Бога» человек боится менее, чем Христа. Христа он страшно боится, до испуга, до перепуга. Тогда как «Бога мы легко отрицаем». Ведь это — так. Сколько «безбожников». «Все мы безбожники». Но около Христа вдруг наступает какой–то особенный страх.

Был один раз вечер. Это было с В. В. Успенским, профессором Сп–ской Духовной Академии или Семинарии. Пора Религиозно–философских собраний, — или только что после закрытия их. И я что–то сказал нехорошо. Я так испугался слов, простого неосторожного слова, что, взяв его за платье, — попросил остаться ночевать. Это он помнит. Он жив и может засвидетельствовать.

И вот не появляется христианский Иов. «Перед Именем Твоим все трепещут». Тоже — странно.

~

И, удивительно, — перед Именем. Величайшая загадка — в Имени Иисусовом. Тут правы так именующие себя —имясловцы. Но они не подсмотрели другой, для них самой печальной, истины. Именно, чтонарушить Христаникто не опасается, а собственно опасаются как–нибудьвозражать Ему на словах.

«Бе слово и в слове убояхся Его».

Это самое поразительное, что мы открываем в Нем. И вместе — совершенно общеизвестное. Кто же не горд в христианах, не самолюбив; кто стыдился своей корысти. Да вот, едва въехав в Лавру, я услышал рассказы, при которых мне «стало страшно». «Он носит ключ от денежного сундука на кресте» (т. е. на груди вместе с крестом). Это — о знаменитом консерваторе, монархисте, и перед которым на письменном столе — портрет митрополита Филарета. О другом: «У него в долг зимой снега не выпросишь». И тоже — верующий. О Никоне, т. е. Шконе: «У него 90 000 денег; но раз, при затруд{стр. 262}нении с газетою, я попросил у него три тысячи, и он отказал. Газета нужная, христианская, церковная» (рассказ в Петербурге).

Да тут все жмутся около денег, деньгами дышат, на деньги не наглядятся. И — открыто, ясно, отчетливо.

Но я особенно о гордости папы.

И вот, в то время как никто не опасаетсянарушить Христа, и даже — ни задоринки в глазу. Кто и когда возразил бы и оспорил хотя единый Еготекст? Это до того странно и, наконец, становится страшно, вместе с тем это до того очевидно, что не может не поразить мысль: «Бе всловеи ради его пострадах, умер и на третий день воскрес».

* * *

ИЗ ТАЙН ХРИСТОВЫХ

Кто былполон музыки— это Моисей. Оттого Бог отнял у него вовсе слово («гугнив», «заика»): иначе бы, и днем, и ночью, он все пел перед Израилем. И вышли бы не законы, а песни. А для той поры, для младенчествующей поры Израиля нужны были «заповеди», «мицвы»,законы. И Бог отнял у него голос.

Поразительно, что Христос не только не пропел никакой песни, но что ипредставить себе поющим Егомы совершенно не в состоянии. То есть? Т. е.есть нечто, нам и самим непонятное, непостижимое, почему мы угадываем, но угадываем вполне истинно, что хотя «в начале бе Слово», но именноэтоСлово было совершенно без музыки.

Давид и Логос. А какая же музыка есть в Логосе.

* * *

ИЗ ЧЕГО СПЛАВИЛОСЬ ХРИСТИАНСТВО

Христианство состоит из сплава всего древнего язычества с пронзительным как стрела ликом Христовым. И где мы прикасаемся к лику — начинаются таинственные плачи христианские. «Stabat mater dolorosa»[64], «Не рыдай мене мати зряща во гробе», и вообще вся Страстная Седьмица. А где мы подходим к язычеству, начинается быт, жизнь довольно утоленных.

~

Есть, однако, святые прекрасные лики в христианстве. Но это — всегда, когда к «тощей деснице христианства» присоединяется Солнышко.

{стр. 263}

Франциск Ассизский и Старец Зосима у Достоевского показуют это. Прав, конечно, Ферапонт, спаливший бы на тонкой восковой свече не только Старца, но и Франциска Ассизского с его «птичками» и прочее.

И отсюда — вечный мотив инквизиции, смерти. Поистине — смерти без воскресения.

Люди обманываются вообще. Они не замечают прибавленного Солнышка у святых. Они берут «все вместе». И вот откуда вечные прекрасные молитвы и вечность христианства.

Так — все обыкновенно, «и без солнышка — ужас, ужас. Он обыкновенно носит ключ от денежного ящика не кресте» (на груди, на теле). Но я узнал к ужасу, что это — обыкновенное.

Сначала одна мысль.

О, Иерусалим, ты — святишь всю землю, да и смыслом ты освещаешь всю древность..

И стонет сердце по тебе, потому что ты включаешь в себя не одного Моисея и Давида, и Соломона, но и Фемистокла, и Аристида, и Гомера, и Платона с Аристотелем

И только мы отделены от тебя, мы одни; о, окаянные Каины всей истории. Нет: убившие Авеля и легшие «кушать на костях его», как татары на костях русских князей, разбитых ими на реке Калке

Но это — не Калка и не русские. Разбил древность — Христос

С Иерусалимом он убил ноумен всего древнего мира, за ноуменом погасли и феномены, т. е. погас древний мир Вот, вот, вот тайна, что с Августом — пришел и Ты, что он был «от 30 года до Рождества Христова и по 14–й год после Рождества Христова»

Так вот какую «миртовую ветвь» Ты принес на землю.

Иерусалим, Иерусалим не по одном тебе плачет сердце, а по сотнях, по тысячах таких же «ιερόν–δαλμη»

~

И еще, еще. как и финикияне, как евреи, тоже и греки жили такими же «колонийками», гетто, «в диаспоре», «в рассеянии»… Но — причина. Причина. Да это же безумное доверие к народам, «дружба сердца» к ним К их «Дарьям» и «Ксерксам», и «Артаксерксам», как — на Западе они всю Италию усеяли «колонийками» («Magna Graecia»), — «Гераклея», «Посейдония», «Пестум», «Сиракузы».

~

И так же ошибались в «Артаксерксе», как евреи — в Вильне и в Белостоке. По тому же закону, психологии и вине.

{стр. 264}

* * *

ИМЕННО—ОНА?

А религия выше и добродетели и Сократа

Но что же это значит? Какие ужасы!

Поистине — ужасы.

Вы не догадываетесь?

И никто не догадается.

Тайна, что религия состоит в отталкиваниях и притягиваниях.

В правдестолькоже, как и в грехе. В святости столько же, как и в безобразии.

Религия — это жизнь. Море. Океан. Волнение, буря. И потому–то, именно оттого она выше всякого рекомого и мыслимогоидеала. Реальность.

Res creatio non cadaver[65].

* * *

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРОПОРЦИИ

Положи палец на глаз, маленький палец на всевидящий глаз, и «всевидение» закроется, в душе и лице настанет мгла.

Не случилось ли этого с египтологией? И по простой причине отсутствие перспектив и пропорций.

Во Франции был частный быт и много частного быта. Кто–нибудь любит костюмы, наряды И специфически не любит войн. Если он «займется историей Франции», то напишет нам идиллическую страну, где люди только наряжались.

Будет ли это Франция? И да, и нет.

В «истории» все будет верно, а изыскания автора стоили ему целой жизни. Труд его будет превосходен, но только это будет «не похоже на Францию».

Почему?

Да потому, что она очень много воевала.

Я упомянул о семейной триаде: Озирис, Изида, Горус.

И вот он упомянут, и даже много страниц.

Но однако на десять страниц «об Изиде, Горусе и Озирисе» приходится 800 страниц о походах Сезостриса в Азию, еще о войнах Нехао, и еще о войнах, и опять о войнах. Будет ли это похоже на Египет?

И да, и нет. Конечно, это будет все «точно и верно» и «относиться к Египту»: но так как Египет по существу–то был занят вовсе не этим, то это «не будет задевать тему Египта».

{стр. 265}

«Тему» Египта? Неужели же если даже индийцы живут «для темы войны с белыми», цивилизация такой сложности и колоссальности, как египетская, — развертывалась «без темы», без мысли перед Богом и людьми?

Евреи библейские много воевали или по крайней мере дрались: однако никакой «стратегии» не создали, и писать «историю библейских времен со стратегической точки зрения» было бы странно. Между тем если еще не совершенно такое же, то все–таки близкое к этому положение занимают «египетская история, как и судьба 30–ти династий и как военных и политических успехов». Это вовсе не нужно. Просто и естественно — об этом можно упомянуть, а излагать, «копаться» и «исследовать» нужно у евреев — о псалмах и Свящ. Писании, а у египтян можно, напр., взять темою:

«Постепенный рост в Египте учения и представления о солнце»,

2) идеи и представления египтян о загробном существовании;

3) о воскресении у египтян. Это же коренная их идея! Это та «новость», которую они принесли миру и за которую весь мир, все цивилизации им обязаны поклониться до земли.

Словом, именно об Египте все тайны должны быть не 1) политические, не 2) милитаристические, 3) не — торговые, но — ничего этого не пропуская упоминанием — история должна, как тараном, в стену бить — посвятив все силы на выяснения зарождения, созревания, развития и полному блеску космогонических их концепций.

Что такое солнце египтян? «История догматического развития учения о солнце», как есть подобная «история догматических учений» у христиан о том и о другом.

Совершенно ведь ясно, что то «солнце», какое мы знаем, у египтян осложнялось чем–то бесчисленным другим. Положим, об этом много есгь и в историях. Но что же именно «есть»? Несколько изображений, рисунков. «Представляли так–то», «представляли и этак». Но это все рисунки: а где же толкования? Самое большее — несколько скользких слов, до такой степени невнимательных к делу, что у самих авторов нет заботы, чтобы сказанное было истинным, а не «чем–то». Мы так уверены в своем астрономическом знании солнца, что очевидное представление египтян о солнце как «живом существе» не вызывает в нас никакого внимания, и все покрывается ученым словом: «мифология и предрассудок». А ведь между тем и перед нами есть загадка: «астрономическое солнце» почему–то «все на земле рождает от себя». Астрономия — это счет, математика. Между тем никто не видел, чтобы «из математики» выходил «цыпленок».

* * *

К МИРУ, К ЧИТАТЕЛЯМ, К ЛЮДЯМ…

В полном и глубоком отчаянии, в полном и глубоком незнании, что делать, вполном непонимании сущего и происходящего яобращаюсь к России, к цивилизации ик читателям моих книг: спасите, помогите или научите. Я {стр. 266} хорошо знал душу свою и жизнь свою, — и с тех пор, как носил гимназический мундирчик, еще с Симбирска и 3–го класса гимназии, у меня не было иных дум и забот, как о России и человечестве, о добре и благе, и счастье их. Поистине, в смысле «забот» я «царь о человечестве»: ибо ни днем, ни ночью, ни в молитве и даже в шутках я не переставал хлопотать о них. А результат — 22 книги, мною написанных. Тут — семья. Тут — церковь. Тут — религия, школа. Тут — «Уединенное» и моя душа.

Ныне я получил сведение, что магазины и склады книг, где находились для продажи, —только для продажи, а не в праве собственности этих складов и магазинов, — мои книги, эти 22 моих дорогих книг, — которыея завещаю моей семье, больной и слабой, убогой, — «реквизированы», — т. е. отняты, — «национализированы» или «социализированы» в правообщей собственности. Но мне не дано никакого уверения и гарантии в том, чтобы дети мои,при готовности(о чем язнаю) их ко всякому физическому и духовному труду, были обеспечены работою или службою этою взявшею в собственность мои книги «национализациею» или «социализациею». Но, самое главное: повторяю, что уже с 3–го класса гимназии и с первого во мне пробуждения сознательной жизни, я ни о чем еще не думал, как о «благе человечества» и «нашей дорогой родины»: и мое полное непонимание собственной судьбы заключается в том, каким образом в час общей «социализации» и «национализации» я мог или со мною совершено такое, что я очутился и вне «нации» и вне «социализации». Очутилсясами соделал вне плавания и корабля —семью свою.

Кто ведет соху и борону в поле, тот неодолимым гипнозом, почти сомнамбулически, уже не видит ничегокроме зерна, ложащегося в борозду. И вот родник моего непонимания о жизни своей… Но за нее я не ответственен:а дети, а судьба их? А голод, а голод?..

Сказав два слова о «реквизиции» — я замечу, что всем, желающим читать мои книги, я предоставляю уносить их из магазинов, не заходя в кассы, так как полученные даром, через «реквизицию», естественно должно и обязано и получаться уже также даром, поступая в оборот «национальной или социальной собственности».

Социализм, очевидно, должен углубиться до прекращения уплат, как до процесса «взятия» — и только.

* * *

К ПОРТРЕТУ СТРАХОВА

…праведный писатель… святой писатель… монастырь–писатель…

Как ты прекрасен в своей старомодности.

Я не оценил этого гениального выражения Флексера о тебе. Тень пушкинская скрыла ученого.

{стр. 267}

Уйди, уйди, уйди… и снова уйди, уйди, уйди. О, если бы ушел ты — как благословилась бы опять земля.

………………………………………

И эллинская Эос. И опять Изида; всюду Троя, что–нибудь у нее. И боги, опять сходящие к людям для деторождения.

Огромная тень Пушкина пала на тебя, и ты вечно нежишься в ее прохладе. И знаешь ли, как не забудут юного Пушкина, никогда не исчезнет, никогда и твое благородство, — повсюду исчезают из слов русские слова.

* * *

К ПСИХОЛОГИИ АП. ПАВЛА

Video meliora proboque, deteriora sequor[66]: эти слова так разгадываютдействительногоап. Павла, вопреки церковного о нем представления, если принять во внимание, как он, будучи евреем, гнал христиан, «влача их за волосы из домов», и затем с таким же неистовством относился потом и к евреям. Video meliora proboque… И заключительное: «Кто избавит меня от сего тела смертного»… Вот уж именно.

Какой вопль души и скрещивания «того» и «этого», туда и сюда.

Печальная судьба. Печальная душа. Мизантроп, «просветивший весь мир».

Какие же последствия? О, они вышли именно такими, как и можно было ожидать.

* * *

КИЛИКИЯ. ТАРС. АДРИАН

Все античные монеты суть бегучие кометы: когда бегущая комета улыбалась, монета любила комету. Вот! Вот! Они — сам Бог, устремлен, устремленность.

Все христианские монеты суть лежачие монеты. Они не только суть — официально монеты лежат: вклады, дивиденты, проценты.

* * *

Когда царица бывает похожа на горничную?

Когда она в страсти.

Когда египетский фараон был подобен европейскому лакею?

В минуту страсти.

Так что же такое страсть?

{стр. 268}

Огонь, Ваал, Солнце.

— Ах, так вот отчего мир идвигается…Как царица — до горничной и фараон до лакея.

Что же такое говорил Христос «противстрасти»?

Он говорил против Отца, который взрыл мир страстями…

И наполнил жилы огнем…

И жилы земли — золотом.

И поставил над миром утреннюю звезду.

* * *

КОЛЕСНИЦА ИЕЗЕКИИЛЯ И «БЕЛЫЕ ОДЕЖДЫ»

Мысль и капитал…

— О, не так, не так. Я знаю, что пронес на плечах своих, и в тоске души своей, все отчаяние мысли и КАПИТАЛА. И вот я разворачиваю «небеса христианские», небеса лукавые, небеса страшные, и возглашаю впервые с Константина Великого — Капитал и мысль…

Капитал — это «колесо Иезекииля», которое несется вихрем, развивает шумы, громы, и ничто движения его не может остановить. И горе, целому человечеству горе — если на пути движения его и необходимых, даже невольных оборотов, встретится… пустое, пыль, глупое, дерзкое, пошлое. Тогда он в движениях своих забросает грязью Вселенную… Всю — запылит ее, изничтожит ее. И бедная «мысль» обратится в «пыль». И храня зоркость свою, силу свою, — другую силу, нежели у «колеса», поднимется против нее… отбросится им, станет почти невидимою… и станет скрипеть, хрипеть… против жизни и бытия. Не надо этого, не надо: я говорю вам не надо, который вынес весь ужас бытия «мысли» без «капитала». Соединим их. Соединим, как всегда было это соединено в Завете Ветхом, в завете вечном. В Завете одном, и которому никогда не надо было разделяться на два. О, горе… Горе — и все потения от разделения несчастного, печального. Того, в котором человечество гибнет и уже почти погибло. Но я остановлю гибель. Не два, но один и — вечный. Взираете ли вы на Авраама: он утопал в стадах. Исаак — и он был богат. Иаков — опять богат. И всех трех богаче — Иов. И Давид, и Соломон — уже цари. Нигде — бедности. И везде — мысль.

И вот, мысль обеднела, после того другого «завета», несчастного и злосчастного: и став мыслью, сохранила остроту зуба мысли, но и величину зуба мысли. И скрипит, и хрипит: но ей ли остановить движение «колеса Иезекииля», колеса вечного, вселенского, которое все дробит и развивает вихри. И вот она есть вечно толкущаясямысль, хрипящая, злобная, которая подсыпает «песок» в движение колеса и действительно несколько затрудняет его ход… Но только — несколько. И колесо все же убивает «мысли», хотя и мысли вознаграждают себя революциями, на которые все «надеются»…

{стр. 269}

— Тогда вы скажете: не «добродетель и капитал», а тоже «капитал и добродетель». — Именно, именно: о, эти скучные добродетели, которые «ничего не могут». Опять с Константина Великого и против всех отцов церкви, я скажу: капитал и добродетель. И опять скажу за святостью бедных Иова, Авраама, Исаака, Иакова. Кто их противопоставил? Зачем он их противопоставил. Соединим богатство, честь и добродетель: и получатся «белые одежды» Апокалипсиса: противоположные «черным одеждам» монашества, вооруженного отречением от: а) богатства, гда вы скажете: не «добродетель и капитал», а тоже «капитал и добродетель». — Именно, именно: о, эти скучные добродетели, которые «ничего не могут». Опять с Константина Великого и против всех отцов церкви, я скажу: капитал и добродетель. И опять скажу за святостью бедных Иова, Авраама, Исаака, Иакова. Кто их противопоставил? Зачем он их противопоставил. Соединим богатство, честь и добродетель: и получатся «белые одежды» Апокалипсиса: противоположные «черным одеждам» монашества, вооруженного отречением от: а) богатства, b) знатности, с) силы. Как же вы не почувствовали, что как только вы разделили богатство, силу и талант — так вы и погубили мир, ибо «поставили человека против человека» и «сделали врагом каждого против всех» и «всех против каждого». И уже не будет им соединения, ибо ни богатство не может победить мудрости и таланта, мудрости и добродетели, ни они все не могут победить — силы и богатства. Но и не нужно этого. Нужны именно «белые одежды», которые не шить же из тряпичной бумаги, как и полосья газеты: а они должны блистать белым шелком, должны блистать как весна и солнце. Ибо тогда будет всякая добродетель богата, и мудрость тоже будет богата. А богатство будет добродетельно и мудро: и вот, когда это сольется, — тогда и только тогда естественно «отрется слеза человеческая». Как и изречено в Апокалипсисе.) знатности, с) силы. Как же вы не почувствовали, что как только вы разделили богатство, силу и талант — так вы и погубили мир, ибо «поставили человека против человека» и «сделали врагом каждого против всех» и «всех против каждого». И уже не будет им соединения, ибо ни богатство не может победить мудрости и таланта, мудрости и добродетели, ни они все не могут победить — силы и богатства. Но и не нужно этого. Нужны именно «белые одежды», которые не шить же из тряпичной бумаги, как и полосья газеты: а они должны блистать белым шелком, должны блистать как весна и солнце. Ибо тогда будет всякая добродетель богата, и мудрость тоже будет богата. А богатство будет добродетельно и мудро: и вот, когда это сольется, — тогда и только тогда естественно «отрется слеза человеческая». Как и изречено в Апокалипсисе.

* * *

КОРЕНЬ

Христианство есть выемка из мира, а не прибавка ему. Если вынуть

БОГАТСТВО

БЛЕСК

МУДРОСТЬ

вынуть самое

ЗДОРОВЬЕ

СИЛУ

БОДРОСТЬ

УТРО

— то оставшееся и будет христианством.

{стр. 270}

* * *

космогония

И вот я понял, почему же именноэллипсисы, а не круги: что, казалось бы, так ясно: «кружись» — и не далее, «вертись» — и не «прочее». Но вышло именно — «прочее»:растянутыйкруг, как в куполах наших храмов и как в «омфалосах» Сирии, как в фетише, кажется, Селевкии, где подписано над ним удивительное имя: «Zeus Kassios»… «По образу и подобию твоему», вовсе не человек один создан, но и небеса. И вот эти эллипсисы, и параболы, и, кажется, все конические сечения. Более же, более всего, как я прочел, открыв наудачу: «Пророк Валаам», кажется еп. Серафима. В Сирии и в Палестине пророчествующие становились на омфалообразный камень и — пророчествовали. Вдохновение как бы перешло внутрь камня: и сами священники — все — говорят проповеди не иначе как под куполом. А если отнять купол и сделать потолок как в рациональной комнате, плоский и в линейку, вдохновение покинет священника, как пророчество не зажигалось в пророке, если он не стоял на омфалосе. Внутри или снаружи, но огонь нисходит на одного того, кто стоит на «удлинении» рассеченного пополам эллипсоида, что и образует общностями и целостью всемирную космографию. Что же мы скажем о пророчестве и одушевлении. «Напрягайся и вечно напрягайся», «не опускай крылья», если ты хочешь зажечь огонь в другом. И вся природа летит?.. Ведь она летит?

Ах, так воткакпланеты были «брошены в пространство»… Иктоипочемубыл их «первым двигателем».

Мир хотел быть вдохновенным…

Прекрасный и главное —прекрасновдохновенный мир…

* * *

CULTUS FALLI[67]

Будь «там» все гладко у человека, то может ли быть сомнения, что никакой Библии не появилось бы?

А без нее, конечно, ни Евангелия, ни Апокалипсиса… Возражения и противо–возражения.

И, значит,всярелигия и все религии суть, есть осуществлены только потому, что есть «панталоны» и «юбки». Нет, будем точны: что есть «панталоны и вместе юбки».

………………………………………

………………………………………

………………………………………

{стр. 271}

Человек мог бы быть сколько угодномудри сколько угодноблагороден… Проникновенен, зорок, сердечен… «У него давно были бы уже Кант и Декарт.. Даже Ник. Ник. Страхов был бы. Но совершенно ни чуточки, ни одной чуточки не появилось бы молитвы… молитвенности…

Этот дух сожаления…

Эта проза…

Угрызение совести…

Мечта о возврате невинности.

Ад. Рай.

Древо жизни. Искушение змия.

Нет, нет: мог ли бы все это выдумать,создать, — с этою печалью и страхом, — Сократ, Платон, Аристотель и Ник. Ник. Страхов? Нет. Нет.

И вот почему дать «плохо скроенные штаны» для религии выше, ценнее и Аристотеля, и Страхова. И вот — cultus falli оправдан, и что его носили, эти милые фаллы, эти прекрасные фаллы, не в государственных процессиях, не в эстетических процессиях… Их носили исключительно в одних только религиозных процессиях храмовых… жреческих…

«Его лобзают все боги. Потому что они все изведены из него».

И еще (у меня вечно — еще).

Если бы добродетель была вечно. Только одна добродетель

И Сократ как Сократ…

Вышла ли бырелигия?

* * *

«ЛЮБИТЕ БЛИЖНИХ ВАШИХ»,

«ЛЮБИТЕ ВРАГОВ СВОИХ»

И «ОТЧЕ! ПРОСТИ ИМ ГРЕХ ИХ,

НЕ ВЕДАЮТ БО, ЧТО ТВОРЯТ»

И померкло солнце… И бледная дотоле луна налилась кровью.. Когда небеса исполнились простой болтовни.

Балаболка Христос основал «Орден балаболок»… Зная, что Иерусалим будетразрушен(Он ВСЕ ЗНАЛ).

* * *

МАГИЯ

Да. Но ведь каковы же были родители? Во–первых, они не отменяли крепостного права и пользовались безмездно крестьянским трудом.

— Чего: их безобразие доходило до того, что они (понижая голос) применяли «рукоприкладство» даже к пастырям своим духовным.

{стр. 272}

— Кроме того, разъехавшись «по заграницам», занимались французской безбожной литературой. Это — в XVIII веке. И только в дальнейшем стали переходить на более солидный германский тон германской романтики. Тут явилось серьезное поколение наших 40–х годов. Грановский. Белинский. И Герцен.

— Посмотрите на «Кулака» Никитина. Это чудовище, а не отец. И свел сына в могилу.

Так, в «Отцах и детях» Тургенева спорили и рассуждали два студента и одна курсистка. И все были согласны, что «наши родители» далеко не то, что родители европейские, родители английские и даже родители с «романтическим налетом» — по добродетели и чести. Нет добродетели — не вышло «и чести».

И не колошмятит, не колошмятит Иегова этих двух студентов и предварительную курсистку. Нет попечения, нет о несчастных русских попечения Божия. Бросовое племя. Брошенное, забытое небом. Забудется и в истории оно, как пустое, прах, пыль.

Отец — и все.

Родил — и кончено.

«Насладился с матерью моею, но ведь и собака наслаждается». «Какие движения». Глупый вид. И Толстой в pendant[68]Тургеневу пишет «Крейцерову сонату» — суть в том, что «была джурсейка», обтягивавшая женскую грудь. То бишь девичью. Потому он не утерпел, и они женились, и вот «вышел я», несчастное создание своих безмысленных родителей.

«Чти отца и матерь твою идолголетенбудешь на земле». Целый ряд русских поколений запутано в этом, и целый цикл русской истории вышел нелепо, вздорно, порочно.

Встает старый раввин с этими его «талмудическими рогами», с цицесами, с миквой и говорит:

НОЙ.

Он был пьян, худ и «раскинулся во сне». Что–то «показалось», и Хам рассмеялся. Но два других брата, взяв одежду, понесли на отца своего, отвернувшись (глаза в сторону), и, донеся одежду, — прикрыли «наготу отца» своего. Так случай и мелочь. Но что Хам рассмеялся, а эти поступили ИНАЧЕ, хотя и мелко: это встало во всю судьбу семитических, иафетических и хамических племен: ЭТО — ЕДИНСТВЕННО; соделав превратной жизнь, биографию, историю всех хамических, БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ, племен; а се{стр. 273}митов и иафетидов соделав СВЯЩЕННЫМИ в истории, а других все–таки счастливыми.

Магия. О, бесконечная магия. Что же было, вышло? Как на земле и небесах. Да ведь отец есть Бог для сына, и вот тут — все кончено и вся философия.

СОТВОРИЛ. Кого? Сына. Да, «других не сотворил»: но именно СЫНА своего он СОТВОРИЛ, и нет творца иного о сыне, как только ОТЕЦ, единственно — он есть — и еще НИКТО. Так что даже и БОГ САМ имеетв отношенииэтогорожденияих сына менее прав и господства, нежели этот именно его отец. Так что никакого даже и вопроса быть не может, что он можетубить его.

«Я — сотворил. Я и отнимаю жизнь… Бог. Вот. Вот где initium ociorum et initium divinarum rerum»[69]языческого мира —всего. И где раздвижение заповедей «до десяти». Земля и небо. Но небесное раскрывается именно земным и раскрывается именно теми «дураками», над которыми «по–хамски» всемерно рассмеялся Толстой и за что так претерпел в позорной кончине своей. Она была позорна, эта кончина Толстого.

Магия. Магия. Магизм. Русская история потому особенно идет нелепо, что она вообще вся «хамская» и даже не «предварительная», а просто — случай.

Недолговечный ипустойнарод.

* * *

МЕССИЯ

Евреи ожидали Мессию…

И самая идея Мессии возникла у них и завита в сотворение человека. Одного только человека, а не мира.

Идея эта заключается в высшем расцвете человека–растения, — в том, что дерево–человек даст некогда из себя цветок–человека. И плод человека. И через плод возродится снова для вечного существования. Эта идея Мессии есть собственно еще египетская, идея Озириса — «цикла времен», после чего начинается все новое и повторительно. Так. образом, Мессия собственно может и действительно был, и в Библии дан образ Ангела дня и назван Мессией.

* * *

МЕХАНИЗМ ПАДЕНИЯ РУССКОГО ЦАРСТВА

Бедный около богатого всегда жмется и смотрит ему в глаза: так бедные русские министры, имея «особняки–дома» в квартиру себе и получая 20 000 в год, т. е. только на отопление роскошной казенной квартиры, и не имея {стр. 274} даже на «съестное», смотрели и в карман и в глаза иностранным заказчикам, иностранным фабрикантам, судостроителям, банкирам и т. д., и т. д.

Я знаю, что Филиппов Тертий Иванович к 20 000 жалованья получал еще 4000 «аренды». «Арендою» называлось особое назначение по Высочайшему соизволению, за особые услуги, неотъемлемые во всю жизнь. Но уже директор департамента железнодорожного при Государственном контроле Марновский получал только 6000 в год. Напротив, Меньшиков, фельетонист «Нового Времени», вырабатывал 35 000 в год, я вырабатывал от 9000 до 14 000 в год, и Суворин, совершенно скромно живший, брал от газеты и всего «суворинского дела» 100 000 р. на жизнь «с семьею». Напротив, директора Русского для внешней торговли банка, не считая жалованья своего, взяли в 1911 году одного годового специального вознаграждения (забыл техническое название: «провента» или «пролента») по 100 000 за один только этот «счастливый год».

Получая от 9000 до 14 000 в год, я не позволил себе ни разу «побаловаться» Александринским театром, Мариинским театром. Яни разуне видел Варламова и Давыдова,страстно любякомические таланты. Раза три, ужепод старость его, слушал Мазини (чудо!), случайно из суворинской ложи, слушал Зембрих, и откуда–то из 20–го ряда видел Дункан, пока не получил от нее специального приглашения посмотреть ее танцы, в один дружеский ей дом. Изредка только я покупал античные монеты, — не тратя на это никогда более тысячи в год Я никогда не был скуп: но средства не позволяли Много детей, дороговизна учения. Дети все (барышни) одевались очень бедно и не позволяли себе никакого удовольствия. Они никогда не бывали на балах (ужевзрослыебарышни).

С «домом особняком» русские министры решительно могли только отоплять на жалованье этот особняк; и они все крали, безусловно все Они не жили на тему «монтионовской премии» (монтионовская премия выдается за добродетель) и были просто русскими сановниками, русскими чиновниками, согромною властью управления, с властью до того чрезвычайною, что, собственно, Государь «царствовал, но не управлял», передав «всю полноту власти министрам». И необдуманно назначил столь крохотное, смешное вознаграждение.

В то же время у него был 9 000 000 фонд, тратившийся на «нищенство» (Комиссия прошений, на Высочайшее Имя приносимых) и на подкуп печати. Это были мелкие бездоходные издания, из которых талантливый был, кажется, один, «Гражданин», с гениальными «Дневниками» князя Вл. П. Мещерского. Но он, как «рептилия», никем не читался; в России вообще читались только рептильные германские издания, революционного духа, роскошно обставленные сотрудничеством и проч.

Великие князья из Министерства уделов получали, я знаю, по 200 000 р. И они, мне известно, живя в дворцах,безумно нуждалисьи, как доходили слухи, они получали «за влияния в министерствах», особенно в Министерстве путей сообщения, — тоже «побочно и косвенно».

{стр. 275}

Но русские министры, коим была передана «вся власть», в их холодной, голодной нужде, в их решительно нищенской нужде и притом решительно не смея пожаловаться («министр жалуется на бедность»!!!) — что они могли делать, как не получать подобно русской радикальной печати, от Германии и вообще от заграницы. Вот источник, что идущие к Балтике железные дорогирусскиеоканчиваются не около русских портов, а околоКенигсберга и Данцига, давая колоссальныйзаработок германскому рабочему, германским торговым судами т. д.! Вот отчего русские военные корабли строились наиностранных заводах. И вообще вот почему Россия была передана, продана торгово и промышленно Германии, и всяческой вообще загранице. Если Германия могла содержать и роскошно содержать русскую социал–демократическую печать, в видах подготовки к будущей войне, притом безвыгодно пока, то вовсе даже не самые заводы, а именно само правительство германское платило за заказы германским заводам и вообще за передачу–продажу русской торговли и промышленности в иностранные руки.

Так русские несчастные Государи, благотворя салопницам и поддерживая рептильную печать (9 000 000 фонд) и в то же время поставя «в зарез» помощников — министров своих, несчастным образом сами предали Россию и, что называется, «все русское дело», промыслы, торговлю, технику, школы Германии: пока сами не полетели к черту с тронами и державами своими от той же Германии.

Что все это — так, как я говорю, можно заключить из уваровского стихотворения Пушкина. При Николае Павловиче был знаменитый министр просвещения граф Уваров. Это тот, который изобрел «формулу России» — «Православие, Самодержавие и Народность». Он был беден, т. е. не имел специальных родовых средств. Напротив, у него был страшно богатый родственник князь Юсупов. Юсупову случилось опасно захворать: и вот Пушкин, «Пушкинским пером» своим (увы!) написал презлейшее стихотворение, с тем смыслом, что, притаясь и замирая, Уваров ожидает кончины родственника, «потому что тогда ему уже не придетсякрасть казенные дрова». Т. е. как министр просвещения, при всем своем эллинстве (он был эллинист и вообще чрезвычайно просвещенный человек, автор трудов на немецком языке, посвященных Древней Греции, между прочим Элевзинским таинствам), — он при всем этом эллинстве пил горькую чашу русского министра, нищего русского министра, именно — брал взятки при поставках дров на наши университеты, гимназии и вообще для отопления казенных зданий.

Тогда еще не было техники. И он был граф, с историческою фамилиею. Сколько же начали брать, когда открылась эпоха железных дорог и военного кораблестроения, и заказов на военные снаряды, и нефть!!!

А жалованье было все то же 16 000 (министр просвещения), 20 000, — ну, «с арендой 24».

— Жаримся без сапогов!!!

— Нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет.

{стр. 276}

— Не может же министр получать в пять раз менее, чем скромно живущий журналист, и в два раза меньше, чем фельетонист с талантом.

— Мы сами «с талантом», — сказали русские министры, свистя на холоде в кулак. И открыли двери кабинетов «для уединенного разговора» представителям разных иностранных фирм. «Мы не философы, даже не члены идеалистических партий, вроде славянофилов. Не литераторы. Мы презренные русские министры, правда любимые и почитаемые Государем. Но Государь как–то забыл нас. Правда, он говорит «ты», похлопывает по плечу, по лицу почти никогда не колотит (при Александре III бывало раз или два): но он совершенно забыл нас жалованьем и платит меньше, чем своим челядинцам, танцовщицам и какому–нибудь Мещерскому, который пописывает глупости и «Дневники». Когда мы трудимся день и ночь.

Русские министры (мне тоже известно) действительно трудились день и ночь. Они были страдальцы. Но очень бедны.

* * *

Мне и иногда кажется, что Бог поставил «vaе и иногда кажется, что Бог поставил «va banque» на гадость.anque»[70]на гадость.

Так произошла Русь.

Пока Милюков и Гучков, и Родзянко ездили к царю и предлагали «отречься» в «виду таких–то обстоятельств» и что «Петербург взволнован», то это было еще подражание Луи–Блану и вообще «иностранное». И когда говорили Церетели и Пешехонов (управлял почтово–телеграфным ведомством), то — тоже иностранное. Вдруг я прочитал, что «Главковерх» свалился. Убили или что. «Главковерха» же переводили: «Верховный Главнокомандующий — это что его губили в ставке». Убили или хотели убить. И что «товарищ Абрам» говорил речь. Потом «большевики начали стрелять». Тогда, в виду всей этой глупости, я понял, что революция в России вовсе не «подражание» и не «Запад», а коренное и самостоятельное национальное явление. Ни малейшего подражания. «Мы сделали лунусами».

Достаточно было Государю

НЕ БЫТЬ,

чтобы Россия —

РАССЫПАЛАСЬ.

Т. е.?

Т. е. единое ЛИЦО ГОСУДАРЯ

и есть

ВСЯ РУСЬ.

Народ, солдаты, рабочие

ПРОСТО — НИЧЕГО.

Но отчего? Отчего? Да государи жесделали Россию.

Какая–нибудь метафизика — сделана царями.

{стр. 277}

Из их утробушки РУСЬ РОДИЛАСЬ.

И больше — из ничего. Русь — ограниченность, ограниченное существо. Даже не очень большое. Это «просто не очень большая вещь».

* * *

Мне как–то пришлось прочесть, кажется даже два раза, о том, как умирал беллетрист Каронин, — беллетрист и отчасти публицист, — приблизительно семидесятых годов. Ничегоегоне читал и, кажется, нечего было читать: он всю жизнь «трудился» и не написал ни разу ничего выразительного, значащего. И вот он — умирает: и перед смертью у него прошептались слова до того поразительные, что — тогда же мелькнуло у меня — их следовало бы вырезать надгробием всегоэтого течениярусской литературы. Смысл их заключался в том, что выше русской литературы, и вот именно в этихмелких ее течениях, втечениях незаметных, — что выше его не было ничего во всей всемирной литературе и именно — по служению народу и человеку. Что это было — однослужение, однобескорыстное, одно —самоотверженное. Не помню слов: но слова (у умирающего!) были так прекрасны, ровны, не возбуждены, не истеричны; от них веяло таким прекрасным веянием и могилы, и вечности, такой готовностью «идти на страшный суд» и рассудиться «хоть с самим Богом», что оставалось в душе впечатление полного умиления, полного восторга. Белинский был все–таки знаменитый критик, знавший свое значение для всей России, и в словах его «о книжке Отечественных Записок» могло быть и самообольщение, и гордость собою, заслугами своими перед литературою да и перед всею даже историческою русскою жизнью. Он был Карамзиным русской критики. Ноэтот?.. ?..Ничего«Прополз как клоп по литературе», кого–то «покусал» (обличительно), но даже «городовой не оглянулся» на страдальца. Таким образом, он сказал не осебе, а о «всех нас»; вот таких же журнальных «страдальцах», живших впроголодь, и все строчивших и строчивших, и все обличавших и обличавших, все «боровшихся со злом грубой, жесткой действительности». И вот он сказал, что эти его «обличения» и скорби — выше Шекспира, выше Шиллера и Гете, Байрона и прочих, выше Сервантеса и Данте… «Выше ли?» А и в самом деле выше: как толпа «мучеников христианства», выведенных в цирк на борьбу со львами, на сражение со львами, причем самые имена их неведомы, выше проповеди всех Апостолов, которые «глаголом жгли сердца людей», которые если и пострадали, зато и — велики. Прославлены. И вообще с них началось «Новое Небо».

Бывает, что пыль земная — священнее звезд. Это — пыль усталого человечества, протоптанная ногами в ранах, в болячках, да и просто от оченьусталых ног. И Каронин сказал именно что следует. Что пусть западные литературы более блистают, чем наша, талантом, что пусть их заливает гений, и «никто не может сравниться с Вольтером остроумием, а с Байроном — дерзостью»: но что все это — в золотых странах Запада и настоящего про{стр. 278}свещения, а вот они «потянули бы лямку у нас», в этом тусклом погребе, где не на кого и оглянуться и вообще где «заедает среда» и все такие исправники и губернаторы, что «даже хуже Думбадзе». А можно сказать прямо и Гершельманы. Не знаю. Не умею выразить. И даже не хочу выражать. Но что «сапожник выше Пушкина», притом действительно выше и священнее, святее, наконец. Вот в чем дело.

Каким образом величайшая благожелательность, прямо «христианские чувства», — правда, без упоминания имени Христа, — и вечного служения родине, только родине, — народу и только народу, но не с забвением и универсальных задач человечества и вообще — всего гуманного, просветительного, школьного, каким образом целый век служения «литературе и жизни» (очень замечательное название на этот раз гениальных именно в удаче названия статей Михайловского) привела именно к тому, что все «провалилось, погибло», и от России столько же осталось, сколько после закончившей дивную атаку броненосцев — после атаки миноносцев на знаменитую эскадру адмирала Рожественского в Цусимском проливе…

Как это могло повториться в государстве величавом от действия писателей презираемых, гонимых, цензурируемых, за которыми глядело… «сто глаз», с которыми «не церемонились», которых почти выгнали, для которых была заготовлена специальность вроде Петропавловки и Шлиссельбурга, которых едва не «драли», да, кажется, и «драли». И некоторые вообще приняли на себя голгофу каторги.

Вотктоим и помог… Был ли Бог… «Христа» не надо, имя его — ненавистно, но ведь в тайне и сердцах, что же выше Нагорной проповеди и принесения «чистого сердца» на «алтарь отечества», — нашей хмурой и несчастной Руси.

…Вообще — что выше священного служения человечеству, сироте, бедняку. Все — языческое, грубое, шаткое — не надо. Все невежественное — о, не надо этого. Мы так измучены, истерзаны… Голгофский страдалец — это Россия, это — мы. О, не надо Христа; вообще этих суеверий — не надо. Мы соединим величайший позитивизм, полную трезвость взглядов, полную реальную научность — с тезой одиноких, что с Голгофы начало сердца человеческого, что есть самое гуманное, эфирное, о чем человек всегда рыдал. Мы добавим к этому и нашу русскую раскаянность, это чувство греха, мы не будем гордыми, самолюбивыми, тщеславными. Мы поиграем и в карты, как «Рыцарь на час», плачущий над могилою своей матери, и поленимся, как Обломов, два дня надевающий одну туфлю… Кто не грешен, кто Богу не грешен… Но мы — люди, но — золотое русское сердце… И вот — последняя книжка журнала, которую Белинский требовал, чтобы ему положили под голову, когда его тело положат в гроб.

О, о, о… Цусима, взрывы… Мелькание это огней в холодном мире… И этот жалкий Рожественский, отдающийся в плен дикому Ояме, в отвратительном морском мундире японского дракона: «Возьмите, генерал, мою шпагу».

{стр. 279}

* * *

МОЕМУ ДРУГУ ПАВЛУ ФЛ………

— Мои страны теплые…

— Мои страны древние…

— Я немножко из Фригии…

— И немножко из Лидии…

— Там царил Крез и было золото…

— И поклонялись Атису…

— И я немножко помню и Атиса…

— И немножко Цибелу, мать сущего…

— Ибо я из Армении. От Руси и от Армении…

— И мои крови мешанные…

— И люблю я новую родину,

— Мою прекрасную Кострому…

— И мою дождливую Армению…

— Т. е. дождливую Кострому и горячую Армению.

— Мои крови горячие

— И немножко холодные.

— Ах, я не знаю сам… я люблю и люблю…

— И вижу сны, и брежу…

— Я ничего не отрицаю. Но что вам за дело до моих древних снов..

— Которых ведь и не знает никто…

— И только сердце мое поет о них…

— Поет и плачет…

— А так я кажусь обыкновенным человеком и просто попом.

* * *

МОЖЕТ ЛИ «ВОЗРОДИТЬСЯ», ЧТО НИКОГДА НЕ ЖИЛО?

Среди детских игр и шалостей я помню одну: прилежный ученик 1–го класса Горский, что жил vis–a–vis с нашим домиком, старался что–то над черною резиною с перочинным ножом. Резину эту он долго, не менее недели, не выпускал изо рта и все жевал ее, полураскусывая… скорее, он все давил ее между зубами. И когда вынул окончательно, она была вся пузыристая, очевидно, от частиц воздуха, заключенных между ее порами, и которые были удерживаемы, очевидно, «замыкавшими» пузырек надавливаниями зуба. Теперь же он перешел к участию перочинного ножа. «Свою резинку» он разрезал на крошечные угольнички–пирамидки. И затем этим же острым ножом начал «связывать» их. Связывание заключалось в «стыкании», пирамидка сливалась с пирамидкою через то, что пронзалась ею, как есть в при{стр. 280}роде «прирастающие друг друга кристаллы». «Лиха беда начать»: трудно было образовать первое и небольшое ядрышко. Затем работа пошла живее и скорее. Через три дня, не более, он уже кинул свой небольшой в 3/4 вершка мячик, и что же я увидел: отраженный от полу — он прыгнул на стену, — на потолок, — на другую стену, — на стул, — на стол. И казалось, «уйма его движению не будет». Это какое–то прыгающее, сам–живое существо. И с завистью мальчугана я подумал: «Да, это мячик». Это не пузатые, нежные мячи, что, отразившись раз от стенки, укатываются под стол и засыпают. Такой мяч я видел только раз. Ватою же или куделью набитые мячи, крашеные и некрашеные, меня нисколько не интересовали. — Как молодой непрыгающий козленок.

— Как молодая лань…

У Давида в одном псалме сказано:

«Как лань желает на источники вод, так желает душа моя к Тебе, Боже».

Вот. И я говорю о мячике не потому, чтобы он мне понадобился. Но мне хочется и давно хочется, всю мою жизнь хочется, чтобы то, что драгоценнее всего в жизни, без чего жизнь не благовонна, без чего она скучна, томительна, наконец, просто не нужна религия и молитва, религиозность и молитвенность были подобны не ватным изукрашенным мячам, которые все спят, а этим, вечно подвижным, неугомонным, все «своим прыганием» наполняющим мячиком, какой вот сделал мой товарищ. И я все мячи забыл. А егоодин— помню.

— Как молодая лань…

— Как козленок…

Пророк сказал. Тот пророк, «Псалтырь» коего читается у православных над покойниками.Емули не судить, не быть судьею. И вот он сравнивает молитвус естественною жаждоюжить.

«Естественная жажда»… В нашей поистине погасающей, поистине отвратительной цивилизации молитва сделалась каким–то «долгом», «саном», и за нее чуть не дают медалей: когда она должна быть… Фу, опять — «должна»: сам ошибся. Молитва есть просто неодолимое тайное влечение, которое «всегда со мною». «Молитва всегда со мною», — вот нашел. Это жажда. За делом, за мелочами, за хлопотами дня — не молишься. Но это — ненадолго. «Жажда все нарастает», «организм оленя сух» (сравнение Давида): и человек отбегает в сторону, отбегает от всякого дела и «молится», т. е. пьет, и «как лань желает на источники вод, так желает душа моя к Тебе, Боже».

Все это мне хотелось бы сказать молодым сотрудникам только что возникшего журнала «Возрождение». Юность их не есть то, что следует отталкивать на пути к молитве, а наоборот — что следует удерживать. И сколько возможнодолее— удержать. Сотрудники все юны, кроме одного почти старца, за которым они идут. И вот тут есть опасность непонимания о молитве должно… Фу, опять ошибка: молитва есть живой огонь, мерцающий. Лучший огоньв мире. Это, конечно, звезды. И вот они все мерцают. Свет их дрожит, неровен, и он не должен быть ровен. Так же молитва. Молитва — {стр. 281} стереотип — какой ужас! Молитва должна быть всегда «своя», во всяком часе, минуте, у каждого. «Лицо минуты» не похоже на лицо другой минуты: и в минуту «с таким–то лицом» Ты помолись другим словом, чем в минуту «с этим лицом» Между тем почти знаменитый полустарец, за коим они все идут, наверное, молится стереотипом. И вообще он не мерцает и женится. Вся выработанная на Руси молитва есть теплящаяся молитва, прекрасная и недостаточная в тусклом мерцании, нужно мигание. Молитва давно стала или, вернее, всегда была у нас долгом хорошего патриотизма. На таком вот «долге» и «хорошем патриотизме» стоял приснопамятный Сергей Александрович Рачинский, из Татева, Смоленской губернии, Вельского уезда — помещик, дворянин, профессор ботаники Московского университета и вторую половину жизни — преподаватель сельской Татевской школы. Но это страшно недостаточно, это безумно недостаточно. Как бы мы ни любили Россию,религия есть настолько личное и особенное состояние, что нельзя, чтобы она валила как из трубы дым валит — одним патриотизмом. Это вовсе не го… Это вовсе не то… Именно для России–то ничего и не выйдет, если молитва сделается патриотизмом. «Как лань желает на источники вод, такжелает душа мояк Тебе, Боже»…

«Благочестие», конечно, лучше, чем «нечестие». Но оно пассивно, а молитва горит. Она именно мерцает: нигде. Так какое же мерцание в благочестии, которое есть status in statu[71], есть застывшая форма бытия, вида, отношений…

Давно когда–то я спрашивал по поводу одной из картин М. В Нестерова. «Где же религия молодости?» Наша эпоха так счастлива, так несказанно счастлива чудом, почти невиданным на Руси, почти неслыханным на Руси, когда не единично и исключительно кто–нибудь, но целая группа юношей уже религиозна К великим качествам того «почти старца», о котором я упоминал, относится то, что «группа» эта если и не исключительно, то главным образом обязана ему возникновением и, естественно, продолжает группироваться около него. Это жертвенная его заслуга на Руси. Но нельзя не обратить внимания на эту вот разницу, на которую я указываю: нетюных молитв, нет молитвдляюношества и нетюношеского излияния души к БогуЯ говорю в этих словах.

* * *

МОИСЕЙ И ЕГИПЕТ

«Видимое» Египта Моисей сделал невидимым. И учредил праздник «Песахим», «Пасху» — в память того, что «извел евреев из плена Египетского, из рабства и из труда египетского».

«Исход, исход» — «Отделение, разделение».

И повел манием руки: «Творю все новое».

{стр. 282}

Но в одном мнении Талмуда я прочитал:

— А что делали евреи при переходе Чермного моря… И еще вопросы разные — о других, но все со значением, «что они делали». И последнее: «А что делали женщины еврейские во время перехода между двух стен разделившейся воды, готовой их поглотить».

И прочел, сказанное старцами, и запрыгал. Ответ:

«Еврейские женщины кормили в это время грудью детей, — с верою, что воды не сдвинутся и не поглотят младенцев и матерей питающих».

Но это — не те ли ангелы, охраняющие кормящих матерей, какие египтяне нарисовали в храме Ермекрис (вкладной лист).

А вот — и Ангел закланный, какого евреи закалывают на Пасху.

Его я нашел в храме мистерий египетских, в большом храме Дендора.

(рисунок)

………………………………………

………………………………………

И о самом Синае — не всеми помнится, что он весь — исключительно для гор — обелискообразен.

* * *

МОТЫЛЕК

Зернышко оплодотворенное и зимующее… Весною — прожорливая гусеница, которая ест, ест и ест… Странная куколка, образ смерти и неумирания, недвижущая и живущая совсем «в гробу», и не принимающая никакой пищи и питья… Которая странным образом дает из себя «после гроба и неедения» выпорхнуть мотыльку, который почти не садится на землю, утопает в голубом эфире воздуха и весь постоянно обласкан всеживотворящим солнцем… Где жецентр…«этих превращений», так как ей–ей не знаешь, что такое они? По–видимому, центр — бабочка; но, странно, — она не ест. Потому что тот хоботок, свитый в спираль, нежную, как–то не присущ «к еде», а только к питью нектара, который и поглощает бабочка… Но самое слово «поглощает» как–то не идет к его нежности. Да и что же такое «поглощает»: бабочка имеет отношение только к цветам. Разве это то, что «гусеница», пожирающая капустные листья, листья дерев и т. д., решетящая их. Нет, гусеница — ест; столь же очевидно, как то, что мотылек действительно живет нектаром, солнцем и воздухом.

Если «еда» есть «земное», то очевидно, что «земное бытие» четырехфазного существа есть именногусеница. Всегда — долу, неподвижна или медленно подвижна, спит или обжирается.

Тогда что же такое куколка? В самом деле — гроб. И что такое «мотылек» как не душа гусеницы… Вот объяснение.

{стр. 283}

Крылатая душа прожорливой недвижности. Мы только не замечаем, что мотылек есть в самом деле — душа гусеницы, отчего он и не питается. Что же он делает? Ничего, кроме радости. Как и душе, «когда все кончится для смертного». Пожалуй, древние знали больше о мотыльках, чем естествоиспытатели… Естествоиспытатели не нашли центра «4–х фаз»: древние же поняли, что «в 4–х фазах» дан образ земного жития вообще существ… С тем вместе «образ бытия под — солнечного». Жизнь в утробе, рождение и обжорство, смерть неумирающая, и «душа в раю».

* * *

МОТЫЛЬКИ

«В жизни будущего века и не женятся, и не посягают», — сказал он. Вот и неправда, вот и не так. Он или не знал, или — так как онвсе знал— сокрыл в целях своего любимого скопчества.

Где «я» гусеницы, куколки и мотылька? Гусеница жрет, истинно «земное существо» по ее пригнутости к земле, неповоротливости, неуклюжести? Даже по ее некрасивости, хотя попадаются из них и узорные. Но эта мясистость их тянет долу Все — земное, прах и еда. Тусклость бытия ее отвечает земному существованию. Но куколка?

Жива и нежива. Недвижна, но сохраняет способность шевелиться Ничего не ест… Боже, ничего не ест. Не пьет, не вкушает, не дышит, кажется. И, однако, сказать о ней: «Ее —нет» — было бы неправдою. Она вкушает сон, «зимнюю спячку». Бытие, которое граничит с небытием. Это «смерть всей природы», саван — та «преданность земле», которую мы сравниваем с гробом. Самаяформа куколкинапоминает саван, и, конечно, это есть мумия (египетская) и смерть.

И вот, вылетает мотылек. Что такое? Душа того, что 1) ело, что 2) лежало в гробу. И было бы странно сказать, что в отношении гусеницы и куколки это не есть «жизнь будущего века». Как же она проходит? Таинственно: мотылек не имеет 1) желудка и 2) чего–нибудь для еды. Вопреки крепким челюстям, какими капустница ест капусту, и все другое ест что–нибудь; она свивает под головку себе хоботок, коим что–нибудь сильно разжевать нельзя.

Что же он делает, совершает. Нет, в самом деле? Эта «энтелехия» гусеницы и «куколки» (как же иначе назвать) имеет крылья, парит в солнечных лучах: но самое главное, вся ее жизнь, все существование проходит в том одном, что она и не имеет, и не создана ни для чего еще кроме «посягновения» и «женитьбы». Странно: она забирается, вся забирается в огромные цветы, больше самой бабочки. Мы знаем, что такое цветок. Звезда, бытие другого огромного существования, но существования, ничего общего с мотыльком не имеющего…

Орхидеи. Розы. Цветы… И все пахнет и струит ввысь от счастья. Что же делает мотылек? Он только и делает, что дегустирует стыдливые части этих {стр. 284} других и совершенно иных существ, ему почти незнаемых, ему почти неведомых. Но «неведомо», а «хорошо пахнет». И хоботком, не приспособленным ни к еде, ни к питью, он собирает камедь и пахучесть, сок — этих тайных и столь изукрашенных органов.

В лазури, в солнце — мотылек и не делает ничего, кроме как «посягает», желает, смеживает небеса. Странно: выходит глубокий фетишизм. «Душа» гусеницы и куколки перелетает от цветка к цветку и ничего еще не делает, не совершает, что «в движениях» своих как–то проживает зиму и осень. «Как хорошо». Мотылек ничего не совершает, кроме «как хорошо». И это совершается — камедь, мед и нектар. Он берет нектар цветка и превращает его в мед. «Черва выползает», земная черва, которую он породил, «женившись» всего один раз, всего только один раз. И поедает этот мед, и цветок, и нектар, и пахучесть, и влагу половых органов непонятных существ.

«Вы будете живы земною жизнью, прикасаясь к половым органам других существ». И мотылек ничего не знает о растении. Растение ничего не знает о мотыльке. Однако оба они приходят к гармонии сращений. Меняя свои новые сращения, он бессменно сосет. «Не знаю что, но всяческого одурения». Это солнце таинственно. Не луна таинственна. Благословляю, понял. Благословляю опыление.

* * *

НА ОБЪЯСНЕНИЯ СОЦИАЛ–ДЕМОКРАТИИ И МАРКСИЗМА

Наш Митюха сказал:

— Мы ycè понимаем. Значит, своя собственность есть кровопийственная собственность. И тогда, значит, отнятая собственность — она и есть самая твоя.

И, раскрыв скобки социализма, начал грабить, а кто оказывал сопротивление — того убивал.

* * *

Наше содержание.

Оно бесконечно. И древне, и ново. Даровито и бедно. Это не мы «родились», а нас «родили» и не «родители наши», а «вся история». Что есть в нас. Чего нет. Знаем ли мы себя. Никогда.

И вот мы волнуемся. Стараемся управлять собою и не можем. Строим правила, и они бессильны. Постоянно выходим из «себя». Это «предки наши» выливаются через край нашего личного «я». Где «я»? Нет, где «не–я»?

{стр. 285}

* * *

«Не тот! Не тот!» Но будем вглядываться дольше, будем вдумываться года. Нежное, прекрасное лицо, прекраснейшее на земле… Ничего мужского, мужественного, кроме имени и бороды… Мы наконец увидим через годы вглядывания, что это смотрит на нас дева, которая имеет внешний очерк мужа… «Совмещение двух природ», «полный человек»: и разгадка, разгадка, а сфинксу остается только ринуться в море…

Такова была его небесная природа… И взгляните на изображения его… все решительно без исключения… В слегка склоненном лице, обрамленном длинными прядями волос, во взоре задумчивом, кротком инежном, — мы не узнаем черт ни одного лица известного нам, фактически или исторически,мужа, героя. «Не то! Не то!»

* * *

Не хочу действовать на лжи.

Лежать бы в гамаке.

Сводить дочерей.

Если и «неверен план церкви».

Собственность в России.

Что любишь? Мечту.

Русские — мечтают.

Евреи.

Только любовь прекрасна.

* * *

НЕБЕСА СТРОГИ

И они — только,и могут быть строги. Ибо Кто держит Вселенную или что держит Вселенную — не должно, не может, не вправе хлебать. Странны пути Вселенной точностью, и земля не уклонится от полета неизмеримого даже на сажень в 1918 году, против 1917, и не запоздает прийти «в ту же точку» даже и на один час против 1917 года.

«Ну, что такое час времени, и что такое сажень пространства», — говорят люди. Ноастрономызнают, что они «считают».

Был лиХристос мудрее астрономов? О… Он ВСЕ знал, видел, — а видел на ТЫСЯЧИ ЛЕТ.

И вот, девятнадцать веков он годил, ждал, что же выйдет из проповедания. Из этого «лета благоприятного», где уже не считаются не только «сажени пространства», но и полупоперечники планеты земли, и не только «часы времени», но и «хоть сколько угодно гуляй». «Сколько угодно гуляй» — и есть, конечно, «лето благоприятное», и вот планеточка «загуляла», люди загу{стр. 286}ляли, история загуляла. «Сам Господь сказал», «Он — человеколюбец», «О нем в церкви поют», его «славят».

«Кто не поверил зверю сему?» «Он дал нам огнь с небеси». Он «воскресил Лазаря» и «Сам воскрес»… «И Сам сказал: скоро увидите Сына Человеческого, грядущего на облаках». И хотя никто из смертных этого не видел, ни Апостолы, ни вообще так называемые «христиане», но так и прошло «это дело» и читают книгу, и думают, что «видели». Но вернемся к хлябающим небесам.

Никто не заметил, что со времени пришествия Иисуса Христа они стали хлябать, хлюпать. Что уже не «строгая астрономия», а какое–то пьяное небо, «полное разговоров» о том, о сем.

«Побейте камнями». А, это строго: «Изгоните блуд от себя». Это — тоже строго — «Миллиметр бережет Вселенную», как «правильный аршин — торговлю».

«Ефу (мелкую меру) вымеряйте точно, — кричат пророки. Еще бы, заслуга торговли, охрана торговли, —и так и должно было бытьу народа настояще торгового.

«Не обманешь — не продашь», — говорил базар русский, сделавшийся к концу XIX века просто плутом, обыкновенным плутом. И… сказать ли, о — ужасы: сплутовал душу русскую Христос. Ведь это он:

Как же ОН МОГ, если Вседержитель, а не «зверь, показавшийся Вседержителем».

В начале — бе слово. И слово бе к Богу. И Бог — бе слово…

Как, устроив пути Вселенной, он мог сказать такую пошлость:

«Любите ближних ваших, любите врагов своих» и «Ей, Господи: прости им грех их: не ведят бо, что творят».

Болтливые небеса. И вот пошло много богословия: И вот о религии Шлейермахера; и цветочки Франциска Ассизского. И все «Цветочки» о коне — то небесное коневодство. А на земле все грязнее, а на земле все страшнее.

О, ты — «летящий земле зверь», установивший болтливые небеса, и на самом деле: «Поколебались основы Вселенной».

«Взошла золотая Эос…» Это — в Элладе. На земле счастливо, когда строги небеса. На земле чем счастливее, тем благоустроеннее, чем небеса строже и не отступают «ни на миллиметр» в наказании. Синай весь дрожит в молниях, Израиль трепещет от страха: потому что давалась на тысячелетия твер{стр. 287}дая, ясная, прекрасная жизнь, полная идиллий и утонченности, полная пахучести и благовоний. И vice versa[72]: что может так возмутительно вонять, как христианская жизнь и все это: «Прости им грех их, не ведят бо, что творят», и «Подставь еще ланиту, когда тебя ударили по одной». Но, говорю я — «взошла золотая Эос». Это — при строгих небесах. За одно кощунство над фаллическими фигурами Алкивиад, избранный было начальником морской экспедиции в Сиракузы, был афинянами наказан на вечное изгнание из Отечества. Фаллические фигуры: и ночью, в нетрезвой компании, полководец–шалун стал обламывать у статуй–икон их приподнятые, возбужденные фаллы. Фаллы же были символами детородной силы страны той, детородной силы ее жителей. Это значило «насмеяться над детородностью афинян». Алкивиад перешел на сторону врагов их, спартанцев: и как он был гениален, то натворил афинянам много–много бед. Но афиняне, хорошо знавшие гений Алкивиада, все же предпочли выдержать беды, нежели выдержать насмешки над своею детородностью. Теперь смотрите у христиан: Вольтер пишет: «Sur le desastre de Lisbonne»[73], с насмешками над Провидением, над Богом, «нашим христианским Богом» — и католики «ничего», а русская императрица как и «roi de Prusse»[74], «мудрый» Фридрих II, вступают с ним в любезную и льстивую переписку. Где же больше уважения к религии, в Афинах или у христиан. Нет, более, страшнее: в Афинах к их фаллическим божествам–иконам или у христиан постному повисшему Христу? Не нужно отвечать: и вот мы подошли к тайне мира и религиозной мировой всеисторичности. Ведь Отец — он родил, с родов — сейчас же и воспитывает дитя, отец, заводя семью — сейчас же и строит дом (Домо–Строй и его идея). Тайна эта заключается в том, что именно только одна фаллическая религия и строга, и взыскательна, а все, что «во умертвии» — распущенно и хлябает. Христос оттого и открыл эру хлябующих небес, «ни то, ни се», и «всех простил», что он был афалличен, был Тень и Слабость и Изнеможение. Это суть, что он не был зерно, что «из него хлеба не растет» — «от него скот не множится». А «скот не множится» — тогда и хозяйства не нужно, потому что оно невозможно. Все рассыпается, и цивилизации нет или она — лукава, притворна, неистинна. Напротив, чем более лютофаллична вера, тем детей больше родится, хлеба — больше же, скота больше, так отец–хозяин озабоченнее, за детьми следит строже, хозяйство ведет экономнее. И вот — родник Рая, который дал Отец, Отец–Бог. Невинность, чистота: действительный «Рай невинных человеков», который дал «Биол Ревущий, Богом Невенченный» (обычные эпитеты Иеговы). «Супруг Израиля»: уже по молениям вокруг Синая — мы можем узнать, до чего Израилев Бог был фалличен: он, потребовав от Авраама просто одно только обрезание, без всякого поучения, без всякой даже скоротечной хотя бы молитвы. «Ничего кроме этого», «ничего {стр. 288} кроме живого детородного органа». И вот такое же, почти такие же у афинян иконки–статуэтки на улицах. Все — «отцы», все — рождающие. И вот ноумен, суть: невинность, чистота, как и «ни на миллиметр отступления в движениях солнца и земли, и луны» — просто потому, что и космический порядок во Вселенной установлен тем же фаллическим Божеством, непременно Им, только Им, как и гражданский порядок, семья, социальный строй, «милый их кагал», cité, city — Им же и Одним им, фаллическим божеством. Мы, наконец, можем произнести и написать: Святым фаллическим Божеством. И вот — еще большие тайны: да это одно место — и свято в человеке, как брак есть святейшее из гражданских учреждений, что тут и коренится родник и зерно святости. А в прочих местах — ни в которых, его нет. И вот — объяснение ветхозаветного канона: «Только те книги святы, после прикосновения к пергаменту которых нужно вымыть руки». Священное Писание? Боговдохновенность? Оно есть то, это Священное Писание, которое фаллично, течет из зерна, мелет зерно или, вернее, — сохраняет его в целости (огонь Весты). Боговдохновенность же есть распространение, как бы пахучесть этим одним фаллическим началом. И вот — вся тайна, религиозная тайна: «Non est relignorum si non est ex fallo»[75]: Вся религия только из этого одного и вытекает: и нет совершенно никаких иных источников для нее, чем и объясняется действительный МОНО–теизм, Едино–Божие. Собственно — Едино–источника всякого вообще религиозного чувства.

Отсюда: страшное, безумное падение религии у христиан, у них одних, у них только — потому что они порвали коренным образом с фаллизмом. Что они ни делали — не могут быть религиозными, сколько бы ни усиливались — молитва не течет из уст их. Невызываемая, а только «ученоспасаемая», — есть «схоластика» слова, и не более, не далее. Духовная Академия и семинарии. А не псалом, не «Давид, околевал перед ковчегом завета, сбросив платье». Не серебряные трубы Соломонова храма, не Музы с Аполлоном, не Зевс Олимпиец Фидия. Все это явления одного порядка. Соломонов храм ближе к Афинам, нежели к христианам. Иуда ближе к Фемистоклу, чем к Православию. Да — и вообще: за спиною Иудеи лежит вся древность, как за нашею спиною не лежит ничего. Пустота.

Из Апок.: И сядет в храме, и наречется Богом, и извергнет всех других богов. Всех их погонит с лица земли.

Это — Христос. Он — не основал религии. Он подорвал все, наоборот, религии, истинную иудейскую и полуистинные — эллинская и римская, порвал самый источник молитвы и религии — фаллизм (бессеменное зачатие).

«И разрушит храм», «и оскверняющий вечность на месте святе».

Встает Священная Эос…

О, заря: как она чиста, невинна. Да что она такое? Перед Солнцем? Да что такое Солнце? Ну, хоть «как оно кажется людям», когда оно «встает»? Но это не «кажется», а истина: ах, все «истинно», что «кажется людям». Ибо для возлюбленного человека Бог и сотворил мир. Человеку «кажется, что Солн{стр. 289}це встает», а «заря предшествует Солнцу», «пурпуровая заря», — потому что Солнце и есть на самом деле космический фалл, а пурпур зари — это кровь невинности — проливается всякое утро, когда он встает, п. ч. почему же тогда она встает не в «желтом цвете», да и вообще, что такое «алая кровь». Это — невинность, это — жертва фаллу, проливаемая новобрачной, фаллища, если Бог–фалл сотворил мир, то мир — естественно должен быть «по образу и подобию» всего фаллического.

И вот — заря.

И вот — кровь.

Их одинаковый цвет.Потому что одна их сущность. Заря есть кровь, проливаемая в небо — когда встает Солнце–фалл.

Вы чувствуете космогоническую правду? П. ч. клирик не изменил света зари, «как она кажется человеку». Человеку и Богу.

И вот — трубы, пальмы, сияет «Небесный Иерусалим, сходящий на землю». П. ч. разве вы не знаете, что сам–то Иерусалим есть Небо, просто — «земной Иерусалим» есть «настоящее небо». Как с другой стороны Небо есть только Иерусалим: и «оправдалась песнь Моисея, раба Божия»: что Небеса и их «Слава» мыслятся с онебесненной землею, и Вечное Евангелие, не Христово, а звездное. «И будете вы боги». И частичка вас во мне. И будем мы боги. П. ч. отныне народы сами нашли Древо жизни: это родитель всей жизни и Солнце, и фалл. Солнце, которое есть фалл универзуса и фалл человека, который есть тайна Солнца в нем.

* * *

«НЕБО» ТАМ И ЗДЕСЬ

Небо языческое было крепкое, твердое…

В противоположность небу христианскому, дряблому, рыхлому. Изнеможенному.

Ах, так вот что означает, что в Апокалипсисе всамой середине Небесного Престола, впереди даже животных запрестольных, помещенкристалл, — и чего я никогда не мог понять, перенося мысль свою на фалл–символ. Это было бы возможно как основание органической жизни. Но — кристалл? Зачем?

Да это просто —твердыня. «Не хлябает» и «не предает».

* * *

Нужно Справедливости хартию небесную разодрать в клоки, чтобы допустить, чтобы помыслить, чтобы так и не обратить внимания на то: могло ли лучшее христианское царство, одно еще верившее Христу и на Него уповавшее, разлететься в пыль в три дня без какого–то заблуждения в своей вере. {стр. 290} Притом не в Петра и Ивана слабоверии было дело, потому что не Петр и Иван умерли. Умерло Царство, и заблуждение в вере Царства.

Что же, католики ли язвительные правы?

Что же, лютеране ли болтливые правы?

Или мелочь сеять? Пыль религиозная?

Нет. Но мы молили. И гром поразил молящихся на самом месте молитвы.

В три дня… В три дня! Не Апокалипсис ли? Я не о том, что все этопохожена Апокалипсис. Но не открылось ли действие Апокалипсиса, не пришли ли уже сроки? И не опущено ли сказать о Лаодикийской церкви, которая была не холодная и не горяча, и получила за «нехолодность и негорячность» судьбу свою.

Что такое — собирается смешной собор в Москве? Вот вы собираетесь и убежите из города ранее, чем окончите ораторствования.

Нужно бы говорить, что Отец всегда больше Сына.

* * *

НУМИЗМАТИКА

…и показав все царства древнего мира через двадцатилетнее рассматривание в монетах, Вседержитель рассыпал мою коллекцию, сказав:

— Ну, ты видел, дитя Мое, что было до прихода Его, и что сделалось потом, после Его прихода. Только одни парфяне, народ дикий и первобытный, народ номадов, имел такое же однообразие и монотонность бытия, которое настало, когда Я отступил от этих царств, потому что они позабыли Меня. Но кроме их одних, даже в монетах Бактрии, страны полумонгольской, полуиндийской, уже есть большее разнообразие типов монет. И обрати особенное внимание нанравственную сторонужизни. Я говорю о Греции Эти чудные изображения, выражающие «союзность городов» в Малой Азии, — этот ласковый, любящий взгляд древних на животных и на растения, это поклонение у римлян Вечности (Aeternitatis), Судьбе, Провидению (Providentiae)… «Счастье Времен» (Felicitas temporum), раздача у них хлеба (Annona), — и великолепные монеты Великой Греции, изображающие то просто зерно, — вся монета — одно зерно, т. е. имеющая вид, форму зерна, — то колос хлебный, как эти монеты Метапонта. И виноградные кисти, — как на монетах едва ли не всех городов, сосновые ветви, миртовые деревья, как на монетах Августа. И гранатовое яблоко, — которое употреблялось в помощь материнскому и отцовскому плодородию, как особенно на монетах городка Сиде, в Памфилии. И сосновые иглы, как на монетах кельтиберов. Как будто они и не выходили из садов, лесов. Но — больше, лучше. Ты виделмухуна монетах Ефеса. Что такое муха? Надоедает. Но с невыразимой благодарностью за бытие — они чеканили ее в знаменитом Ефесе. А этот лев, повернувшийся головою и смотрящий на звезду. Но вот — Краниум: изображено копыто лошади. Что такое копыто и кто на него обратил внима{стр. 291}ние? Но греки, которые имели Платона и Аристотеля — радовались и копыту. Эти удивительные изображениячастейживотных — более всего Меня радовали. Ибо поним Явидел, до чего человек обрадован Моим созданием. Как он всмотрелсяво всерешительно, и оценил в создании Моем всякую подробность, всякую частность, всякую особенность, не говоря уже о картине полного животного. И вот их храмы… Я не так любил их, как Свой в Иерусалиме: но любил и ихние, — за эту безмерную любовь к Моим созданиям. Но вот Felicitas temporum кончилось: и со времен Константина ты видел совсем иное варварское, никогда, ни однажды не изображенное на монетах зрелище, как человек и царь тащит за волосы поверженного на землю врага своего!!! Тащит за волосы!!! Какая подлая имелкаязлость!!! Или — пронзает ему грудь копьем, — но уж и это лучше, ибо менее лично, более обобщенно! Что же и какое же счастье, Felicitas, в мире Он породил. Монеты не лгут. Это — факт. И —длительныйфакт, «обычай», «нравы». Начинается мир чиновников, официальности, иссохлости людей и людских отношений. Храмов, даже Его, никогда не изображается на монетах, как будто религия вообще прошла, вера вообще прошла. Все становится официально, сухо и холодно. Мундир и форма царит везде. Природа — исключена. Льва и коня нигде нет. Ты помнишь эти монеты в Александрии Троадской и Фессалии, со щиплющей траву лошадкой. Нет быка и стельной коровы, которая, повернув назад голову, обнюхивает сосущего ее теленка. Как он поднял головку к вымени своей матери! Это — в Диррахиуме, в Иллирии и — тоже в Париуме, в Мизии… Да чуть ли и не во всех городах, только — реже. Нет — барана: а ты помнишь несущегося со всех ног барана, в монетах Сирии, в Селевкии на Каликадле. Он повертывает назад голову: любимый изворот шеи, красоту которого усмотрели греки. А ведь Я именно для красоты этого жеста придал животным эту длинную шею, и греки одни вошли в Мою мысль. И — кузнечиков они изобразили, и — морского краба, и этого крошечного рачка, с мизинец величиною. И — осетра, и — лань. Лань — в Ефесе, осетр — во всех городах, но чаще всего — в Ольвии. И — фазана, и — петуха. Ничего, кроме царского портрета, не стало изображаться. У народов, у деревни, у села, у города — отнята была вся жизнь, весь быт. Ни в важном, ни в неважном народ уже не переходил никак на монету. И вот он загрубел, зачерствел и возмутился. Он возмутился собственно не от страдания, а от оскорбленности; потому что увидал, что у него не признается вовсе никакая душа, что он не берется ни в труде, ни в шалости, — ни в молитве, ни в игре; что он есть платежная способность и — не более, что имеет он отношение не к сердцу цареву, а только к фиску, казне, — к доходам так называемого «государства». Ту мерзость, какую они сотворили после Его прихода, они позволили себе именовать то «государством», то даже именем «империи»… И «республики». Но какая же это «республика» без хлебного зерна и какая империя без «Pater patriae»[76], как ты читаешь на монетах Августа Ты помнишь: {стр. 292} он был «императором», и все еще по трибам и куриям, по селам и деревням тамошним его выбирали и в «консулы», и в «народные трибуны»; и он везде чеканил на монетах: «Избран консулом в первый раз», «в шестой раз»; и — «pontifex’oм maximus’oм» избирался, и — трибуном и чеканилось: pont, max, tribun, pot. Что же потом, после «спасительного» и «благодатного» Его пришествия? Забытый народ, обесчещенное отечество; а главное, главное: где плуг, где поле, где злак и звезда?Доприхода же Его так помнили и так любили Мои небеса, что изобразили даже Седьмизвездие, т. е. Большую Медведицу: семь звезд и луну. Поясные изображения императриц они непременно помещали в серпе молодого месяца; и уже никогда в христианскую эпоху около императора не изображалась и царица: жадность власти истребила все, даже родство. Тогда как «тираны римские», т. е. названные историками христианскими «тиранами», на самом деле давали на монетах, половина на половину монет, не только супруг своих, но и сыновей–наследников, дочерей, даже племянников и зятьев, наконец даже просто — друзей: как на монетах Августа попадаются портреты его друга Агриппы, главного победителя при Акциуме Марка Антония.

И вот прошло это Felicitas temporum. Ушло в могилу. Но ты все это видел. Я тебе дал все это рассмотреть. Ты 20 лет жил и восхищался, жил и утешался, и после бессонной ночи, проведенной за монетами, ты засыпал и продолжал видеть во сне счастье древности. Но помни, помни: все это — пшеничное зерно, все — плуг; все — друзья человека, лошадь, корова, баран, коза. Помни и ни на минуту не забывай, что Felicitas temporum — в природе, лесе, гранатовом яблоке и розе, как на монетах Родоса. В — заре, утренней заре. И Я поручаю тебе возродить утреннюю зарю для человечества.

Сказав это, Вседержитель скрылся. Я стоял на коленях, с глазами, полными слез.

* * *

О ПОКЛОНЕНИИ АПИСАМ У ДРЕВНИХ ЕГИПТЯН

Покройте попоной, мохнатым ковром,

В мой луг под устцы отведите,

Купайте, кормите отборным зерном,

Водой ключевою поите.

Так эти слова Олега–воинао любимомконесвоем хочется повторить, взглянувнеубранноеизображение быка у египтян–земледельцев… «Священныйбык», — говорили задумчивые обитатели дельты Нила. «Эй ты, я тебя», — кричал, тряся палкою, захудалый чиновник, ехавший по Воскресенскому проспекту. Я оглянулся: мужик стегал лошадь, не везшую воз. Чиновник если {стр. 293} не соскочил с санок, то только потому, что был уже очень молод, и расшибся бы «на ходу» саней: но он кричал через всю улицу, что привлечет мужика к ответственности, и случись мужик ближе — кажется, непременно бы ударил его палкой: до такой степени непосредствен и энергичен был его гнев. Не один я, но и улица удивленно оглядывалась на расходившегося Акакия Акакиевича. «Древнеепочитание животных — архаический остаток чувств, ныне уже умерших окончательно». В самом деле, «почитание» и не может возникнуть иначе, как из «любования», «любви», но особенной, но специальной, вот как у этого чиновника (которыйтрясся) сравнительно с нами всеми, стоявшими на улице и смотревшими равнодушно на то же. К сожалению, я истребил одно письмо, очень бы теперь пригодившееся: писала мне (откуда–то с Урала) женщина по поводу заметки моей о лучшем обращении с животными. Письмо было суровое и почему–то порицательное в отношении меня, все–таки заступавшегося за животных. Но, в пафосе, женщина (образованная и русская), очевидно, ничего не разобрала: тема «мучение животных» ударила ее по сердцу, по воображению, и она гордо, сухо и пренебрежительно написала мне в том смысле, что «люди, прах их возьми, могут калечить друг друга» и т. п. (длинная серия уничижительных жалоб), но «пусть ужв покое оставят животных», которые (кажется, по этой части письма я не помню) «гораздо чище и лучше их». Однако главный «сюжет» письма:превосходствоживотного над человеком, сказавшеесянепосредственно, как и у Акакия Акакиевича, на извощике — это я запомнил ярко. Главное — непосредственно, без рассуждений, «как–то», «почему–то» прямо из глубины времен капля, капнувшая в наше время. Точно просочилась, матушка, одна, через пласты истории, цивилизации, веры. Кряхтя, сгибаясь, едва имея силу и искусство сесть на подставленное ему кресло, офицер еще Крымской кампании (в 1897 г.) разразился жалобами на женщин: «Дуры они пошлые. Может быть, только русские — не спорю, не знаю; хозяйка моя: умер у нее ребенок — ничего; издохла через несколько месяцев кошка — плакала…» Это было уже действительно до того поразительно, что я, конечно, не мог согласиться с определением моего гостя, что все «оттого, что — дуры»: ибо отчего же «дурою» не быть в отношении кошки или в отношении кошки и дочери. Отчего не пожалеть обеих или не жалеть никого. Очевидно, мы имеем опять атавизм древнего непосредственного чувства животных, ужасного (или подавленного) всеобще, всемирно: но возможного, но встречающегося и сейчас. И может быть, если оно мистично, и — не имеющего никогда умереть.

В цирке я был не более шести раз в жизни и только раз спустился «к лошадям». Резкий и неприятный запах; тусклый, во всяком случае неяркий свет. Для меня — ничего привлекательного. Скорей — кое–что противное. Каково же было мое удивление, когда я нашел здесьтолпудам и барышень, покупавших булки и кормивших «из рук» лошадей: общение, физическая близость, непременно «из рук» кормление, и чтобы губы лошади дотронулись до нежной ручки, которую каждый кавалер пожал бы с уважением, и {стр. 294} затем — проведение ладонью по морде, по шее (только они и были высунуты из стойл) — и все так живо, с увлечением. Ведь женщина более нежели мужчина похожа на дитя, а дети так любят — до дрожи — животных, кур, уток, но еще больше коров и, наконец (мальчики), до самозабвения лошадей. Вот это младенчество женщин я наблюдал в цирке: по крайней мере перед сценою, видя всякие «выкрутасы» атлетов и лошадей. Оне не были так вдохновенно оживлены, восхищены, взволнованны, как в полусвете длинного коридора, где виднелось по крайней мере до сорока лошадиных морд и шей.

А привычка, а культура. Наблюдение изо дня в день и, наконец, из века в век. Если бы даже этой толпе барышень и дам, знавших об Египте только одно, что это «далеко» и «не мы», дать совершенно в обладание всех этих действительно прекрасных животных, если бы присоединить к ним крикуна за избитую клячу, авторшу письма ко мне и настоящую «почитательницу кошек», о какой сообщил мне севастополец: то в пластических чертах этаодушевляющая друг другаиподдерживающая друг другатолпа уже дала бы наш кусочек Египта, как о нем рассказывает Геродот.

«Хотя Египет граничит с Ливией, но он не особенно богат животными; затовсе имеющиеся в нем животные почитаются в нем священными, причем некоторые породы содержатся вместе с людьми, а другие отдельно от них. Если бы я стал объяснять, почему египтяне почитают животных священными, я бы коснулся божеских предметов; между тем я строжайше воздерживаюсь говорить о них, и то, что до сих пор сказано об этом, было вынуждено только необходимостью. Обращаются с животными египтяне так: для ухода за каждой породой животных назначены особые сторожа мужского или женского пола, причем звание сторожа (…) переходит у них по наследству от отца к сыну» (Книга II, глава 6).

Схема почитания, из которой Геродот едва ли видел что–нибудьконкретное(в котором и вся суть). Страбон, описывая в «Географии» своей Мемфис, дает чуть–чуть увидеть это конкретное, хотя в то время — время Ювенала и его непонимания (см. выше) — уже от древней «веры» остались одни «помни».

«В числе храмов городских есть один Аписа, тожественного с Озирисом; здесь в отделении храма содержится этот бык, почитаемый как божество. Он имеет белый лоб и такие же небесные пятна в нескольких местах; остальная поверхность быка черная (т. е. почти он весь). По кончине пользовавшегося таким поклонением быка египтяне выбирают ему другого, руководясь при выборе вышеприведенными признаками[77]. Перед помещением Аписа есть двор, в котором имеется другое помещение для матери Аписа. {стр. 295} На этот двор выпускают в определенный час Аписа, между прочим и на показ иностранцам, потому что эти последние хотя и видят быка через окно в его помещении, однако желают смотреть его и на дворе. Когда бык поиграет немного на свободе, его вводят снова в обычное помещение» (Книга XVII, глава 1, ст. 31)… «Далее следует Афродитопольский ноном (уезд, административное деление Египта) с городом того же имени. Там содержится священная белая корова»[78](ст. 35)… «В жрицы Зевсу[79], пользующемуся здесь (в Фивах) преимущественно перед другими божествами назначается красивейшая девушка благородного происхождения; таких девиц эллины называютпалладами. Впрочем, это — публичная женщина (?!!), живущая с кем ей угодно до наступления естественного телесного очищения; после очищения девушка выдается в замужество за какого–нибудь мужчину; но раньше свадьбы, по окончании времени прелюбодеяния, над нею совершают обряд как над умершею» (ст. 45).

Таким образом… не женщины, не проститутки — адевочки до наступления«времени естественного очищения» (что в египетском климате должно было происходить страшно рано, не позднее 11–12 лет) были вероятными служительницами аписов: невинность невероятная, соединенная с такою же невинностью животного, не видящего вовсе других экземпляров своей породы, кроме живущей тут же, около него, матери. Животные и женщины, обои — как дети: ибо и животное есть дитя, которое никогда не вырастает; а дитя, именно в лучшем–то, лучезарном своем периоде, суть… только животное И в этом–то именно состоянии, еще 2–3—4–х лет, полнойживотности, без размышления, без догадок, без философии и опыта, живущие толькофизиологическииэлементарно—духовно, дети и являют столь изумительную пластическую и нравственную красоту, какой уже не достигает человек никогда потом, ни поэт, ни философ; даже, прибавлю, ни — священник. Вот этацельная, круглаяиестественнаячистота… животных ли, детей ли, и поразила египтян Сюда толкнулись и женщины: они первые это почувствовали, как и в письмах ко мне, как в наблюдениях моих. Как во всемирном огромном их чувстве детей (могут ли мущины в этом отношении сравниться с ними). Из этого клубка животных, детей, женщин — и вспыхнул теизм ли, «мистицизм» ли, какого потом же никогда не зажигалось на земле.

О женщинах тот же Геродот попутно замечает (книга XVI, глава II, стих II). «Очевидно, считать неженатых феосебеями и каппобатами значит противоречитьобщепринятым понятиям, — потому что все считают женщин {стр. 296} виновницами культа богов: они призывают мущин к служению богам в важных случаях, к участию в праздниках и к молитвам, редко случается, чтобы мущина, живя без женщины, был особенно ревностным исполнителем религиозных обрядов. Так один поэт говорит: «Мучат нас боги, особенно женатых: ибо необходимо совершать какой–нибудь праздник» Потом тот же поэт вводит ненавистника женщин, который их обвиняет: «Приносим мы жертвы пять раз в день»; семь служанок кругом били в кимвалы и при этом выли — как, верно, до сих пор. Мать около дитяти — вечная молитвенница. Она же — неустанная ухаживательница и заступница за животных. Около них, в клубке — изобретательница молитв, вот этих упомянутых «кимвалов», как и Давид знал «псалтырь» (гусли). Скромная, о чем же она будет петь. Освоемдитяти, о всех животных (в Египте все животные почитались). Или, пожалуй, о всех детях и всех животных, в клубке. Как и Кольцов запел:

— не об однойопределеннойлошади (ведь он не был и земледелец), а о всей их «превосходительной» лошадиной породе. Точь–в-точь как мой Акакий Акакиевич, вступившийся за первый раз увиденную лошадь.

Молитвараньшерелигиозной философии. И, по всему вероятию, мущины уже придумали последнюю, связав ее с солнцем. Точку они превратили в universus: а эта точка — «бабье завывание на праздник», что–нибудь вроде бубна, свирели, арфы; когда у «бабки» поправился свой ребенок; когда он у нее «на сносях» — и в то время как муж ее, ничего не думая, гуляет в поле, мать ее бьется о стену головой, и радуясь на состояние дочери, и трепеща за жизнь ее, и шепчет слова… кому–то — только бы полегчало и прошла мимо смерть в роковую минуту. Ей–ей, молитва даже раньше «бога», «божеств», «религии». И об этом есть тоже разительная запись у Геродота, вовсе (сколько знаю) не использованная ни историками, ни занимающимися теологией

«Первоначально пеласги совершали всякие священнодействия и молились богам, как мне рассказывали, в Додоне, не называя по имени ни одного из богов, потому что никаких имен они и не знали» (Книга II, глава 52).

* * *

О Ты, который любишь Себя окружать «плачущими»… Который «провел оружие через сердце Матери» и не пожалел также и Его.. Ты предал и нашу Россию, до такой степени Тебя возлюбившую… И вот, настало ныне время и России, и народам оставить и тебя…

{стр. 297}

Плачет сердце, плачет душа, стонут глаза, только читая этот тютчевский стих…

Как и еще:

— у Ивана Аксакова.

И, наконец, это громовое некрасовское:

Вот «гимны» наши «Франциска Ассизского», вот «гимны Дамаскина», — и не худшие… Молитвы. О, какие молитвы чудные уж на этот раз действительно «золотой русской литературы». Да. Да. Я ненавидел эту литературу (и ненавижу), но и я плачу, читая, как она взывала Христу. Если собрать «поэзию русской литературы о Христе», то тугою потянется земля, печалью устелется душа. И воистину нет лучших гимнов, нет лучших молитв, чем русский глагол ко Христу; даже — и до псалмов.

Воистину, уж где был у нас Иерусалим, то это — у подножия Голгофы. Вся Россия плакала, рыдала и молилась у Голгофы.

~

Ну, и что же? Страдалец «воззрил на землю русскую?» Посмотрел на нее с такою же печалью, как она на Его раны? Где чудо? Где исцеление? Где избавление? Где «сумма того», что мы называем «религией» как «утешением рода человеческого». Потому что воистину я хочу «пользу» Жид — давал, но и — получал. И «манна», и «жезл Аарона, проросший в одну ночь миндалинами», и «перепелы, прилетевшие» голодному народу, и «истечение воды Моисеем из скалы». Где чудеса? Где знамения? Победа над Мамаем и Сергий Радонежский? Так это мы сами заработали Великая Северная война? Так это тоже трудился Петр Великий. «Изгнание двунадесяти языков»? Умирали русские воины при Бородине:

Но главное, самое главное в Моисее и в великих знамениях Пустыни, что там были устроенызаконы, дана —Тора. Правила. Какое же «правило от Христа»? Ах, это в самом Иерусалиме и перед лицом и на глазах у самих евреев выговоренное Христомоклеветание святынь Моисеева брака, будто «по жестоковыйности вашей (ипо слабости своей и малодушию своему?!?). Моисей дал вам разводное письмо», а что «вначале(будто бы) былоне так», — и введен был Испытующим русское и европей{стр. 298}ское долготерпение брак, основанный на гное, разврате и на младенческой крови. Или: «кто не оставит отца и матерь свою» и «детей своих» и «самые домы свои»…

* * *

«ОБРЕЗАНИЕ ГОСПОДНЕ»

Как у «бессеменно зачатого» у Христанемогло быть того, над чем и в отношении чего над ним могло бы быть совершено обрезание. И обрезание, конечно, не было совершено.

Как же Вселенские соборы не поставили этого вопроса? Рассуждали обедино — «сущии» или «разно» — сущии, когда в Нем не было самогосущия.

Как было не заметить вообще, что Евангелиевседо некоторой степени —среднего рода. Что звуки, речи, особенно речиименно Самого Христасуть среднего рода. Естественное, необходимое,невольноепоследствие бессемейного зачатия. Нельзя же, принимая всю славу, честь,чудо и божественность«бессеменного зачатия», в «дальнейшем изложении» скрадывать это и продолжать речь, как будто ничего особенного не произошло; как будто бы Он зачат был двумя обыкновенными родителями. На прямой, резко и чистосердечно поставленный вопрос,со всей строгостью и ответственностью за последствия ответа: был ли у Христа.., ни один богослов не ответитутвердительнои ни один же христианиндаже внутреннои молчаэтого не подумает.

Отсюда не толькожелательные слова Его о скопчествес заключительным иповторяющимся: «Царства ради Небесного» — но отсюда, напр., и вражда Его к золоту, серебру,к богатству вообщеБогатство — мужского рода. Золото — мужского рода, серебро — женского. Как бы это так выразиться: все Евангелие, так сказать, имеет в сердцевине своей материю ассигнации, чего–то условного и нереального. Тогда — как Рай ли или еще более — Небесный Иерусалим Апокалипсиса — прямо заливаются золотом, состоят из золота, везде в них сверкание золота. И это не просто оттого, чтомужская натураСоздателя миров, как и восстановителя Небесного Иерусалима, так сказать, переливается через край. Что Он, так сказать, не только мог бы быть «обрезан», новая история и даже весь Космос состоит из неустанно льющегося Его обрезания. «Это уже не ассигнации».

<Рисунок>

Озирис с леском,

из фалла вырастающим.

Небо больное

Небо больное, — вот в чем дело.

Христос принес нам больное небо…

«Как упругий скат груди молодой женщины»…

{стр. 299}

«Как живот ее, исполненный тысячами зачатий и миллионами беременностей»…

Нет: вот этого, именно этого никак не скажешь о христианском небе. Ни как осутиего, и не выберешь даже каксравнения.

* * *

Одна Русь молится. Другая курит.

Но где же здесь организация?

И вот выступает Ротшильд.

Он всем неприятен. Все на него оглядываются. Он «не наш».

О, да, господа: он «слишком не ваш».

Я видел дом его во Франкфурте–на–Майне: с цветочками, окошечками. В переплетах, квадратненькие, по 10 «впереплете», т. е. 10 видов стекла в «переплете рамы». Деревянный, «ей–ax», дом Ротшильда в старом «гетто» Франкфурта–на–Майне стоит воистину St. Maria в Неаполе. И еще неизвестно, которая молитва была краше, Ротшильда или та рыцарей из–под Сан–Стефана.

Я долго смотрел в глубокой задумчивости. Вот где они молились. Эти старые жиды. Этипредварительные. Потом они переехали в Париж, Лондон и Вену Каждому брату там будет в каком–то деле мелком. Лондон. Скоро около их появятся Мендельсон, Блейхредер. Началась организация капитала в Европе.

* * *

Он и умер за «грехи мира», нокакие?

Уж он никак не умер забогатых(«богатый юноша»).

И за пунктуальность в законе («законники»).

И за молитвенников, «как бы им не умереть за фарисея».

Нет, он умер, этот «с выборами», и сим мы отделились, «выбрав».

Отневыбранных–томы в самом деле и получили революцию.

* * *

ОНТОЛОГИЯ

— Странное размышление о самом обыкновенном берет меня: что есть нечто в мире такое особенное, которое разрушает самый мир.

— Что же это такое. И таким образом может быть «разрушающее мир», и в то же время «мир цел».

— Это–то вполне и удивительно: может ли быть что–то больше всякой величины.

— Слово «всякий» по отношению к «величине» не допускает никакого утвердительного арифметического ответа на вопрос. Конечно, такого нет.

{стр. 300}

— Между тем «такое» не только есть, но «таких» множество: и эти, будучи более всякой наибольшей величины, легко все умещаются друг возле друга и рядом еще с множеством вещей, уже действительно меньших их. Итак, мы имеем одно арифметическое чудо, касающееся «наибольшей величины», которая «превосходится». Но это же самое, которое меня занимает, все возрастает в удивительных свойствах: «полное», «полнота», казалось, включает в себя «все части», и чего же кроме «всех частей» недоставать чему–нибудь. Казалось бы, «полнота», взятая в абсолюте и беспредельности своей, уже не допускает никакой еще части.

— Кто же может в этом усомниться?

— Между тем это, о чем я размышляю, полнее всякой полноты.

— Это что–то несбыточное. Больше самого великого и полнее полноты в ее предельности.

— Именно. Но чудеса только начинаются. Оно больше и «всего».

— Всего?!!

Все есть «собранное вместе». Это есть полнота же, но выраженная другим способом: в отношении частиц своих, дробей своих, подробностей своих. И вот если мы безотносительно возьмем «все», будет ли это универсально или как–нибудь: то то, о чем я размышляю, странным образом и космически и всячески превосходит «все». Т. е. оно превосходит не только факт «все», но и понятие «всего». Но самое большее, редкое и удивительное остается еще…

— Что же еще?

— Известен закон логики, по которому всякое А есть А и никогда «не А» не может быть. Нет во Вселенной, что не выходило бы из этого. Закон этот есть закон тожества, и с него начинается мышление, и никакое мышление без него обойтись не может. Между тем это, о чем я размышляю, только и может осуществляться через нарушение «А есть А», и оно реализуется лишь когда «А не есть А», «САМО есть НЕ САМО». Как «САМО есть НЕ САМО»? — Оно получается, выходит. Как «САМО есть САМО» — его просто нет. Оно просто есть тень, грех и даже меньше греха. «Нечего с пальцев стряхнуть». И тут–то мы подходим к самому странному его определению: что оно больше самого себя.

Быть «больше самого себя», казалось бы, опровергать самую онтологию. Это просто аонтологично. Это — вне космогонии и разрушает мир. Как можно, что вот Я ЕСТЬ и в то же время Я > Я.

Но загадок поставлено уже достаточно. Столь разрушительное для мира на самом деле не разрушает его, а в мертвенный, слабый, тусклый и холодный, вносит жизнь. Аонтологичное и чего НА САМОМ ДЕЛЕ не может быть — есть ОТЕЦ.

Таинственная и потрясающая сущность отца и заключается в том, что он вечно растет в «больше себя», а откуда растет — бездонно. Отец — бездонен снизу, и идея «Преисподней» как–то невольна в отношении его. Невольна, неодолима. Откуда «льется», откуда он «вечно выходит из бере{стр. 301}гов». А откуда–то выходит. Переливается через «край». И нет «краев», и он в сущности «безбрежен». Океан. Но он больше и океана, который остается в границах.

А есть А.

Тайна и суть, что он — рождает, и без рождения — отца нет.

Рождение не нарушает онтологию, которая состоит из

А есть А.

Тогда как нет родов, которые бы не подходили под формулу

А > А

и даже это начинающееся возрастание, незаметное, неуловимое на глаз:

А… > А

и есть самое происхождение родов. Которое как произошло — «все поздравляют». С чем «поздравляют»? С «прибавлением». Произошло самое невероятное, аонтологическое, алогическое, не говоря уже а–арифметическое и афизическое: ПРИБАВЛЕНИЕ МИРА.

Теперь действительноПОЛНОТА переполнилась через ИЗЛИШЕК и — ВСЕ получило еще ИЗБЫТОК. Чем с океаном, рождение более сходно с ручьем, который сходит с каких–то снежных гор или из–под земли, и вечно — течет, течет, течет. Нельзя не кинуть соображения, что известные мистические сосуды с изображением на верхушке их † у египтян, продолговатые и льющие воду, о которых Апулей в «Золотом осле» говорит, что они и суть вполне разъясняющие и вполне суммирующие смысл египетских таинств, нельзя не признать, что эти сосуды на самом деле с чрезвычайною полнотою и обстоятельностью выражают «отцовство» и «деторождение», — чем занята и была вообще вся египетская религия и культура: действительно — так, действительно это принцип и смысл отца. Овальный, продолговатый, явно похожий на мумию, т. е. просто на человекообразную фигуру, с краном в изогнутом виде, на высоте почти половины фигуры, сосуд не может изображать ничего, кроме мужской, озирианской фигуры, льющей из себя семя. И семя — неистощимо. Откуда оно неистощимо в отце. Это есть самая загадочная, неизъяснимая и священная тайна мира. Но с нею как–то связано, что отец — гроза и полон взрывов; и что его нельзя не бояться. Самое главное, что вместо того, чтобы прободать и ломать мир, аонтологическое отцовство его оживляет. Это самое поразительное, самое огорошивающее. Почему? Как? Мы ничего не можем сказать, но тут привходит тайна вообще «невесомых сил» или, вернее, «невесомых значительностей». Что такое лучи солнечные? Можно сказать: колебание между «быть» и «не быть»: невесомы и, значит, «не существа», между тем все бытие солнечное идет через них. И также через лучи «солнце больше себя» — включено в категорию отца, которая в одном этом определении и лежит. Без отцовства солнца сломались бы лучи, не было бы их, и солнце погасло бы. А как ему нужно вечно рождать, оно вечно и светит. Трава, человек. Никто так мало не знает о солнце, как астрофизика. Она знает одну физику и вовсе не видит душу солнца. В которой — все.

{стр. 302}

Нет жизни без отца и отца без порождения новой жизни. Между тем он аонтологичен и есть первое и большое чудо. Кто–то ему поможет, и это «первое и большое чудо» есть частица отца, вложенная в отца. Отцовство поэтому есть начало божеского сияния в мире.

* * *

ORIENS[80]

А ведь недаром Вас «едят»: дочери, бывшие в Спб., говорят, что Ваша ласка имеет большой успех.

Детородильная религия, т. е. религия «животная», у «живота нашего», «поясницы нашей» — она непременно и выразится:

а) космогонически

б) пламенно

в) со светильниками

г) с лампадами

д) пророчественно.

Вся — пылая. И это:

Или:

(обе цитаты откуда–то из «Апокалипсиса» или из «Пророка Иезекииля»)

Суть явно §§, «знамения» — детородильной религии.

Совершенно наоборот: «Он рассказал притчу о сеятеле» — это уже совсем, совсем другой мир… Мир начинающегося протестантства, мир начинающегося Гарнака, мир начинающейся Сорбонны, пастора Штекера. Мир вообще — слова и словесности. Совсем, совсем, совсем и всеиное. Зала. Публика. Люстры. Чисто выметенный пол. Перчатки. Фуражка и шляпа. И — тросточка. «Без тросточки» современного богослужения не бывает.

По сему узнаю смертное и бессмертное. Восток, Восток, — зову тебя. Восток, Восток — приди сюда.

* * *

ORIENS

Ничего не делай за поцелуй, поклон и любезность. Потому что он будет мошеннический. Т. е. этот поклон, любезность и поцелуй. У христиан это всегда так: «Ты мнесработай, а я тебя за это поцелую». И это уже замечено {стр. 303} и перешло в насмешку: «ласковая телкадвух маток сосет». Но ведь всем людям трудно, все ужеустали: помоги же и ты, злодей, им и дайрубль. Золото, золото… о, какоезолотоеоно! Воистину— золотое. Нет ничего честнее золота, металл неокисляющийся, непритворный, не состоящий из «любезностей». И вот Небесный Иерусалим, — трудовое царство сходит на землю, — дляодних евреевоно сходит, вечно на всех работавших и не снимавших с себя никогда «зрака раба», как эти лукавые и ленивые и целующиеся (христосованье) христиане, которые всегда жили «на даровщинку» и «прихрамывая» («зрак раба», но только видимый), — на самом деле всем владея и над всеми господствуя. Когда у евреев был золотой гешефт. И я часто наблюдална себе, когда, «не рассуждая», ближний, друг, кто–нибудь, хозяин готовит рубль тебе.

Плата! Плата, плата! О, не удерживай платы, миленький. Этому–то и научает Восток.

Практика Г. Хр. М–ского и С. И.Д–на. Мой опыт около двух юношей — господ моих. Оба — бедные–пребедные. И оба «готовили плату».

* * *

ОТЕЦ

— Нет ли такого чего, что было бы больше самого себя?

Иду с сыном, поднимаюсь на скат железной дороги. Солнце так и горит в снегах, и вот иду, посмеиваю и спрашиваю. А сам вместе и боюсь, но тайно.

Он переспросил:

— Как это, папа, может быть?

Я тоже учился физике, математике, химии и учил везде, что «всеизчего–нибудь», и, собственно, «exnihilo—nihil»[81]: и потому–то и побледнела душа моя, когда я вдруг и с такою очевидностью почувствовал, что «ex nihilo — ~quid–quid|»[82]. И уж полный солнца внутри, опять беру его в вопрос:

— Да как же: уменя— ты, да дома три дочери, с которыми ты все ссоришься, да Вера — в монастыре. Всех вас бы не былобез меня, между тем впятеромвы больше меня. Значит, Я есть ТОЛЬКО «Я», но как принять это во внимание: то Я и «БОЛЬШЕ СЕБЯ».

Он — смышленый мальчик. И ответил:

— Да. Это правда.

Удивительно, что хотя я предан философии, но до 62 лет мне этого ни разу не пришло на ум. «Так обыкновенно». «Кто же смотрит на самого себя».

{стр. 304}

А–онтология

Собственно, «отца» не может «быть». Он сотворяет многих, «таких,как сам», и при этом «самне убавляется». Восклицали о «чудесахрадия», который «излучается» и «не теряетв весе»:но ведь это именно лженаука или правильнее — мальчишеская наука: ибо из ученых кто жене знал, что Солнце тоже миллионы веков «излучается» — и ввесе тоже ровно ничего не потеряло. Так что «радий» есть то, что «мы топчем ногами». Вообще если «наука» и «философии отдельных наук» можно считать почти законченными и исчерпанными, то это — канун неисчерпаемых новых истин о мире, какие выявятся, если мы поведем мысль к тому, «как мир сверкает вообщевесь». Что такое «отец», и между тем никто «не думало нем». Воистину: не думал. Не один только я, но — ни Пифагор, ни — Платон. Потому что кто–нибудь оставил бы в отрывках, в фрагментах как замечание и удивление, что суть, самая суть и главное отцовства, его «определение», definitio — начинается с невероятного,акосмического, тезиса: «быть отцом», «становиться отцом», иметь дар, талант и гений,воистину небесного происхождения и глубины гений, заключаетсяв том единственно, чтобы начать превосходить самого себя.

1) Превосходить арифметически: изодного—три.

2) Превосходить физически: изчетырехпудов —шестнадцатьпудов.

Но еще разительнее, уже совершенное «не может быть» и «чудо».

3) Из трех талантов и двух бездарностей: «доброго сердца», «мягкости души», «хорошей памяти», «бесхарактерности» и «безалаберности» вырастает «в шестнадцати пудах» — сверкания, радуга, «более чем в семи спектрах», душ, талантов, дарований, гения, пороков, преступлений. И с закруженной головой, измученные последнею мукою недоумения, мы спрашиваем, падаем, вскакиваем и опять падаем:

— Да — ОТКУДА?

Тут не ex nihilo — nihil: а из точки — миры. Как египтяне и показали это, и выразили через изображение Озириса–отца:

<Рисунок>

Лежащий «Озирис

с леском, из фалла вырастающим».

Возьмем же его еще на оценку измеримости и разных видов ее.

Полнота.

Целое.

{стр. 305}

1) Отецпревосходит всякую полноту. И —

2) Отецпревосходит собою всякое целое

В самом деле, «полнота» естьобладаниевсемисвоими частями, и «целое» есть совокупностьдробейэтого же целого. Тайна же «отцовства» заключается в постоянномросте, в том, что «завтра» его непременно больше, нежели «сегодня» его же.

Известен закон логики, по которому всякое

А есть А

И никогда не может

А статьне–А.

Нет во Вселенной ничего, что выходило бы из этого принципалогического тожества, которым таким образом целая Вселенная связана и покорна ему, как самому первому своему основанию. Между тем в постоянном и непрерывном поборении этого основания и лежит суть «отца».

Таким образом, тайна и суть отца лежит в постоянном и непрерывном преодолении, притом преодолении легком, «естественном», всех условий мирового существования. Посему «отец» в сущности «не от мира сего». Как «от мира сего» и «исполняет закон» — так eo ipso — не отец. Отец — угроза природе и постоянное ее нарушение. Отец — продырявливает весь мир, как рогом своим — бык. Отец как бы пользуется миром, но с ним не сообразуется Отец — гораздо сильнее мира, а мир — его не сильнее и должен подчиняться ему. И это и открывает нам мир ноуменов. Отец — ноумен и «из страны нездешней».

Отсюда все без исключения религии были на самом делеотцовскимиилифаллическими, и никакими еще иными онине сутьине могут быть. Как и «религиозное чувство» в тайне его оттенков, его музыки, его неги и глубины, как и его пророчеств и одушевления — единственно возникает из прикосновения к фаллу, единственно возникает из усилий обнять «отца». Они могут быть более глубокие, они могут быть менее глубокими: как «корень». Один сидит глубже, другой сидит мельче: но никакогодругого корня под религиею не находится. Отсюда рев Апокалипсиса на попытку подмены этой единственной и этой всемирной, всеземной, в сущности — всекосмической основы религии введением в нее «идеи сына», под тем мальчишеским сантиментом, что «так будет семейнее», а «семья вещь хорошая», что особенно знают лжецы, «на всю жизнь отказавшиеся от семьи». Тут именно провал религии в ложь, притворство и труху элоквенции, — так как «красноречивее красноречия ничего нет». Как религия «отца» началасьбез единого слова, выразившисьв обрезании: и с тем вместе из нее очень скоро полились несказанные пророчества, одушевление, жизнь, неистощимость; так «религия сына» или так называемая «евангельская религия» началась «словом», «вслове» и «о слове» с необыкновенно быстрымобмелениемслов, с {стр. 306} угашением всякого пророчества в себе, с быстрым выдыханием самого духа… Вся почти религия свелась к «ссорам», «соперничеству», «драчливости», зависти, нехорошей жизни, полному упадку жизни.

Космические основания религии… И никакого нет сомнения, что если на Нептуне, Юпитере, Марсе или Лунеестьже люди, то верят и религиозны они по законам нашей же земной религии, т. е. по основаниям фаллическим и родовым. И там было или есть «обрезание», и кто «научил ему», — стал «основателем религии». Но — «обрезание» уже глубина глубин религии. Ничего больше, в сущности, не надо для жизни прекрасной, вечной, полнокровной; для жизни невинной и «белых одежд». Но не все древние были обрезаны: греки — нет, римляне — нет. Они — короче и существовали. Кто–то вычислил, что Египет выжил столько лет непрерывной исторической жизнью, сколько протекло со времени Троянской войны до Французской революции. Это очень близко к вечности: потому что Египет еще нисколько не дряхлел, не старился, не червился, — он ни малейше не сгнивал в пороках, а только был убит, т. е.в прекращении жизни его была искусственность, задушение чужою рукою. Это не имеет ничего общего с так называемою «евангельскою религией», которая в самый час возникновения своего получила (в Апокалипсисе) бой смертных часов, а жить и ссориться начали уже сами Апостолы (Павел и Петр); из предлогов самых пустых, из жажды ссоры ради самой ссоры Апостол произносит знаменитый «гимн любви»: «Любовьсвоего не ищет», «долго терпит», «все уступает», «милосердствует»: и не прилагает ни одного усилия, чтобы исполнить хотя первое обещание своего знаменитого гимна: он «был в ссоре» с первоверховным Апостолом Петром и «не уступил ему», «не помирился с ним» и вообщеровноничего не сделал для истины своего же слова. Как и сам Христос: «О, Иерусалим, Иерусалим: сколько раз хотел Я собрать птенцов твоих, как курица собирает птенцов своих под крылья, и —вы не захотели», и вместе с тем: сам же призвал на головы этих «птенцов» муки осады римлянами Иерусалима, со всем ужасом начертав заранее все подробности этой осады. Еще: «сказавший ближнему своему — рака, подлежит геенне огненной», и — «вы порождения ехиднины, отец ваш — диавол есть». Вообще нельзя почти найти черты характера, у Учителя и Апостолов, которая не перечеркивалась бы чертою противоположною.

* * *

ОТЕЦ И НЕБЫТИЕ

Так–то так, но ведь придет смерть?

— Смерть не придет.

— Как?

— А КУДА же она придет? Для нее нет МЕСТА.

— Как?

{стр. 307}

— «Человек без квартиры» и есть смерть: она шляется, дармоед, шатун. И только пугает «святых», т. е. «людей» и «сынов Божиих», но никогда не приходит. Она странная тень солнца, и это есть именно только пугающая тень бытия, оттенок его — и положено этому «в знак», что солнце «дает тень человека и бытия». Да и как в самом деле могло бы быть небытие, когда ведь сотворено–то действительно только бытие, а небытия вовсе не сотворено. И суть его и заключается именно в том, что оно никак не может быть сотворено, хоть тресни. Оно — одно: а бытие самое плевое все–таки может быть сотворено.

Творить, творец… Льется, льется… Еще льется… Опять, вечно…

Хорошо, хорошо… Еще лучше…

Куда же тут девать «плохо». «Плохо», очевидно, «нет». Смысл мира не был бы вообще никаким смыслом, если бы где–нибудь было «нехорошо». А значит, и нет «нехорошо», ибо этому противоречило бы: «Он сотворил». А что «он сотворил» — это уж ДА. И если хоть малюсенькое есть «да» в смысле «сотворен», то уже никакой решительно СМЕРТИ и нет.

И вот на это «да» вечной жизни египтяне и ответили пирамидами. Они только их и строили, как только начинали жить. Они не умирали. Вернее, они умирали «в жизнь» Скорее они были как «тени» при жизни, но только и при жизни вечно подпрыгивали к смерти и выпрыгивали в вечную жизнь, в вечную жизнь за гробом. Если бы «там» жизнь была как здесь, они были бы печальны, трагичны. Но этого — нет: «там» жизнь воистину вечная, около которой о теперешней нечего и говорить. То, что мы называем «смертью», это–то и есть последняя и величайшая радость человека.

— И оттого, что я его не сделал, а сотворил. В этой точке «сотворил» больше смысла, нежели в целых мирах «сделал». Ибо творение — жизнь, а делание — так, что–то, подобие жизни.

* * *

ПЕРВАЯ ПИЩА! ПЕРВАЯ ПИЩА!

Всегда я размышлял… о будущем, о веках и о «теперь»: если бы «сыны пророчествия» и удержались по духу? Или вновь народились, то как, однако, они могли бы существовать? Ибо каждый человек троекратно в день ест. А «сын пророчествия» не может сам ничего около себя сделать. Он бессилен. Руки повисли. Ибо уже воистину «Господь призвал его говорить и говорить»

«Сын пророчествия» — сомнамбула. Лезет по колокольням и звонит. Лазит по крышам домов и слушает, что говорят люди. Видит даже, что они видают во сне. И учит, учит. «Сын пророчествия» — «не в своей власти». Это — суть его. И если кто–то не обнимет его и не сохранит: он расшибется, убьется.

Умрет. Он и его ближние, его родные. Они изольются кровью в сердце и все же ничего не сделают. Ибо дух пророчествия — наследственен и разрушителен.

{стр. 308}

Как же? Что же? Без «пророков» похолодеет земля.

Нам все–таки даны чудные, исключительные песни. Мы баюкаем землю. Мы утешаем людей.

Господи, но нужно ли другое: нами говорит Бог.

………………………………………

С дней юности, детства я был таким сомнамбулой. Кроме внутренних «говоров», которые я слышал в себе, я ничего не слышал, не видел «как я живу?» — это всегда удивляло меня самого. «Бог спасал» — воистину Никаких пособий самоспасения. И вот, бури развивались во мне: «Да помогите же, люди! Ведь я дляодних васживу. Ведь мнесамомувоистину ничего не надо».

………………………………………

И вот, я раскалялся, а сказать не смел. Как сказать? Как выговорить?

………………………………………

И вот — женщина. С моей родины, с моего угрюмого детства. Прислала пять фунтов чистейшей овсяной муки, как, я помню, в детстве едал с квасом. Спасибо, родная, спасибо, близкая, спасибо, хорошая. Бог тебя не забудет, когда ты станешь стара, как я.

* * *

ПЕСНИ ОДИНОЧЕСТВА

Я взял пошлое заглавие, читатель, для книжки. Но я не буду пошл. Я голоден. Если ты пройдешь через день–два по этой улице и переулку, ты увидишь № 2 «Песен одиночества». Вопреки заглавию, я не скажу тебе ни одной пошлости, глупости, сальности. Ты дашь кусок хлеба действительно одинокому мыслителю, и мы попросту подружимся с тобой. Имя мое тебе незачем знать.

Прочесть эти листки для Вас не составит более 1/4 часа. Прочтя уже 1–й листок, Вы поймете,почемуя пишу. Я увидел случайно Ваш портрет в «Биографическом словаре» под ред. Игнатова. Сперва — ничего не думал. Через 3 дня подумал: это — моя спасительница.

Я не понимаю, что делать мне с собою. У меня есть желудок и воображение, и — никаких рук, ног, ничего. Я чувствую, воображение мое могло бы дать кое–что человеку, ну за что можно было бы дать 2, 3, 5 копеек. Мысль моя — бросать в толпу такие листки. Нокак, ночто? Ведь я без рук и без ног.

Но Вы — «спасительница». Поэты бывают фантазеры, и не отвязываются от эпитетов, даже если пришпиливают его к другим.

Если…

Ну, если это хорошо, ответьте мне по адресу:

Сергиев Посад, Московск. губ., Красюковка, Полевая улица, дом Беляева, Варваре Дмитриевне Бутягиной, для передачиN.

{стр. 309}

* * *

ПЛАНЕТНЫЙ УМ

Если мы возьмем КОНФУЦИЯ, то мы совершенно ясно и внутренно убедительно увидим, что это есть КИТАЙСКИЙ УМ, ум монгольского типа и развития. Он заключен ВНУТРИ этого типа и развития. И ВНЕ его как–то ненужен и посторонен.

Тоже — о БУДДЕ — в отношении Индии.

О ГОМЕРЕ, ПЛАТОНЕ и АРИСТОТЕЛЕ — в отношении Греции.

Возьмем другие категории ума: БЛАЖЕННЫЙ АВГУСТИН. Или еще — ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ. Тут нация переступается, но не переступается КУЛЬТУРА. Это суть умы христианской культуры.

Наконец, если мы даже возьмем такую ЧРЕЗМЕРНОСТЬ, как Библия: то, озирая «все кругом», мы никак не можем отвергнуть, что это есть ЯВЛЕНИЕ СЕМИТИЧЕСКОГО ТИПА, ФАКТ СЕМИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ.

Я взял свою любимую книгу. О, какую любимую… Одно имя ее произнести — значит зарыдать. Я ее люблю гораздо больше России. Даже — России…

~

Итак, все эти явления или национальные, или культурные. И все это умы, «духи», «гении»; но, однако, — ИСТОРИЧЕСКИЕ.

~

Поражает, что «изначала как человеку началось быть» — мы встречаем, находим, усматриваем только один УМ Иисуса Христа, который уже есть ПЛАНЕТНЫЙ. И — ДО ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ОТНОСЯЩИЙСЯ, отнюдь — не исторический.

Это до того поразительно, это слово. Этого никому не приходило на ум.

Мы не можем, таким образом, его измерять категориями историческими. Ни — категориями культурными. Он —вне их. Он —обширнее их. А по отсутствию образования или возникновения в самой истории человеческой, в самой «образованности человеческой» этого особого и нового понятия: УМ ПЛАНЕТНЫЙ, ХАРАКТЕР ПЛАНЕТНЫЙ, СУДЬБА ПЛАНЕТНАЯ — очень может быть, что мы вовсе «ничего правильного не судим о Господе нашем Иисусе Христе». Просто — мы ЕГО НЕ ЗНАЕМ. И мы ОБ НЕМ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕМ.

Не удивительно ли? Но — так. Столько читали. Всю жизнь изучали. И — ничего. Да. Но нет «категории». Как мы можем судить о «прямой линии», не имея понятия о самой «линии».

~

Но прежде — доказательства. Они так просты, ясны и очевидны, что достаточно ихназвать, чтобы уже убедиться в ихочевидности.

Было ли что–нибудь в Иисусе Христесемитического?

{стр. 310}

Ничего, кроме разве сандалий.

Было ли что–нибудь в Иисусе Христеизраильского? Обобщеннее —библейского.

Ничего. Скопчество и плодородие. Боль, «если не рождаю»: мужчины, женщины, девушки, дети, ВСЕ. Боль и УНИЖЕНИЕ, боль и НЕПРИЛИЧИЕ, если бы от Него родилось. Недопущение самой мысли об ЭТОМ, самого подозрения об ЭТОМ, самого намека об ЭТОМ.

«Он родил и HE–БОГ» (о Христе).

«Он СОТВОРИЛ мир и потому БОГ НАШ» (израильтяне).

Посему «разрушение Храма, Иерусалима и изничтожение всего племени израильского» есть ноумен христианства и Христа. Но «пока Израиль не кончился», ничего, в сущности, «еще и не началось». Все еще — «в звездах», «всудьбе».

~

«Планетарный ум»… Да, оземле сказано. О земле —изречено. Бедная наша земля; грустная ее судьба. Гаснут ли планеты? Рушатся ли планеты? По–видимому. Но ведь есть ещекосмогонический ум, Вседержитечьный ум? И ведь в самом деле:

Почему НЕБО и ЗВЕЗДЫ?

СОЛНЦЕ и ПЛАНЕТЫ?

ЗЕМЛЯ и ЛУНА?

Если свести все к «чреву человека» и к «образу и подобию», то уж извините, все святые и все преподобия: решительно придется сказать, что крик Божий, крик Егов создании Вселеннойлучше соглашается признать даже полигамию, — наконец, даже просто самое бл…ство, распутство, полное, какое есть:

Но не этого кречета на черной скале, который ОДИН и МОЛЧИТ.

И только УМИРАЕТ в стоне жалобного колокола.

~

«Апокалипсис» и есть собственно ВСЕДЕРЖИТЕЛЬНЫЙ, КОСМОГОНИЧЕСКИЙ суд над Христом… Перечтем–ка с этой точки зрения его… И как будет ВСЁ в нем понятно… Но сперва перечтем о молитве Даниила, как он молился в Вавилоне и в томительном плену спрашивал о грядущих судьбах своего народа.

Седьмины Даниила. Церкви Христовы.

Жена рождающая. Дракон.

* * *

Полем восстания против Христа сделается Россия. Во–первых, уже достаточно интересные вещи наговорил Христу Достоевский, в «Pro и contra» и в «Великом инквизиторе». Но мало кому известно, что даже не это — самое главное у него: важнее — «уголок Архипелага», открывающийся в «Сне Версилова» («Подросток»), где чувство древности, чувство красоты и достоинства, сердечности и красоты древней Греции, языческой Греции, сказалось «в {стр. 311} таких слезах безмолвия», как этого не было в век Петрарки и Бокаччио. Замечательно, что в «Сне смешного человека» повторяется эта же тема «невинного состояния людей», до Христа: но что пугает нас, то это то, что довольно явно Лик Христа и Антихриста мешаются в нем, что некто, «пришедший смутить землю», «указывает на руки свои», говоря людям — «распять Его». Еще страшнее его мысль — в самом конце «Преступления и наказания», в сне Раскольникова — о состоянии семьи и человеческих обществ, о всеобщей порченности людей, о том, что какие–то бациллы в людей поселились, в силу которых они «не могут жить мирно» и все «делятся на партии». И, наконец, «неудавшееся христианство» — это, кажется, словцо выскочило тоже у Достоевского. Ни у кого не может быть сомнения, что идея «геологического переворота» в религиозных вопросах людей, — падает, в сущности, не столько на «безбожие людей», сколько на безбожие в отношении именно Христа, в утрату веры — в Христа. И не может быть сомнения, что «старец Зосима», конечно, есть язычник, что это тот же «уголок Архипелага», а что настоящий–то христианин — конечно, Ферапонт, которого прямо ненавидит и презирает Достоевский.

Так. образ., в лице Д–го впервые прошла «мука о Христе», — и с решительной окраской перелома в воззрениях на Христа. «Такли это?» — «Тотли он, за кого его принимают люди?»

Но… уступил. Сказав: «Если даже истина и Христос — разойдутся, то я лучше пойду за Христом, нежели за истиною». Формула, однако, замечательная, показующая, что несовпадение «истины» и «Христа» — тревожило его

И вот —я, во–вторых. Мне уже рисуется Темный Лик Христа. Я уже не нахожу Его светлым и Земле–исцеляющим. Я нахожу Его земле–разрушающим. Мои аргументы так сильны, что иногда не верится: как же и за что же люди приняли Христа за Бога. В моем лице уже прямо говорит Антихрист: т. е. враг Христа, и — без всякой боязни.

* * *

ПОРНОГРАФИЯ

Кто занимается порнографией — о том сперва и со стороны думают, что он срамит себя, и указывают на него пальцем и смеются. Но если он не перестает и продолжает свое дело, то скоро или через некоторое время «со стороны» и «у других» смех переходит в удивление, во всяком случае — в недоумение. Подождав, переходит именно — в удивление. И, наконец, догадываются, что «говорящий порнографически» зачерпнул самую гущу мира, поднял рукою что–то со дна мира и как бы пронзил мир в его сердце, дыхании и судьбе. Он дошел «до центра, дальше которого — ничего». Тогда начинается обратное: восторг, зовут его «царем» и «первосвященником». Из колодца, «всего в грязи», выталкивают в бадье человека, облекают в белые и чистые одежды, т. е. очищают с него грязь и потом облекают в белую чистую одежду и несут в торжественных носилках на плечах.

{стр. 312}

«Человек».

«Дитя».

«Бог».

Не так ли «с роженицею», «грязною роженицею», в спальне сперва копается акушер. Потом его — в сторону (хотя он — самое главное), входит священник. «Крестит». И уходит поп: начинает растить целый дом. Смысл. Радость. Судьба. Гроб и потом «опять тоже». История. Плач. Скорбь. Как полно. Полная чаша. А ведь началось «мальчиком с девочкой», «ухаживанием и глупостями».

* * *

ПОЧЕМУ СОТВОРЕНО И ЗЛО

И недоумевает человек: зачем БОГ, КОТОРЫЙ ВЕСЬ БЕЛ, сотворил в человеке столько мерзости? Зачем Он сотворил не только «Лице» его, но и «Задняя» его.

Но потому, что с «Лицем» одним человек бы возгордился, и эта чернота была бы худшею всякого греха. Ибо гордость есть то качество, при котором одном все душевные свойства человека, все его милое, прекрасное, доброе погружается в мглу. И нужно было или оставить все качества человека, доброе и милое его, или все это уничтожить, наделив его одною праведностью.

И вот происхождение добра и греха из одного БЕЛОГО БОГА.

Все было хорошо в человеке. Все хорошо от создания. Но все еще не блистало, не горело. Человек был матово–белым.

Фарфору, который белее самого мрамора, — недостает скромности.

И вдруг лице зарделось стыдом греха, позором поползновения, отвратительностью тайной мысли.

— И человек загорел, заблистал и зашевелился

— «Живой человек», — сказал Бог.

— «Который превосходит все мраморы», — заключила история.

И которым недовольна только юриспруденция.

Оттого человек ненавидит закон и всегда враждует с ним.

* * *

ПОЧЕМУ ТАК МОМЕНТАЛЬНО ПРОИЗОШЛА И КОНЧИЛАСЬ РЕВОЛЮЦИЯ?

Моментальность (2–3 дня) революции русской зависит так сказать от электрического ее характера. Был дом, «русское царство» и все, пожалуй, «был Малый театр А. С. Сувор. в доме графини Шуваловой, сгоревший от воспламенения электрических проводов». Как же именно он сгорел: воспламенились «слишком сближенные проводы проволок». Так–то так, а я называю это — «сваркою металлов» при помощи электричества. Когда солдаты и {стр. 313} затем «в ту же ночь набежавшие тучами рабочие» и «социалисты, и студенты, и пропагандисты за их спиною», и Госуд. Дума с этой столичною и омерзительною оппозициею, то царь отлетел как пушинка, и династия — как пушинка, — само Времен. правит., наскоро образовавшееся, — потрясено было ужасом от сплава, пожара, от бури пламени, которое «разом охватило театр и никакого спасения не было», а пожарные кувыркались в окна и разбивались. Вот революция: сплав, самовозгорание. Мне говорил критик Серг. Алекс. (тоже в «Религ. — фил. собр.»): «Когдапервыеполки пришли — они былибледны как смерть» (страх виселицы, измены), и тоже — члены Времени. правит., с трясущимися челюстями («Родзянко уже 6 ночей не спит и похудел как скелет»). И только когда увидели, что «все валит валом к ним» — раскраснелись, напузырились, как кровавые пауки — и худоба началась в Царск. Селе, у хозяина.

Сплав. Суть. Пламя. «Провал всего». «Вулкан Лысая начал извергать лаву» и «Мартиники не бе»? И все именно — в час, в ночь, в два дня. «Кончилась русская история». Именно — история кончилась, а не режим прошел. Ибо «История соц. демократии в России» есть вовсе не то же, что «Русская история». Это отдел всемирного соц. движения. Течение, насколько оно «овладевает Восточною Россиею». Исторгло не что–нибудь, а сам русский народ. Ибо «мужик–социалист» или «солдат–социалист», конечно, не есть более ни «мужик» и ни «солдат» настоящий. Все как будто «обратились в татар», «раскрестились». Самое ужасное, что я скажу и что очевидно, — это исчезновение самого русского народа, русского человека, русского существа. Вовсе, глядя вокруг, не видишь России и русских. Можно сказать, остались на потребу «старого» только захолустные Коробочки, торгующие пенькою и яицами. Если взять заколоченные магазины без всякого товара — то странным образом Россия осталась собственно без жильца.

Это — до того страшно, это — такой пустой дом — что как–то ужасно: не находится места России, «ищем на карте и не находим». И возглашает великим голосом: «Где же Россия, ведь она была тут». Видишь какой–то пустой дом, дом с пустыми окнами и везде торчат покойники. По–видимому, есть жители. Это — «по–видимому» — самое страшное. Россия опустела — вот в чем дело. Россия придавлена — вот в чем ужас.

* * *

ПРЕДАТЕЛИ — ПОЛИТИКИПисатели без тем

Ни о чем так не тосковал я, как об унижении. «Известность» иногда радовала меня, — часто поросячьим удовольствием. Но всегда это бывало ненадолго (день, два): затем вступала прежняя тоска — быть, напротив, униженным.

{стр. 314}

~

О своей смерти: нужно, чтобы этот сор б<ыл> выметен из мира. И вот когда настанет это «нужно» — я умру.

~

Я не нужен: ни в чем я так не уверен, как в том, что я не нужен.

~

Милые, милые люди: сколько вас прекрасных я встретил на своем пути. По времени первая — Ю. Проста, самоотверженна. Но как «звезда среди всех, моя безымянная»… «Бог не дал мне твоего имени, а прежнего я тоже уже не имею». И она «никак» себя называла. Имя выходит, как в крестьянстве: «Марья», «Фекла», и больше ничего не выходило.

Д. А. Ж., «Мамаша»… Мой брат Димитрий, Коноплянцев — Павел Ф.

Литература как орел взлетела в небеса. И падает мертвая.

Теперь–то уже совершенно ясно, что она не есть «взыскующий невидимый град».

Литература есть самый отвратительный вид торга.

Правда выше солнца, выше неба, выше Бога: ибо если и Бог начинается не с правды — он не Бог, и небо — трясина, и солнце — медная посуда.

Порывайте гнилое вязанье церкви; рвите гнилые нитки, которыми она связала вас… нитки, сплетенные из лжи, грубости, насилия. Ищите религии вне христианства — вот тема веков.

Церковь никогда не боится, что вот она разрешила мало браков в этом году или в этой местности. П. ч. ей завещано: «суть скопцы… царства ради небесного. Кто может вместить —да вместит». Поэтому же она боится только, не разрешила ли хоть одного брака «неправильно»; т. е. не несчастного или дурного, а «против того, как установили «отцы», вечно боявшиеся того же, т. е. не разрешить бы лишнего, и чтомалоразрешили — то это все равно».

* * *

ПРЕДЧУВСТВИЯ ПЕРВЫХ ХРИСТИАН О КОНЦЕ МИРА И ОБ АНТИХРИСТЕ

«Огня нет, а дымом пахнет». «Что–то тлеет или горит в дому»… «Но —где, не знаем». Таково было впечатление учеников Христовых, когда Христос возносился перед ними на небо, таково вообще было впечатление перво{стр. 315}го христианства. «Ктомы?» — «Чтомы?» — Но «благая весть» кинута им, как милоть пророка Илии, возносившегося на колеснице на небо, была кинута ученику и преемнику его пророку же Елисею. Апостолы подняли эту милоть. И показали миру. И мир уверовал. И стал христианским.

«Спасение мира».

«Конец миру».

«Весть — благая»

«Но — Иерусалим разрушен».

«Учение — полное любви».

Но город пророков, Давида, Соломона, — цитадель молитв, цитадель вообще религии на земле — пал. Руина. Ничто.

Религия —новая. Конец религии —древней.

Не быть тут великойсмуте сердца— невозможно. Эта смута сердца, смута души, почти помешательство разума от трудностей понимания — наполняет первые четыре века христианства, «конец древней истории» и «начало европейской истории». Величайшие духовные столкновения, пропаганда, огонь пропаганды, — и что–то грустное и томящее.

Вообще,психологизмхристианства — необъятен. И, в сущности, этим психологизмом и был побежден античный мир. После древних религий, ясных, понятных, — после древнего закона, как «отрубавшего правило жизни», «требование поведения» — человек вошел в что–то колеблющееся, неясное, в какой–то туман бытия, где плавание сделалось невероятно трудно. Но в меру труда — и заманчиво, интересно.История чрезвычайно усложнилась. Хуже ли она стала, лучше ли, — об этом может быть вопрос. Но что она стала гораздосложнее— об этом никакого вопроса быть не может.

— Лучше ли история Испании, чем история Рима?

— Хуже ли была история Греции, чем история Англии?

Неисповедимые вопросы.

— Лучше ли христианин? Хуже ли его иудей, грек, римлянин, египтянин?

Тоже вопросы совершенно неисповедимые.

Когда вопросов слишком много и все они в тумане, то хорошо сосредоточиться на каком–нибудь одном и собрать к нему все внимание. Пусть «лучше» и «хуже» — неисповедимо. Однако дело идет орелигиии ею исчерпывается. Поэтому предложим себе одинтакой вопросо качественном соотношении древнего и нового миров.

В Греции шла Пелопоннесская война. Как теперь мы знаем, это было уже к концу эллинизма. Война эта, где так разделились Спарта и Афины, в сущности — спартанские принципы жизни и афинские принципы жизни, начала ограничения и строгости и, с другой стороны, начало вольнолюбивой индивидуальности, с невольным придатком распущенности, в значительной степени напоминает теперешнюю нашу борьбу германизма с славизмом, — сдержанного германизма с «ширью натуры» русских. И вот, во время этой Пелопоннесской войны, по фазе истории и минуте времени, во вся{стр. 316}ком случае уже несколько «упадочной», клонящейся «к завершению всего», что относится и относилось до Греции и греков, произошел следующий частный эпизод.

Была назначена афинская экспедиция на остров Сицилию, против города Сиракуз. И был назначен начальником морских сил афинян — Алкивиад. Назначение только что состоялось, событие — величайшей государственной и военной важности. На радостях, что все хорошо прошло в народном голосовании, Алкивиад с друзьями проводил ночную пирушку и, по окончании ее, в нетрезвом состоянии, решил проводить друзей до домов их. Выйдя на улицу, они увидали повсюду стоявшие так называемые «гермы» — столбы с мужскою головою, символизировавшие афинское плодородие и потому имевшие, кроме головы, и орган детородной силы. Нетрезвый Алкивиад вздумал пошутить с ними: и как у нас «бьют фонари» уличные пьяные компании, так поступил с гермами Алкивиад. Именно, вид гермов, естественно неприличный, внушил ему за невозможностью покрыть все фиговым листом — мысль обломать неприличие. Наутро все было узнано. Алкивиад не отказывался, что это сделал он. Что же афиняне, народ, толпа? Народ пришел в величайшее волнение. Он до того вознегодовал, что полководец осмелился смеяться над плодородием афинского народа, что «на черепках», «остракон», — приговорил его не только к лишению прав командования флотом, но и к изгнанию из отечества, «остракизму». Взбешенный Алкивиад решил отомстить отечеству. Он бежал в Спарту, научил совершенно неопытных в морском деле спартанцев, как им поступить. Экспедиция афинская была не только проиграна, но афиняне в Сиракузах потерпели такие ужасные бедствия, — такое истребление людей и всего флота, что именно с этого времени и момента начало «клониться все дело», столь хорошо начатое, к торжеству Спарты и гибели Афин.

Что же такое случилось?

Связь «гермов», обнимавших весь античный мир, употребительных не только в Афинах и Греции, но и у римлян, на пространстве всей Италии, явна с тем, что потребовал Бог от Авраама в день заключения «завета» с патриархом иудеев. Только у греков это возникло самостоятельно, по самостоятельной их мысли: «гермы»религиозно почитались, благочестиво чтились, как у евреевблагочестиво же почитается их плодородие. «А символ, знак —один. От этого, на вопрос оракулу: «Кто из людейна земле, в истории былвсех благочестивее», оракул греческийдал знаменательный ответ:

Алкивиад, в озорстве своем, поступил так же, как Хам с отцом своим Ноем, а народная толпа афинская вступилась за него, как Сим и Иафет. Смысл — один, идея — одна, негодование — одно. Племя, род,генерация— оскорблялась: и афиняне предпочли проиграть войну, нежели допус{стр. 317}тить насмешку над тем, ради чего вообще ведутся войны и заключаются миры. «Мы —людии должны вестидостойное человеческое существование». «А если —нет, разобьемсвое существование». «Как ненужныйпустой горшок, как горшок —без содержания». Здесь есть религиозное «я». Есть свет, солнце, луч. Посмотрите, как Орфей учит своего сына: «Я буду говорить тем, кому прилично слушать, аот профанов затворите двери(наше литургийное «Двери! двери!» — увы, пусто и формально, безо всякой уже души повторяемое). Послушай же, сын мой! Скажу тебе истину, дабы ты не лишен был блаженной жизни. Взирай на божеское слово, и к нему одному устремляй ум свой и сердце. Иди путем правым и знай одного Царя Мира. Он — Единый и Самобытный, Им Единым все сотворено. ВовсемОн живет, и никто из смертных не видит Его, а Сам Он всех видит. Нет другого, кроме Его. Но Его не вижу я: ибо облако скрывает Его от взора смертных. У всех них очи слабы, чтобы видеть Правителя всего, Зевса. Он утвердился наверху светозарного неба, на Престоле, и попирает землю ногами. Десницу свою Он простирает до краев океана, вокруг Его сотрясаются самые высокие горы, реки и лазурные моря»… «ОдинЗевс, один Аид, один Гелиос, один Дионис, один Бог во всех. Что сказать тебе, сын мой, больше этого?».. «Заклинаю тебя небом, премудрым делом великого Бога, заклинаю тебя первым словом Отца, которое произнес Он, когдаутвердил Вселенную своими законами»[83]… Также вот следующие изречения древнейшей Сивиллы, приведенные у Феофила в «Sibilla oracula». «Един есть Бог, величайший, безначальный, всемогущий, невидимый, всевидящий. Сам же незримый ни для какой смертной плоти»… «Мы заблудились от правильных путей Бессмертного Бога, мы неразумным сердцем почитаем рукотворные изделия, идолы богов и изображения преходящих людей»… «Блаженными будут те люди, которые будут почитать Единого Бога, благословляя Его прежде вкушения пищи и пития, и благочестиво уповая на Него. Они отвергнут храмы и алтари — суетные возвышения бесчувственных камней, которые осквернены кровию животных и жертвами четвероногих, но будут взирать на великую красоту Единого Бога». С этими потрясающими по глубине вложенного сердца выражениями сравним циничный смех Вольтера, когда он смеялся вслух всей Европы над разрушением от землетрясения Лиссабона, и писал пошлости о докторе Панглосе, высмеивающем всякое вмешательство Провидения в нашу судьбу, в человеческую судьбу… Это былакатолическаяФранция, где только недавно прогремели красноречия Боссюэта; Франция —королевская, а не «республика Афины». Но где же,где, в этой ли христианской Европе или в «языческих» Афинах придется сказать «в так называемых языческих Афинах», — было чувство Бога непосредственнее, живее, ощутимее? Где Бог: в Афинах IV векадо Рождества Христова? или — в Европе в XVIII векепосле Рожде{стр. 318}ства Христова? Гдетрансцендентностьрелигиозная, — как некоторое «темное место», откуда молнии, громы, откуда, в сущности, —все. Ибо формы культа могут быть разные, а человеческое сердце —одноИ вот это «одно» — полно Бога в Афинах (Алкивиад), полно ревнования, гнева «до разбития скрижалей Моисеем» (проигрыш кампании афинянами): и оно совершенно пусто от Бога, где никакой папа и ни один из священников не потребовал «остракизма Вольтера» после того, как он напечатал «Sur le desastre de Lisbonne»[84].

Другой пример, дающий матерьял для сравнивания, следующий.

Уже Греция вся повалилась. От «эллинизма», в смысле обобщенности греческих идеалов, в смысле объединенных ее сил, ничего не осталось. Поднималась грубая Македония, это прусское королевство древности, — и вот во главе его стоял Филипп, с замыслами и интригами покорения всей павшей, в сущности, Греции. Великий афинский оратор Демосфен выступил с разоблачениями северного варвара и деспота. Речи. И вот,ни одну из нихон не начинает и не оканчивает, не помолившись «богам и богиням», «τοΐς Θεοτς πατι και πάταις». Можно ли представить это,даже только представить и допустить, в речах не только Клемансо, но и у благочестивых,ханжеских англичан, в политических речах Гладстона и Питта? Но основанье, фундамент? Да то, что ни англичане, ни французы не были так полны Бога, как греки уже в самом падении. Между тем ни о Франции, ни особенно об Англии, никто еще не думает, что они падают.

Если хотя строка Платона или Аристотеля, где не было бы веяний того спиритуализма, о котором мы можем тоже сказать, как о трансцендентстве, что «он родил и родит все религии». Между тем Лаплас цинично выразился, что «для объяснений неба он не нуждался вгипотезеБога», а умственные корифеи Европы XIX века, инженер Конт, зоолог Дарвин, социолог Спенсер, явили такую грязь безбожия, какой не было никогда даже в Китае или Японии, и она мыслима только у сибирских инородцев.

Но что же все это значит? означает?Потрясающее опустошение европейской души и европейских небес от Бога. Можно так сказать, что «воздух Европы», в смысле собирательном, в смысле синтетическом и обобщения, совершенно свободен от «религиозного электричества»; что электроскоп здесь не показывает никакого напряжения. Стрелка его мертва и не шевелится. Пусто. Нет ничего. И только есть огромное хвастовство, фразеология, «ученость религиозная», которая и дала странное право или, вернее, привилегию —считать впервые с Европы и нашего благословенного нового летоисчисления «начало самой религии». Мы уверили себя, чтобогопочитание началось с нас. Тогда как исторические очки (смотри сравнения наши) убеждают вполне, чтос нами оно кончилось.

{стр. 319}

Я беру еврейский молитвенник[85]:

«Нет подобного нашему Богу; нет подобного нашему Владыке; нет подобного нашему Царю, нет подобного нашему Избавителю. Кто как наш Бог? Кто как наш Царь? Кто как наш Избавитель? Будем благодарить нашего Бога, будем благодарить нашего Владыку, будем благодарить нашего Царя, будем благодарить нашего Избавителя Благословен наш Бог, благословен наш Владыка, благословен наш Царь, благословен наш Избавитель. Ты наш Бог, Ты наш Владыка, Ты наш Царь, Ты наш Избавитель. Это Ты, которому отцы наши курили благовонный фимиам»

«Сладкозвучные гимны и песни буду плесть, ибо к Тебе рвется душа моя.

Душа моя жаждет под сенью руки Твоей изведать сокровенность тайны Твоей.

Лишь заговорю о славе Твоей — сердце мое застонет по ласкам — Твоим.

Посему буду говорить о Тебе с почетом и чествовать имя Твое песнями любви.

Возвещаю славу Твою, хотя и не зрел Тебя, воображаю, определяю Тебя, хотя не познал Тебя.

Пророкам, сонму рабов Твоих, Ты внушил думу о красеславе величия Своего.

Твое величие и силу они определяли по могуществу творения Твоего.

Они воображали Тебя, но не по естеству Твоему, представляли Тебя лишь по делам Твоим,

Делали сравнения Тебе во многих видениях, но Ты один во всех думах.

Они созерцали в Тебе то старость, то юность; волос главы Твоей то сед, то черен:

Старость в день суда; юность в день битвы, как у мужа брани — Своих рук ему довольно.

Одел Он на голову шлем победный, помогает Ему десница и святая мышца.

{стр. 320}

Глава Его полна росинок святозарных, кудри — кропинок ночных.

Он хвалится мною, ибо любит меня, и мне Он будет венцом благолепия.

Вид главы Его — золото чистое, фазийское, на челе начертана слава святого Имени Его.

С умилением и почетом народ сплел Ему венок, чудо красоты.

Проборы главы Его — как в дни юности, отвесистые кудри чернеются.

Чудо правды, чудо красоты [Иерусалим] да вознесется на вершину радости своей.

Избранница Его (нация) будет венцом в руке Его и царственною диадемою, изящным украшением.

Они тяготели (к Нему), Он их носил, венцом нарядил и почтил, потому что были дороги в глазах Его.

Его краса на мне, моя — у Него, Он близок мне, когда взываю к Нему.

Ярка и красна Его багряница, будто Он топтал в точиле, возвращаясь из Эдома.

Узел филактериев показал Он кроткому (Моисею), пред его же очами был образ Господень.

Он благоволит к народу Своему, пребывающий среди славословий уважает смиренных, хвалясь ими.

Заглавное слово Твое «правда»[86]кличет искони, из рода в род Отыщи племя, Тебя почитающее.

Прими к Себе восторг моих песен, и пусть дойдет до Тебя гимн мой.

Моя хвала да будет для Тебя короною, моя мольба да будет сочтена кадилом.

Да будет дорога песня бедняка в глазах Твоих, как песнопения над жертвами Тебе.

Мое славословие пусть поднимается до главы Кормителя,зиждущего, производящего[87], праведного, сильного.

За хвалу мою склони главу Свою ко мне и прими ее, как благовонный фимиам.

Да будет Тебе сладостно моление мое, ибо к Тебе рвется душа моя.

У Тебя, Господи, величие, сила, краса, вечность и великолепие; да, все, что на небе и на земле — у Тебя, Господи, держава; Ты превознесен как глава всему».

……………………………………………………

{стр. 321}

«Господь Всемогущий да благословит тебя благословеньями небес свыше и благословениями бездны внизу, благословениями сосцов и благословениями утробы».

«Благословен ты в городе и благословен ты в поле, благословен ты при входе и благословен ты при выходе, благословенна корзина и благословенна квашня твоя, благословен у тебя плод чрева, плод земли, плод скота твоего, рождающееся от волов и приплод овец твоих»

………………………………………

И льются, льются молитвы.., и льются, льются молитвы… какие–то воистину «обрезанные молитвы», оргиастические молитвы, —оргиастические по источнику, ибо обрезание касается точки всех вообще человеческих оргиазмов, — и, кажется, это напечатано не в рус с ко–польском городе Вильне, а в каких–то «стовратных Фивах» египетских, где

Не то, не то! Не русское, не православное! Вообще — не европейское!! Где землетрясение, разрушившее великолепную столицу Португалии, не вызвало ничего, кроме оскаленных зубов Вольтера, где крадущийся за добычею лев вызвал только вопрос Дарвина и Геккеля: «Не происходит ли он от обезьяны?»

Но совершенно иной будет ответ, если мы вертикально повернем вопрос: Дант поет об «Аде», и такой пугающей, такой потрясающей поэмы не знал весь древний мир. Реформация, второе после католичества религиозное потрясение Европы: и Мильтон запел великую песню о «Потерянном Рае». Как и у Апостолов я указал: грусть, тоску Тоскующими песнями полна Европа. Байрон, третий — и вот у него также и уже в третий раз встречается люциферианство. Мы? русские? Великих песен мы не знаем: нонародные движенияу нас, движениясамосожигателей, самозакапывателей(закопались самив могилу!!!) — потрясают еще более, чем все поэмы в мире. Инквизиция? Что же это, что такое? В противоположность томувосторгу души, какой мы нашли в еврейском молитвеннике, — в противоположность той радости души, которая слышится нам в псалмах, мы в Европе встречаем, в сущности, всюду запахдемонизма«Пустого бога» или «противника Божия». Вот поставивтаквопрос, мы находимполный ответ. Тогда Вольтер совпадает с Данте.Напуганв средние века,засмеялсяв XVIII веке. А поэмы как «Il Paradiso» («Рай») Данте, как «Возвращенный рай» Мильтона — не удавались.Почему не удавались? Сердце не чувствовало религиозного счастья, религиозного восторга.Сердце европейца грустно или цинично.

{стр. 322}

Все это вводит нас в мысль о каком–торелигиозном неблагополучии, которое переживается Европою и явно начало переживаться со времени пришествия Иисуса Христа. «Тайнабеззакония уже в действии» — это слова апостольских времен. Вообще в высшей степени важно, ценно, необходимо собрать ВОЕДИНО все свидетельства от Евангелия, от Апостолов или если есть–то, то и от более древних времен, об этойкритической эпохе всемирно-человеческого религиозного сознания, каковую мы называем эпохою пришествия Иисуса Христа и с которою производим начало новой эры.

* * *

ПРИРОДА

Если мы возьмем

ПРИРОДУ КАК ОНА ЕСТЬ,

то мы увидим в ней странную вещь: что она «несколько похожа на человека» и, с другой стороны, что она — «совершенно непохожа на человека». Престол и небеса и ангелы являют мне именно ЯКОБЫ человеческие и ЯКОБЫ львиные и ЯКОБЫ тельца и ЯКОБЫ орла летящего… Но от всех читателей Апокалипсиса ускользнуло, что именно вставлено это «ЯКОБЫ», КАК БЫ, и — не долее, не более…

«Человек так благороден…» Отчего же не лицо просто ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ. «Христос был человек»: «Се — человек», — сказал Пилат, и Христос ответил ему: «Ты сказал». Что–то в этом роде, не помню. И вообще Христос принял «лик человечий» и «все унижали даже его». И вот на этом–то пункте он и ошибся.

«Лицо человеческое» утомительно и скучно. Но возвратимся к природе, о которой мы было забыли. Скука и утомительность действительно царят и не только в лице человеческом, но и в делах человеческих, в конце концов — даже в истории человека.

Милая птичка, — нет:умнаяптичка. Природа и «птички» и проще,умнеечеловека, главное — они мудрее человека. Хотя «совокупляются так открыто» и вообще «живут по природе». Но опомнимся же и возвратим себе слово. Природа — «человечна», но с добавлением — таинственным и грустным для человека: «якобы», «как будто». Что это значит? Что речет Апокалипсис? Ах, он изрекает большую, великую грусть: что человек до известной степени «не похож на себя самого», что он в сущности —фальшивит против человека, — это выражается в том, что он «пал» и «согрешил». И «пал» даже не в тот миг, как «съел яблоко» и будто бы «узнал лукавое и {стр. 323} доброе»: поразительно и не замечено тоже, совершенно ни одним богословом не замечено, что суд Божий начинается не моментально после грехопадения, например в разразившей бы и поразившей человека молнии, анесколько времени спустя, уже после беседы человека с Богом. Это так поразительно и совершенно несомненно, и совершенно ни одним богословом не замечено. Грехопадение на самом деле заключалось в том, что Адам смутился перед Богом, обвинил Еву: «Она дала мне есть, и я ел», и вообще грехопадение заключалось в испуганности перед Богом, в смущении о грехе своем, робости, испуге, трусости. Но вернемся же к природе, о которой мы все забываем.Почему мысравниваем человека?

Она никогда не пугается и не смущаетсяи потому единственнои негрешит. По минуте вулкан извергает лаву: не «злодей ли?» Целый Неаполь погиб: и — ни «извините», ни «простите». Факт, обязанность — и ничего. Ну, представьте, вулкан, истребив Неаполь, «извинился бы». Лиссабонское землетрясение растрясло: слезы «коленопреклонением перед Богом»… Молитвы, обедни: да Бог бы проклял их… Фу, бессмыслица: да он проклял бы самые «землетрясения» — дело рук своих, создания своего. Но он — не проклинает. Бог вообще не проклинает создания своего. Ни вулканов, ни землетрясений: и вот Он–то, Бог— от этого именно, что Он не отрекается ни от какого своего создания, самого даже губительного, бурь, опия, даже от самой смерти — Он от этого именно и Бог и Безгрешен.

«Будете ЯКО БОЗИ.»

Тайна заключается именно в том, тайна близко к Богу, тайна даже единства с Богом: чтобы вовсе не пугаться даже и Бога. Но — совершенно не пугаться, вот как вулкан и землетрясение. И вулкан, и землетрясение Богом не испуганы, совокупляющиеся животные тоже не сконфужены им. А вот они и невинны. Тайна вся заключена в тайне обвинения себя. Вы чувствуете: природа имеет лицо лишь «яко бы человеческое», п. ч. она никогда не конфузится. Тайна различия и превосходства природы над человеком лежит в полной неизвиняемости ее и отсутствия чувства какого–либо греха.Грех заключается именно в сознании греха и больше ни в чем. Что это — так: «вулкан» и «нечего извиняться».

Теперь рассмотрим же суть и прелесть природы. Да, она прелестна, но чем: прежде всего — не утомительна, не имеет этой подлости человека — утомлять собою. Но и еще больше НЕТ, еще другое: парит, сияет — но не хвастлива! О, вот еще окаянство человеческое — хвастовство. Но нет, еще и еще: она — величественна и проста. Не правда ли? Да. Но — не тщеславна. Вы чувствуете: «лицо» — то как будто «человека», но с добавлением окончания «яко бы». Оно — лучше человека. Бесконечной остротою всех движений. Она не мямлит, — о, никогда! А Бог: он посылает молнии, смотрите как быстро. «Смерть» и «разразил», «дуб» или «человек», и у «грома ли», у Бога ли — нет «вопроса и покаяния». Поразительный недостаток богословов, ведь Иов–то был «совершенно невинен» — «Бог его наказал» или «вернее допустил дьяволу коснуться»: и что «допустил» — в этом опять никакой вины, уже — Божия.

{стр. 324}

Могли «сознаться», а Он — только «гремит», и говорит: знает ли тьму, «когда там зачинается страх». И прочее какой–то «глупости», но глупости не выходит и есть великолепие Величества: в Иове так ясно показано, так эффектно показано, что когда Бог даже поверг «грех» «невинному страдальцу» — то выходит все же именно великолепие и никакого упрека от читателя, никакого упрека. Вулкан гремит, и одно удивительно, что так Слава Богу, природа, греха и правды в Иове — изумляет и потрясает, и есть почти разгадка всего.

* * *

Проблема: каким образом из ощущения, которое тянется 5 минут и оканчивается вздохом и стоном… когда ум меркнет, меркнет и совсем теряется… которое полно такой физиологичности, с которою не может сравниться ни дыхание, ни сердцебиение, ни какая горячность крови, а лишь горячность Солнца…

каким образом это ощущение, на которое взглянуть никому не дано (как на Солнце)

…и оно полно судороги, сжимания, застенчивости, стыда и муки, если бы кто–нибудь увидел…

…и из всего сущего почитается самым скверным (скарабей)

… каким образом его можно было осуществить в священном зное жизни: рука с ним,

положить в руки покойнику

(мумия с ним),

дать в руки солнцу и поднести к ноздрям царицы и царя…

изобразить в тысяче символов, что все должны вдыхать его…

(сцена с вдыханием)

и поставить над ним звезду,

и соединить с ним молитву… нет, сонмы молитв, в сущности, — все молитвы…

зажечь вокруг его светильники, построить вокруг его все храмы…

— Вот это, это самое, это одно составляет всю проблему Востока. Всю проблему Египта, после чего ставится точка. Роль эта разрешится — Восток в свете, в дне.

Как? Почему? Где узел? Где все связывается?

* * *

ПСЕВДООБРЕЗАНИЕ

У бессеменно зачатого Христа не было над чем совершить и в отношении чего совершить обрезание. Он был лишен пола.

Бессеменен не только Христос, но бессеменны все Его речи, движения и все Евангелие. Отсюда запрещение Апостолам всегда, когда начинался в них какой–нибудь порыв: «Хочешь ли, чтобы мы свели огонь с неба, попа{стр. 325}лить селение, не принявшее Тебя». — Не надо, «не знаете,какого вы духа». И отрубить воину, протянувшему руку, чтобы взять Христа.

У бессеменно зачатого не могло быть того, в чем происходит семя.

~

Тайна Христа

У бессеменно зачатого не мочно заотсутствиемсовершенно того, над чем производится обрезание.

Как же Вселенские соборы не поставили этого вопроса?

Как же они говорили об ЕДИНО–Сущии или РАВНО–Сущии, когда не было самого СУЩИЯ?

Бессмыслица.

~

Отсюда «праздник обрезания Господня» в церкви заменен праздником «крещения Господня», но «крещение Господне» на 7–й день после «Рождества Христова» не было.

И мы не только читаем ложь в Евангелии. Но и в установлении или наименовании праздника лжем, как «света от света рождение», а здесь «от тьмы тьму рождаем» — ложь.

* * *

ПУТАНЫЕ НЕБЕСА

…да неужели же, неужели этим ОДНИМ, что Он сказал: «любитеближнихсвоих», «любитевраговсвоих», «благословляйтеклянущихвас», — Он соделался «Богом» для нас? Вот, воистину, легкий СПОСОБ стать Богом. Неужели несколько сантиментальных фраз, преувеличенно сантиментальных, неосновательно сантиментальных, довольно, чтобы стать «нашим Богом»?

Прежде всего, что такое за «неразбериха»? Почему «вся, все и всех любите?» Да есть многое, чего не стоит любить. Есть многое имногие, которых нужно ненавидеть и презирать. Делать «кашу» из всего — значит потерять различение добра и зла, утратитьнюхна добро и зло — и это просто отвратительно. «Люблю и Сусанина, но люблю и поляков, его умертвивших в лесу и болотах»? Нет, «яэтоголюблю, а техненавижу». Любитьвсехравно значит смешать добро и зло и смешать всех богов.

~

Нет. Чтобы «сотворить мир» — надо было разделить «доброе и лукавое». И Христос именно «АНТИ–творил мир», а не «СО–творил мир». «Борьба с Богом» и здесь проходит. В жалких, сантиментальных фразах. Именно — дырявые небеса. Смешанные небеса. «Не разберу, где дождь, где вёдро». «Погибло хозяйство мира. Погибло хозяйство мира». Завещанное возделывать нам Отцомв добреив правде.

{стр. 326}

* * *

Пьяная, мутная…

И ничто не может прояснить этой мути…

И нет, кто сдержал бы это пьянство…

Такова до Щедрина и от самого от «призвания князей».

~

Случайная… δυμβεβηκός… Боже, вся родина наша есть «случай» в замешательствах истории.

Было. Уплыло. Облако, которое рассеялось.

* * *

РАЗРУШЕНИЕ МИРА

«Возлюби ближнего своего», «врага своего»… «подставь ударившему тебя другую ланиту»… и «прости им, Отче: не ведают–бо что творят».

Тихое веяние любви. И — никогдав другую сторону».

«О, если бы Ты был горяч или холоден: но как Ты не горяч и не холоден, атолько вял, — то изблюю Тебя из уст моих» (Апокалипсис).

Христос устранил контрафорсы в мире и тем самым, этим одним повалил его на одну сторону.

«И померкло Солнце и затмилась Луна». «И попадали звезды с Неба». И — наступила великая тьма, темень, Апокалипсис.

Да все идержитсяв мире противо–налеганиями. «Вышибайопорки»: и наклоненный «на сторону» броненосец сперва медленно и потом все скорее скользит и падает в Неву. Сам видал. Отчего же он «падает», отчего «звезды упали», отчего мир свалился, свалялся, как путаный клубок, как не оттого, что Господь сказал:

Противо–лежи.

Противо–лежи.

И Гераклит Темный, даже испугавшийся своей мысли:

Все — В СПОРЕ.

И Гегель:

все — диалектично.

И Ньютон, мудрый, как Бог почти, формулировали первый закон Principia mathematica.

Равновесие мира держится только до тех пор, пока всякое действие встречает себе равное и столь же вечное, упрямое, противодействие.

И вдруг эти «стань на одну сторону»… Кроткая как овца… И не говорящая против «стригущему ее».

«Кроток еси сердцем….Приидите — и успокою вы»…

И вот — рев Апокалипсиса….Как он ревет, стонет. О, эти стоны…

{стр. 327}

Это — стоны любви к миру. К его красоте и гармонии, основанной на борьбе,страстииогне.

То–то он сказал: «Мирничегоне имеет во мнедля себя». Воистину: этот Его особый мир — простопустота.

* * *

RELIGIO

Что такое «религия»? Это — зодиакальный свет пола. Когда «солнышко уже зашло», когда пол уже не творит, страсть прошла, огонь прошел, — то долго, целую ночь, еще остается «на западной стороне» горизонта полоска света: она гораздо «шире» пола–солнца и занимает всю «западную часть неба». И все в этой полосе неба предметы освещены, лучше видны. Так «после пола», после «солнышка» предметы кажутся лучше освещенными и вместе — дорогими, священными, «к сердцу бы прижать». Они становятся «родными», «от себя», «из себя». Этот «особый свет», упавший на все предметы, и есть «религиозный свет», из коего мудрость и молитвы. Но все это начально младенец–пол, старец–пол.

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

София и Премудрость.

Вонмем.

Матерь Божия.

матьСУЩАГО

КИБЕЛА.

Не мелькнул ли зодиакальный свет в очах, в мысли песнопевца:

«Свете Тихий Святыя Славы Бессмертного Отца Небесного…»

Как все вытянулись слова. Это когда «после заката солнца» усталость, грусть и нежно, и хорошо. И что–то далекое–далекое…

Даль зовет. И все — близкое, под сердцем. И — снится, и — спится.

Вечное тихое отдохновение.

Страсти нет.

Воспоминания:

И родится чистая невинность — младенец.

Это «солнышко поутру».

~

Как же мудры евреи, — и они одни только в Космосе, — что вместо всяких «духовных семинарий» и «академий» создали правило Талмуда и быта: до замужества девушки — она не проходит никакого «закона Божия», ни даже не научается молитвам. И без брака мальчик, мужчина, отрок — не допускается к исполнению никаких «мицв» (религиозных домашних правил). Они видят и знают только зодиакальный свет. И у них ни Ренанов, ни Штраусов, ни Гарнаков и Фейербахов «не выклевывалось».

{стр. 328}

И нет библиотек о «вере», а есть просто religio.

Вот о чем плакала дочь Иевфая, уходя в горы. Она уходила взглянуть на особый «свет вечерний», зная, что никогда его не увидит: как и сказано: «Ходила, чтобы оплакатьсвое девство». (Она, по неосторожному обету своего отца, должна была быть принесена им в жертву. Он поклялся Богу, «принести ему в жертву заклания первое, что выйдет ему навстречу после трудной победы», но вышла не корова, не овца, а — дочь единственная.)

~

Да, религиозный орган. Орган религии. Именно —он, как евреи и египтяне и указывали своим обрезанием. Кто мог бы подумать, что действительновся религия струится отсюда, чтонет иных источниковтак называемого «религиозного настроения», этого особого настроения, ни с чем не сравнимого, чистого, возвышенного, глубокого, сердечного, зовущего и призываемого, полного грусти, полного величий. Нет иных источников этой особой вдохновенности, этих речей, этого богатства слова, этой силы слова, особенно — силы могущества. Нет иных источников величия всей жизни, величия отношений к жизни, — того, что всеотношения к жизнитак трогательны и глубоки и возвышенны. Ах, так вот что значит, что «родовые цивилизации», цивилизации, основанные на «роде», gens, «колене» (Израиль), на филах и трибах, на «патрициях» (pater) — были так монументальны, убедительны. И что «plebs» есть действительно «подлый плебс», — безродный или со случайными «родами», «выродками», «выб…», «выеб…». Тогда как понятен «золотой век», грезами о котором полны воспоминания человечества, — век собственно фаллический, невинный и чистый, когда все было незакрыто и когда при полной безразличности и не знали ничего, кроме песен и сказок — песен о любви и сказок о любви, кроме «Наля и Дамаянти», «Пигмалиона и Галатеи», кроме — «дедов и внучат», рождения и еще рождения, рождения на рождений. «Ра», «Древо жизни» и ничего более. Жизнь была вся непосредственна, пряма, честная. Но тогда — какой же у нас представляет христианство, совершенно все это извратившее, совершенно все это перевернувшее, обратившее «смысл жизни» в «анекдот». Тогда как понятна ничтожность и индивидуальная, и цивилизационная всех этих «порнографящих» и людей, и эпох. Тогда как понятен ужас всей нашей жизни, это — бессилие религиозное, это бессилие цивилизационное. Именно «немочь» христианская. Христос именно умер за «немочь», как я и угадал почти инстинктивно. Ибо и Он и Ап. Павел — это, конечно, половая «немощь», изнеможение, прямое и полное непонимание пола и отрицание пола.

{стр. 329}

* * *

РЕПИН

Это рыдающее на развалинах нашей революции славянофильство, этот рыдающий на тех же развалинах русский юноша, — какой бы сюжет для Репина.. Но он глуп, этот Репин, и никогда не мог посмотреть внутренним глазом на свои настоящие сюжеты. Он всегда был только внешним глазом Он не смотрел, а оглядывал, схватывал и рисовал.

Гениально рисовал. О, да.

* * *

Решительно надо бы собрать несерьезныепословицы, а прибаутки русского народа. Тогда балаган русской жизни или «русская жизнь как в балагане» — восстала бы в полном наряде.

«Паршивый народ», подумал я отчаянно. И оглядываясь на свою жизнь, сказал, затаил. «Оттого–то, вот отчего вся жизнь моя прошла с полною бесплодностью, с бесплодностью для себя идля окружающих, что я в детстве слушал, как молоденький портной нам детям рассказывал сказки, потом уже, поступя в гимназию, зачитывался сказками бр. Гриммов, и, наконец, перешел к философии, но и ее понимая как «сказку о мире», которая просто мне наиболее нравилась.

Отчаяние… Ни философом, ни ученым, ни политиком такой народ не станет.

И мы прогуляли царство. Ах, так

— как поется в «Песне о вещем Олеге». Англичане же,первый деловой народ в мире, не имеет <песен>, просто наблюдателен, и, угощая меня из золотого портсигара душистою папироскою, сказал: «В Англии совсем нет песен. Народ — не поет. И — никаких народных, деревенских инструментов. Мой оркестр и все мое предприятие не могло бы осуществиться, если бы я родился в Англии. Но я родился в России, самой музыкальной, самой песенной стране в мире». Шейн, еврей хромоногий (раз видел), всю жизнь пространствовал по русским деревням, собирая тексты и музыку русских народных, по преимуществу бытовых, свадебных и вообще обрядных песен.

— Совсем дрянь народ. Какой жетолкиз него может выйти, раз он все поет, музыканит, сказывает сказки и шутит прибаутки.

* * *

Род, род, рождение, из камня, из кирпича, из яхонта, бирюзы, топаза… из адаманта.

Не колебляся, выел. Уже не «я есмь», а «мы есьмы».

{стр. 330}

Вот евреи и египтяне. Обрезание и без обрезания.

Обрезание имеет многие стороны в себе: но главная — земное бытие, земное утверждение. Именно как египтяне говорили — «жизнь, здоровье, сила» (говорили, прибавляя к имени и к титулу лица, к коему обращались или о коем рассказывали). Последним остатком этого сохраняется наше «здравствуйте».

* * *

РОССИЯ

У русских есть упрямство. Но нет силы воли. И есть нахальство приказания, но нет дара обладания. Они не умеют управлять ни собою, ни другими. И вот это–то и мешает им сложиться в историческую нацию. У нас история — моменты, а не процессы. Соломон, Давид и никого. Пушкин, Лермонтов и всякая сволочь.

* * *

СВЕЧА

Россиюподменили…

Вставив на место ее свечу с другим огнем, с другим пламенем, с нерусским светом, и от которого изба русская не согревается…

Кто его принес, давно ли, — декабристы или Герцен, Белинский ли? Может быть, Петр? Но с 60–х годов уже явно света русского не стало… Теперь остатки горячего сала на шандале, расплывшиеся, неблагообразные…

Но когда та чужая свеча догорит (а она тоже догорит по законам истории), мы соберем с шандала остатки прежнего русского сальца. Сделаем уже тоненькую новую свечку, в две копейки. Все–таки подержим ее в руках, дрожащую, старенькую. И пусть это будет нашей соборованной свечой, которую держит больной в руках. И подержим и умрем.

* * *

СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ

…на моей стороне вся ЖИЗНЬ.

На Его стороне только СМЕРТЬ.

~

Странно человечество кричит: «Смерть победила». Странно, что это само человечество.

Ну, пусть. Я же скажу: победила жизнь. И умирая, зажму ее в костенеющих пальцах и скажу: а победила все–таки ЖИЗНЬ.

{стр. 331}

* * *

СОДОМ

Да что такое Содом? Это и есть эхо Пушкина:

«Содом» есть «брак со всеми» до «нет брака». Разлиянность на детей. Универсальность любви… Замирай, обмирай, дрожжай. «Содом», «Sol», «Солнце»…

Я одно и царственно: а ОКОЛО меня — все.

Да: но именно ВСЕ и во всех–то упор, вершина и завершение.

* * *

СОЛНЦЕ

…боже мой, боже мой, боже мой: да уже в ВЕНЧИКЕ СВЯТЫХ (венчик вокруг головы) не лежит ли археологияосияния солнечного, какое я недавно стал соединять с понятиемсолнечного человека, какнатуры солнечной, светоч действия евангельского (и Христова) привходящегоех nascente[88]!

Боже мой, какая древность… О, Египет: ты — жив Если «да», если великое, громовое —да. какое оправдание Ниневий и Вавилонов, и культов Ваала и Астарты…

О, о, о…

«О» ли? Не знаю. Еще колеблюсь, сомневаюсь. Мерцает в уме, а выговорить не смею.

«Ты ходил среди игристых камней…» «Ты был возлюбленным Моим от дней сотворения мира» (Тиру — пророк).

И вот «зачали Амвросия Оптинского» его родители… зачали особенно и глубоко и страстно… «Какая–то мысль прошла». И венчик, но именно солнечный венчик, зачатиевский, горит над головою почти святого…

И зачитается он «в святцы Православия»… А быть ему роду «от Ваала и Астарты».

Какие подозрения, какие мысли…

О, если бы «О»!!! Но не смею думать.

(К культу Солнца).

{стр. 332}

* * *

СОЛНЦЕ

ГОРДОЕ Солнце…

— чувствуете ли вы в незримых фибрах души, что оно — гордое?

Человеческий атрибут около «по существу звезды»… — как это странно…

Но в самом деле, в самом деле, есть «что–то», почему оно кажется гордым.

«Смиренный вид солнца»? — Не подходит. «Уничиженный вид» —тоже нет.

Но «гордый»?

Странно. Удивительно до странности. Но в самом деле оно «спокойно и величественно обтекает землю»… Тьфу: — «земля обтекает его» по астрономии.

И восход, и заход так прекрасен.

* * *

СОЛНЦЕ

И еще, и еще… Раза 2 я видал, как молодая мать погибала от многочисленных родов («привычный выкидыш») и родителине сожалелиили вернее не жаловались, не огорчались, не скорбели на мужа дочери? Раз это было, что муж все играл в карты, в летнем общественном саду, — и был сам врач, глупый, грубый и пустой. И все спрашивали: «Ваша жена умирает от чахотки?» — «Да. Умирает». И не было жалоб даже от отца и от матери молодой женщины. В свете окна которой вечно горела лампадка. По «лампадке» я ее и знал, а самою — не видал. И вот это тоже «солнечный тип». И «венчик святой», поклонившийся — и с родителями своими — Ваалу и Астарте.

Не удивительно ли. А в семье духовной (она) и христианской.

* * *

СОЛНЦЕ

Музыки, музыки, музыки…

………………………………………

………………………………………

Разве вы не слышите, как звенит солнце.

И лучи его тайно несут везде мелодию.

………………………………………

………………………………………

И входят музыкою в цветок.

И в человека тоже музыкою.

{стр. 333}

………………………………………

Впрочем, есть уродливые люди, вовсе без музыки.

………………………………………

………………………………………

Музыка входит в свет лица. И в тембр голоса входит. И эти–то люди имеют «венчик около головы». Это — святые христианства. Что они суть в то же время просто «солнечные люди», на это указывает именно то, что неведомо для себя «какипочему», все начали окружать голову их солнечным сиянием, называя его «венчиком святых».

На самом же деле такие люди, «с солнцем в себе», — были во всех религиях. И везде их изображали не иначе, и также не зная сами, «за что и почему». Это — утешение рода человеческого.

* * *

СОЛНЦЕ

Не видно ли из этого «постоянногосоставаСолнца» иединствавида его, как и из неизменности t° его, — что оно организм и, значит, «живет»? Ну, — организм совершенно исключительный? Но ведь мало ли что есть на свете? «Подсолнечной — не измерять». Не все — «как на земле».

«Постоянствосостава» очень странная вещь. Вообще–то говоря, «составнеменяется» — если его стягивает в единство какое–нибудь лицо. Как лицо умирает — в могиле начинается разложение, брожение, хаос. «Солнце» ли «могила»? Фу, какая мысль: прямо чувствуешь отвращение. Отвращение, страх, «лучше бы умереть». — «Нет, если что уж не могила, то — Солнце».

Но тогда оно — жизнь?.. Чудовищно. «Как жизнь — больше земли целой, больше — Африки?» Невероятно.

Странно. Странно и необъяснимо.

«О, Солнышко! Скажи же о себе. Прошепчи о себе».

Жизнь льется из него. Но это, может быть, химия?

Единство состава. Ультрафиолетовые лучи. Вообще какое–то странное единство образа. Не «обстоятельство образа действия», а как будто лица…

Фу, чары, колдовство…

«Луна» колдует («сомнамбулизм», лунатики). Солнце совершенно ясно, просто. Лучезарно, — о, какие лучи…

И льет их, вечно льет… Господи, если быпогаснутьему, то ведь уже давно было бы время.

{стр. 334}

* * *

СОЛНЦЕ

Попробуйте распять солнце.

И вы увидите, который Бог.

ОДНО то, что неприлично — одно это только и прекрасно, возвышенно, религиозно.

Все прочее — пусто и не представляет никакого интереса.

* * *

СОЛНЦЕ И ЕГО ТЕНЬ

Так ярко горит. И — чем ярче, светлее, светозарнее — тем гуще

его ТЕНЬ.

Что такое? Господи. Отнимается разум. Но еще страшнее:

Чем РАДОСТНЕЕ жизнь… о, как радостна она, милая, прелестная, такая теплая и задушевная, тем ужаснее, чудовищнее

— СМЕРТЬ.

Смерть. Гроб. Могила. О, что «молчание», век молчать бы, но, однако же, — НЕ УМИРАТЬ.

Но приходит именно смерть. Ужас ужасов.

Тогда разобьем последнее. Стрела. Две стрелы. Остриями напротив. Тогда не есть ли последний ужас: вот именно, именно то одно, о чем и всегда задумывался, что это не понятно и САМОМУ БОГУ.

Если тень идет из солнца, и как–то жизнь коронуется смертью, то уж не «смешать ли шашки» в последнем безумии, заподозрив:

А, может быть — ЗЛО: это и есть

ДОБРО.

Притом — самое первое, избранное, и это–то и есть окончательное и абсолютное —

ЗЛО.

Господи: но ведь что–то есть «в этом роде». «В этом роде» уже страшные мелькания: например, что «легкомысленная жизнь» в то же время не очень отяготительна, не очень зла, тяжела и вообще «ничего себе». А как «побольше трагического», побольше «героического», побольше вообще «идеального», так она начинает зазубриваться, шипы входят в тело наше, в душу нашу. И мы кричим и вопием.

О, идеал, как ты — ТРУДЕН.

«Идеал» труден, но ведь «идеал» должен быть именно «легок»: на что же он именно и «идеал», если бы ему не быть «легкому».

Да. Но солнце «бросает тень». И если человек «против солнца», то вот — и ТЕНЬ его.

{стр. 335}

Черная, нехорошая.

ГРЕШНАЯ.

Все спутано. Безгласны. Не понимаем. О, я же сказал: «Не понимает сам Бог».

Полнота.

Да. И вот странно: если «человек с тенью», то он и «полный», а без ТЕНИ человеку чего–то не хватает. Не хватает именно ТЕНИ: как странно. И, может быть: «не хватает греха». Как странно, еще удивительнее: «если человеку не хватает греха — то онне полони в конце концов — он дажеуродлив.

Это прямо ошпаривает.

Нужно «несколько упасть» — чтобы «несколько подняться» и «не сойдя несколько ступеней вниз» — нельзя подняться «на несколько порожков кверху». Перемена «низа» и «верха». «Зенит» и «на заре», и если бы «не было надира», то и никакого и «зенита» тоже никогда бы не было. А еще есть какой–то «азимут», но вообще–то говоря — переходит «в какие–то вращения» и что «мир подвижен», что в нем как–то все «убегает» — а не стоит «столпом» и недвижно: но вот эта «бегучесть» и «скользкость мира» вытекает именно из «тени» и его «солнца», или — тогда: из «солнца и его тени». Но главное–то, главное — «грехи» и его «Бог». Где же «низ» и «верх». Что хуже, что «лучше». Но ведь и в самом деле «Бог сотворилдобро…и егозло. Кактеньижизнь». Да и зло есть тень и…жизнь. Жизнь? А что же может бытьслащежизни: и вот, посмотрите в какие же дебри заходим: что в самом деле без deminuent’ности зла как–то нет ижизни.

Что должно стать «что–то поменьше» — и тогда вот выйдет «жизнь», а не одна столпообразная добродетель. «Зло» таким образом входит вгибкостьжизни, глупость жизни: и конечно же это естьблагостьЖИЗНИ. «Живое лицо жизни». «Без порока нет добродетели»… Тени. Опять — тени. И опять «солнце» и против него «стоит человек». И вот — грехи и Бог. Тогда, переходя к любимейшей моей жене, не обратим ли мы внимания на странность, что «тогда как нет благотворнее ее ничего» — нет вместе и ничего «скрываемее ее»… И «всем нравится», от всех «сокрыто».

* * *

СОЛНЦЕ И ФИЛОЛОГИЯ

Поразительно в истории воображений человеческих и филологии человеческой сохранение суждения человеческого, — очевидно, вытекающей из вечной истины:

что ведь мы сравниваем Христа с солнцем…

а солнца с Христом — никогда не сравниваем.

Но то, к чему что–нибудь другое приравнивается — выше приравниваемого; приравниваемое лишь досягает до него, или пытается, хочет, вожделеет досягнуть.

{стр. 336}

И, таким образом, в филологии и памяти людей сохранилось (читаем в «Ирмосах» и «Кондаках» церковных песнопений) и не отвергается, что Солнце выше, идеальнее и законченнее Христа.

Действительно, — закончено.

О, если уж что «закончено», так это солнце.

Держит землю.

Планеты, мир.

И эти чудесные около него вращения.

Чудо. Могущество. И благо.

Благое солнце! благое солнце! благое солнце!

Как люди забыли!

Как неблагодарные они долго не вспоминали.

Грусть о Солнце. Можно ли грустить? Попробуем.

«Солнышко зашло и что–то грустится к вечеру?»

Вполне возможно.

О, будем говорить.

И будем немножко скакать к солнцу. А уж согревать–то христианские руки в нем — непременно.

* * *

СОЛНЦЕ — РАСТЕТ

Главная,самая главнаятайна Солнца, что оно — ещерастет! Кто мог это думать, не только разгадывать, но даже и загадывать. Между тем и в этомтолькоживут все его необъяснимые, поистинесверхъестественныетайны: что оно столькоработая— не истощается, не истощимо!! Буквально, как и «отец», который только «радуется» рождая, а не устает, не меркнет, не ослабевает. Солнце вечно «с новым годом», с «новым счастьем»… Отсюда — зори, радость, «восход». Вся картина «утра». И сотворил Бог «утро» и сотворил «вечер», «день первый». Откуда —утро–то? А — есть. Солнце объясняется из «картин» его, из «целого»… Из синтеза и мудрости, а не из анализа и глупостей. Из благости и благотворности. Объясняется из того, что у меня есть «огород» и я «пашу». А не из Коперника и Лапласа. Оно —вырастаети вотэнергия–то роста, «больше» и «больше» самого солнца, массы его, света его, тепла его, и делает его, что оно не худеет, не бледнеет. Это «завтра» солнце и идет наработу, оно вечно «с брюхом», «брюхато» и потому не тухнет и не может потухнуть. Будь солнце «во времени» и оно потухло бы как всякая «временная вещь»: но оно — не «во времени» и вот его еще тайна оно в ЕСТЬ, и его ЕСТЬ — вечность, непрестанность, «сый». Именно оно — отец: побольше всякого отца, однако с качествами настоящего отца: с рождаемыми лучами, с рождаемыми детьми и «духом святым». Какой чистый дух — утро. Чуждый еще пыли и суеты. И — утреннее дыхание. И дает «ночь», «сон» — усталому человеку. «Сон» и бодрствование. Что тут знает Коперник: больше знает старая бабуш{стр. 337}ка. Так вот что значит: t° «не может быть выше» для существа в егообъекте, но не для существа в егосубъекте. В «субъекте» жизнь может быть бесконечно горячего и не сгореть: как и страсти пламенеют, но человек «не стареет». Так вот почему растения подымаются к солнцу; и человек «радуется на солнце». И вообще опять — «вся картина», синтез.

* * *

Социализм заключается в мужестве убить и в мужестве ограбить.

И только тот, кто имеет эти два мужества, —делается социалистом. «Доселе он поросенок», справляемый полицией.

~

Да что же такое написал Тургенев, этот «изящный Тургенев», этот «примерный Тургенев», как не ту же матерщину, обсмеявшую русскую улицу, которую написал в «Что делать» Чернышевский.

И когда Чернышевский «на правах детей» заехал в рыло Тургеневу, то ведь это было по существу и исторически основательно. Тургенев «по обязанности учителя» и молодого человека — извинился. Я видел его извиняющимся студентом в 1881 (или 79 году) в Москве. Он сюсюкал. Он долго и со счастьем сюсюкал перед студентом–медиком Викторовым, помню его гимназистом симбирской гимназии, в 1871–72 годах. Адмирал Дубасов (или Шестаков?) сидел в первом ряду кресел, и нервно двигал ногой. «Но ничего нельзя было поделать» Историческая минута.

Доблестные потомки татар: КАРА–мзин, АКСА–ков, КИРЕЕВ–ский еще не приходили Или — уже ушли в могилу. По–видимому, суть спасения России заключалась в том, чтобы «татары окончательно победили» и, победив, вошли ВНУТРЬ РУСИ Они же остались на стороне, в Золотой орде: добродетельные, чистые, невинные, БОЖНЫЕ. Тургенев же и Чернышевский — это обычное русское слюнтяйство и нигилизм.

Жуковский благородный — это тоже сын помещика ипленной турчанки. Благородное на Руси — все от татар. Славянская кровь — вонюча. Ах, так вот откуда: «придити и володейте нами». Русские были покорены татарами раньше, чем родился первый татарин. «An und für sich», «для себя и в себе» Русь — ничто.

* * *

СПАСЕНИЕ МИРА

Благоговение, благоговение, благоговение…

Вот что очистит мир и от недостатка мир крушится, цивилизация гниет.

Все загрязнено… все оподлено нашим цинизмом к миру. Спасение начнется с «Величит душа моя Господа и обрадовался дух мой о Боге Спасе моем», и — с церковного: «Горе имеем сердца»…

{стр. 338}

— Человек, взгляни наСолнце.

— Человек, взгляни наМир.

— Подними вообще очи, — о, подними!1

— Не опуская никогда их!!!

— Выше, выше, выше, в гору, в гору, в гору!

— Древние храмы, языческие, и строились обыкновеннона горах(Парфенон, храм в Самосате малоазийской).

— Сущность религии — в поклонении, в преклонении. В том, чтобыстать на колени.

— Вот, вот, вот:на колени, человек, иначе ты не спасешься.

— Загниешь, сгниешь.

Но где же «начало мира», «начало Космоса». Это — Отец… Вообще — Отец… «Рождение». Initium, начало, и — «начало начал»..

Отсюда–то, именно отсюда — величие обрезания; и — крепость, несокрушимость его. И — что евреи живут, а христиане проваливаются. «Никакой еврей не вздумает порнографить о поле», а христиане только и делают что порнографят о нем (уличная брань).

* * *

СРЕДОТОЧИЕ

Между ТОРОЮ (книги Моисеевы) и АПОКАЛИПСИСОМ Евангелие расплющивается в совсем ледяную книжку.

«Вышел сеятель»… «сеяти притчу»… и «посеял» или «не посеял» — ей–ей это все равно.

Это все интересно для Григория Спиридоновича Петрова и для графа Толстого, — с их педагогическими упражнениями.

— «ЕГДА ИЗРЫГАЛ МИРЫ»…, а — это ДРУГОЕ… И Синай —дрожал. И народ — В СМЕРТЕЛЬНОМ УЖАСЕ. Совсем, совсем иное.

Евангелие все как–то сделано, скомпоновано иначе. Что–то именно чувствуется уж очень человеческое. Даже не взрослое, несовершеннолетнее.

ЗАЖАТОЕ между Апокалипсисом и Моисеевыми книгами — Евангелие не представляется таким значительным. Нет СОТВОРЕНИЯ МИРА. Тогда как не только в ТОРЕ, но и в Апокалипсисе даже чувствуется то НАПРЯЖЕНИЕ МЫШЦ, как вот именно СОТВОРЯЕТСЯ МИР, сотворяется ЕЩЕ ВТОРИЧНЫЙ МИР (Апокал.).

Рев. Гроза. Страх.

Тут именно и лежит та тайна (и это, конечно, тайнаужасного беззакония, в таком случае), что Христос мог именно произвестипертуберациюв планете, «потрясти мир»: но что он совершенно был, однако, бессилен РАЗРУШИТЬ МИР, РАСКОЛОТЬ ДО НЕБЫТИЯ ПЛАНЕТУ.

Собственно, он именно «отнял Израиля» у «человечества» — рассеял их, разъединил их. Отнял «израильское утешение» у человечества и собствен{стр. 339}но самого Израиля подверг побоям, погромам. Но больше он был бессилен что–либо сделать. Израиль все вытерпел, все снес — увы, нельзя сказать: «Снес ради возлюбленного своего человечества». Ах, так вот почему «понесут народы на плечах его». И — понесут. Конечно понесут. Боже, какая судьба! Как все рассеивается и «долготерпение святых» и «Аз — последние и первый», «Альфа и Омега» (Бог о СЕБЕ).

* * *

Странно, дико и непереносимо для страны с таким прошлым, как Россия, во время даже войны 1914–15—16 годов совершенно лишена национальной и государственной журналистики и прессы, — т. е.народ русскийиистория русскаяникак в печатном слове не выражены.

Между тем не только в простонародье, но и в образованных классах у нас есть люди глубочайше преданные России, русской вере, русскому быту, всей русской жизни. Эти люди не имеют чтения и не имеют места, где сказать свое слово.

Русь без языка. С умом, с характером, с судьбою — но без языка.

Языком русским звонит заграница, инородцы; евреи, евреи и еще евреи, и — немцы.

Это положение не только гнусно само по себе, но оно со временем может стать и опасно Да оно опасно уже и теперь. У России есть матерьяльные интересы, торговые, промышленные У нас есть неисчисляемые естественные богатства. Все это переходит более и более не в русские руки и оправдание себе находит в том, что уже вся Россия стала какою–то нерусскою.

Школа, самое управление России — все это находится под каким–то обаянием Запада, в частности и особенно — Германии и евреев. Хотя евреи — азиатская раса, однако они внешним образом ухватились за европейские шаблоны и именно стали пропагандистами их; опошлители и затем пропагандисты.

На Россию ежедневно валится громада не русских впечатлений, не русских мыслей, не русского сердца и часто внешним образом, захватив в свои руки печатные станки, эти впечатления и мысли решительно одолевают русскую душу.

* * *

СТРАННОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ

Нужно обратить внимание на то, что хотя и само собою разумеется, однако же многим совершенно не приходит на ум: что мир управляется со времени «Вознесения Христова» вовсе не Богом, а Христом. Как о чем вопрос, как если что решить потяжелее и задумчивее, посерьезнее и глубже, так спрашивается об одном: «Как же Он думал», и даже просто: «как Он сказал?» Отчего и самый мир называется «христианским», а самая наша цивилизация именуется не «Божией цивилизацией», что было бы очень возможно фило{стр. 340}логически и хорошо по смыслу, не — «Божиим миром человеков», что просто похоже на рай и как будто обещает рай, а — «христианскою цивилизациею». Она включает в себя королевства, империи, — включает много законодательств и юристов, удобно и неудобно толкующих законы, — для одних удобно и для других неудобно, и вообще очень много «не–Божьего». Хотя нельзя сказать и никто не говорит, чтобы в то же время это было «не по-христиански». Нельзя сказать «Божий юрист», но можно сказать — «христианский юрист». Гладков, 67–ми лет юрист, всю жизнь занимается переложением и истолкованием Евангелия, и я еще вчера читал его.

Также М. П. Соловьев всю жизнь рисовал сюжеты миньятюры «на евангельские темы», а он был юрист. Победоносцев — тоже юрист. Целая школа юристов занимается, — и воздвигла, — церковное право, церковные законы. И вообще, принято и установлено и так все согласились, что «юриспруденция и евангелие», «юриспруденция и христианство не совместимы».

Но — «Божий юрист»: как–то странно. Странно в словопроизношении и в понятии. Даже более: «Божий мир» может быть, а «Божией цивилизации» не может быть. «Цивилизация может быть только христианской». И в этомто все и дело. Невероятно, что если бы вся тянулась тавтология «Божий мир», — все тянулась, все тянулась, еще тянулась: то, может быть, она и дотянулась бы даже до нашего времени. Мужчины ходили бы без панталон, а женщины в одних рубашках. Т. е. цивилизация была бы нага и безбоязнена и ео ipso, этим одним, была бы не цивилизация, а один «Божий мир», «скотье царство». «И бе люди невинны и чисты якоже и скоти».

Но «пришел Христос», «вознесся», — и когда «вознесся», то началось это странное явление, которое мы и называем «цивилизациею». И одною из разительных особенностей которой является то, что «людей Божиих» вобще мало. «Юристов много», «панталон очень много», а людей «невинного скотьего образа» — странно мало.

И еще одним из последствий того, что «Божий мир» начал именоваться «христианским миром» — явилась гордость, уединение и противоположность другим. Например, Иов: неужели он не верил в Бога? Да он видел Бога, знал Его. И — Сатану и всех ангелов и аггелов. Однако с тех пор, как появились христиане, они начали «захватывать всю веру себе», «всю религию себе». «Мы», а «до нас— ничего». Это — постоянное чувство христиан. Еще Иова они «захватывают», допускают: однако по смешному основанию, что Книга Иова переплетается или берется за один корешок с Библиею, а через это и за один корешок — с самим Евангелием. На самом же деле Книга, в которой изложены несчастия и жалобы Иова, хотя она написана, правда, еврейскими буквами, но там рассказано вовсе не об еврейском человеке и не еврейское событие. И в Иегову или Адоная, «Бога Израилева», Иов не верил и его не знал. Но как еврей еще не знал христианства, они не были «христианами»: то и не затруднились нисколько счесть Иова как бы «своим человеком» и «веру его» признать «своею верою», хотя он Иеговы, —сознательно для самих евреев, — не знал. Я сказал, что для Иова мы делаем исключение, но {стр. 341} собственно — по исключению, сделанному евреями. Но уже Пасху мы не хотим есть в одно время с евреями, даже несмотря на то, что Христос ее ел в еврейском дому и вместе с евреями. Но зато, кроме Иова, мы о всех вообще других людях земли учим и чувствуем, что они «не знали истинного Бога», и почти в этом смысле, что «у них не было Бога», они «не имели Бога». Между тем это скорее мы с юристами и плиссированными юбками не знаем Бога, чем соседи Иова в южной Аравии, или чем моавитянка (т. е. тоже нисколько не поклонявшаяся Иегове) Руфь.

Таким образом, — странным образом начиная с «вознесения Христова» потерялся мир народный. Мир ласковый, скотий, Божий. «Цивилизованные люди» стали всех других считать «безбожниками», «дурными» и т. д. — и, оглянувшись, «безбожники», право, могли бы ответить:

— Это вы потому, что в панталонах и юбках. Но ей–же–ей, не в одних панталонах и юбках нравственность, добро и вера.

В самом деле:

Руфь.

Иов.

* * *

СТРАННЫЕ ВОПРОСЫ

От пороков Ипполита Курагина, смешного и жалкого лица в «Войне и мире», ничего особенного не произошло. И от бессмыслицы его — тоже ничего особенного. «Одним дураком больше — что за беда». Но от добродетели Толстого затрещала Россия. И от ума Толстого Россия тоже треснула.

Что за диковины. А диковины эти — реальны. «Вот — щупаем».

~

Пороки христианские часто бывают отвратительны. Но чего совершенно нельзя вынести — это добродетелей христианских. Вечного хныканья и вечной филантропии.

~

И замечательно: чем больше кормят голодных, тем голодных больше и больше. И чем больше основывается больниц, тем больных еще больше. Вот–вот: и христианство все обратится в один сплошной лазарет. С мелькающими сестрами милосердия, в довольно изящных костюмах; и — в Лазаря болящего, в которого обратится мир.

Замечательно, что чем мир христианский больше усиливается к добродетели, тем он становится гнилостнее и зараженнее. Таинственно, что «Христос так благ», но из благости Его растет одно зло. Ну, что лучше Нагорной проповеди? Но, поистине, блаженно ухо, которое ее не выслушало.

{стр. 342}

Но отчего? Отчего? Отчего «Единый безгрешный» прошел по миру: и мир странным образом зачах.

* * *

СТРАННЫЕ

МЫСЛИ

СТРАШНЫЕ

«Посредничество» есть не только не низменное дело, но гениальное из гениальных. Что такое «торговля», как не «посредничество» между производителем и покупателем, — и всемирная, всякая, и оптовая, и мелочная торговля. «Везет из страны в страну», «из Буэнос–Айреса» в «Испанию», «выменивая на слоновую кость у негров» ту «красную материю», лоскуток ее в полтинник, которая так нравится черному голому дикарю. И финикияне, которые задумали быть первыми «посредниками», — связали все страны, — связали все между собою народы, и были первыми (однако после уже Деметры) цивилизаторами земли (планеты).

За ними — евреи.

И принесли богатство всем народам, обогатившись первыми сами, конечно. И отлично. Это есть величайшая гармония между эгоизмом и братством, — без отрицания эгоизма и без отрицания братства, — прекрасная, благородная, тихая, — не то, что подлое нищенство, где нищий Лазарь, клянча на дороге, «лежит на плече ближнего своего». Всякое нищенство есть подлая эксплоатация и всякий нищий есть эксплоататор.

Теперь, что же сделал Христос? Ведь он был «Примиритель» — по идее. «Донде не придет Примиритель» (пророчество). Так и принимают, и принимали. Но это — мечта и обман. Однако — продолжим свою мысль. «Посредничество», и настоящее, есть, конечно, в то же время факторство. Конечно. О, слишком конечно. И Христос был или показался «фактором между небом и землею».

«Если бы»… о, грустное «если бы». Так это и вытекало из смысла финикианства и преемственно еврейства, что «приидет некогда фактор, который соединит небо и землю, соединит, примирит, обогатив землю — небом и небо еще прекрасною, тоже обогатив, землею–планетою». «И станут небо и земля житькак одно». На самом же деле со скопчеством, с Лазарем, он поссорил землю и небо и противоположил их. Противоположение «земного» и «небесного».

Именно, древний–то мир был гармониею неба и земли, откуда и происходила эта чудесная небесность античной жизни, как и Эдема евреев.

Сейчас же уже об Эдеме, опервом рае для человека, сказано: «И золото той земли хорошо». «Там оникс и камень бдолах». Как бы показано, с первых слов сотворения и в первых строках Священной Летописи человечества (Библии): «поторгуй ими», «обменибдолах на оникс иобогатись сам». (Как {стр. 343} и потом, в пророчествах, пророки вечно заботятся о верной мере зерна, о правильной уплате.) И вот, как бы принимая оборванную нить в руки, Апокалипсис (какая разница с Лазарем!!!) еще безмерно утолщает ее: уже не «золото той земли (рая) хорошо», а самые стены «Небесного Иерусалима» соделаны «из золота», и ворота — «из жемчуга». И это — в гармонии, смотрите, читайте. Если сказано о рождающей жене: «под ногами ее — луна, и вокруг ее — двенадцать звезд», и сама она «облечена в солнце», то продолжением и дальнейшим развитием служит:

«И вознес меня, — говорит Тайнозритель, — в дух на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога

Он имеет славу Божию. Светило его это подобно драгоценному камню, как бы камню яспису кристалловидному.

Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот.

С востока трое ворот, с севера трое ворот, с юга трое ворот, с запада трое ворот.

………………………………………

Стена его построена из ясписа, и город был чистое золото.

Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями. Основание первое — яспис, второе — сапфир, третье — Халкидон, четвертое — смарагд, пятое — сардоникс, шестое — сардолик, седьмое — хризолиф, восьмое — берилл, девятое — топаз…

Прямо как слышишь: «Поторгуй! поторгуй!.. Нет, слышишь мелодическое, призывное, от Сидона и Тира, от Александрии: «Торгуй иобогащайсяторгом; ты и сыны твои, и братья; и — обогащайте и прочие народы…»

«Десятое — хризокрас, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист…

А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин. Каждые ворота были из одной жемчужины, улицы города были чистое золото.

Храма же я не видел в нем; ибо Господь Бог Вседержитель — храм его.

И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильники его — Агнец.

Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою.

Ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет.

И принесут в него славу и честь народов.

И не войдет в него ничего нечистое, и никто преданный мерзости и лжи…»

Теперь–то, после этих испепеляющих слов о «Лазаре» — мы уже можем сказать — о «лжи Иисусовой».

{стр. 344}

«…а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни.

И показал мне [Ангел] чистую реку воды жизни, светлую как кристалл, исходящую от Престола Бога и Агнца Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз в год приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья его во исцеление народов.

И ничего уже не будет проклятого, но престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить ему.

И узреть лице Его, и имя Его будет на челах их

И будет царствовать во веки веков»

«Небесный» (Иерусалим),потому чтои «земной»… И чемгуще, чемкрепчеврос в землю, темкрепче и вышеврос, поднялся в небо… Единые,свинченныенебеса и земля…Неразрывные; а неразрывность–то и продиктована в обрезании, знаке и как бы «зарубке» на древе жизни: «Помни, израиль»; но… «помните ивсе народы, если хотите спастись»…

О, не худоба народов, — не счахлость, не зачахлость их нужна небу: а чтобы и самые и племена,всенароды ивсеплемена… расцвели в полный сок и жизнь… Как и сказано при заключении завета.

«И выведя ночью Авраама из шатра его, сказал Бог: «Потомство твое будет как звезды на небе, как песок на берегу моря…»

«И вот ктоэтомуповерил,крепко поверил, — тому уже не была соблазнительна убогая песнь о Лазаре, собирающем по дороге милостыню…

Как все падает одно в одно: скопчество и Лазарь; «камень бдолах» (рай), обрезание, «Небесный Иерусалим из золота».

Правое, левое…

И «они» — направо… Мы же, плачущие и скорбные, мы жев тайне завидующие, и друг другу, и богатым особенно, — и кажется с завидованием смотрящие и на цветущий сад, и на всякоекрепкоедерево, и на эти рассыпанные с неба звезды… О, до чего мы «левые»…

И все «левее и левее» кривит колесо… Вот упадет, упало, кончено.

«И свернулось небо как свиток», — говорит Апокалипсис. И попадали «святые наши», как груши с засохшего дерева. И не обрызнет их «вода жизни», — вода, от которой они же отказались, которую они же прокляли…

* * *

СЫН

МИР и есть Дите Божие, как свидетельствует об этом Апокалипсис, в словах, не допускающих сомнения в них.

Нельзя не обратить внимания на то, что для того, чтобы родиться сыну — необходимо и неизбежно, чтобы отец нечто не довершил; чтобы он что–то недоделал, и вообще не имел ПОЛНОТЫ в себе.

{стр. 345}

В сынах человеческих так это и происходит: сын, дочь — если они не окончательно безличны и странно <безличны> — всегда не походят на отца. Мысль о тавтологии с отцом, не отличимости от него, противоречит вообще закону космической и онтологической целесообразности. Повторение вообще как–то глупо и не нужно. Оно онтологически невозможно.

По сему кто сказал бы: «Я и отец одно», вызвал бы ответом недоумение: «К чему?» — «Зачем повторение?» Нет, явно, что сын мог бы прийти только чтобывспомнить отца, как несовершенного, лишенного полноты, и вообще недостаточного. Без онтологической недостаточности отца не может быть сына, хотя бы отец и был вечно рождающим и даже только в сути своей именно рождающим. Но он рождает мир и наконец имеет дар, силу и красоту рождения, без выражения ее на земле или в истории. Вернее, именно рождает мир, соучаствует всем тварям без исключения в родах их; составляет нерв и нить их родов. Но чтобы «появился сын» как имянность и лицо, то это могло бы быть только, чтобы сказать что–то новое земле и совершить на ней тоже новое. Без новизны нет сына. Сказатьиноеот отца и именноотличноеот отца — вот для чего мог бы прийти сын. Без противоречия отцу не может быть сына.

Так это и было: «Древние говорят…а (но) я говорю». На самом деле это говорили не древниелюди, нозаконих, шедший от отца. Возьмем же «око за око» и «подставь ланиту». «Око за око» есть основание онтологической справедливости и наказуемости. Без «око за око» бысть преступление и нет наказания. А «наказание» даже в упрек совести (и в ней сильнее, чем в физике) — оно есть. Оно доходит до муки, до самоубийства. Что легче физика, лоза, показывают между прочим странные слова Ап. Павла: «Бедный я человек, кто избавит меня от сеготела смерти». Это прямо слова Каина, и относятся они к вине отмены обрезания. Но вообще говоря, при отмене наказания и «ланите» людям было бы не только не легче, а страшнее, печальнее жить. Справедливость и наказание есть норма, уравновешение и «обыкновенное» жизни, то «обыкновенное», прочное и вечное, что именно характеризует «полноту» отца и его вечную справедливость. Попытка или скорее посягновение поправить «ланитою» справедливость и верное воздаяние привела только к сантиментальности и истерике, в сущности перебурлив и перепутав человеческие отношения, притом совершенно бессильно.

Никто не может отрицать той самой главной тайны «сыновства», что он уже, конечно, никогда не может быть «отцом». Так это выражено слишком очевидно в жизни и поведении «Сына Единородного». «Сын предвечный» — согласимсясо всем богословием— есть eo ipso «Предвечный скопец». Беззерность есть последствие беззёрного рождения. Безсеменное зачатие могло передать вид, форму человека, но беззёрного же. Вечный скопец; нет, больше, опаснее: предвечный скопец. Что же в смысле РОСТА, БУДУЩЕГО — содержит он? Он именно и специфически не содержит роста и будущего. Т. е. в смысле истории? Могила истории. Могила, котораяпуста. В которую не легла куколка. И в которой вообще нет самогообещания. Вспом{стр. 346}ним мотылька, куколку, гусеницу. Гроб, который пуст. «И пришла к гробу (которая–то из мироносиц), и увидела, что он — был ПУСТ». Это — именно ничего. Это — ноумен евангельской истории. Что же такое самая эта история? Пустота уже и при жизни, или — при кажущейся жизни: как не сказать. Отсюда— изнеможение. И что Христос «жил и умер» как «изнемогший». В сущности — Он вечно умирал. Но почему? но как? Безсеменное зачатие, нет «зерна». Предвечное скопчество. Кто вообще не может быть отцом, в ком сыновство дано не в феномен, а в ноумен — естественно может ли что-нибудь породить? И он ушел «не для рождения». Какие же «последствия»? Странно, «какие». Да — никаких. Бесплодность, пустота. «Христианской истории» — и не может быть: раз «история» — значит антихристово. «Нет истории» — вот это тогда «Христово». Ens historicum[89]—Анти–Христово; ens Христово и anti–historicum. Т. е. христианской истории не только нет: ее предвечно и быть не может: и уже по этому одному

— Бесшумно несутся миры, —

ее и не было. Все, что было когда–либо на почве Европы — все, все, все это было «анти–христово» в ноумене. Все же что было «христовым», было вкапыванием в Землю.

* * *

ТАИНСТВЕННЫЕ СООТНОШЕНИЯ

Берегу как «зеницу ока» прекрасную, даже прекраснейшую книгу Иллюстрова: «Русский народ в его пословицах». Прочел о сборнике «Русских сказок» Смирнова статью Крючкова в «Книжном угле». Там же впервуюголову названным прочел об Ончукове, собиравшем, должно быть, «Онежские былины». Ончукова я лично знал. Работал в «Нов. Времени». Молоденький, — и лет 6–8 назад, когда он мне подарил как компатриот, по газете, он не имел бороды и усов и выглядел совсем мальчиком. Задумался… и сказалась мне страшная вещь: «Э, народ болтун. Праздный, бездельный народ». Подпирает эту мою мысль наблюдение, сказанное мельком у нас за чайным столом Вас. Вас. Андреевым: он ездил с оркестром балалаечников в Англию, как бес умен и <…> песен и выписывает музыку из–за границы. Зато какие чудовищные станки. Фабрики. И вся стоит на каменном угле.

— Золотая земля. Бриллиантовый народ. У них и Бэкон и его «Instauratio magna», «De augmentis scientiarum» и «Novum Organon»[90]. «Да, это уж не «О понимании» Василия Васильевича». Я плакал.

И царство наше свалилось также, как не появилось философии.

— Лучина моя лучина.

— Лучина березовая.

{стр. 347}

И дымит, дымит она. Пока прядет пряха шерсть, чтобы связать чулки мужу. Вонючие. «Нет, Селиваном от Руси с Владимира Святого пахнет». Я плюнул.

Плевое царство. Плевая история. Я вспомнил книгу Чаадаева в великолепном издании Гершензона и в более скромном издании А И. Кошелева, которое купил еще студентом под Сухаревой (главный,прелестный«Книжный угол» в Москве, теперь верно уже секвестированный). Впрочем, это яКиреевского, Ив. Вас., купил, в издании славянофила же А. И. Кошелева. И смешал с Чаадаевым, так как Гершензон же издал и Киреевского в «Пути». Все — путаю, путаный философ и путаный писатель. Ну, так как же: Чаадаев, Киреевский. Явно, Чаадаев правс его отрицанием России, которая умеет только пускать сопли на ту дудку, которую держит во рту.

Вспомнил я великолепную музыку Вас. Вас. Андреева.

— Все русское — дым (Тургенев).

И я вспомнилфизиологическиотвратительную фигуру этого господина, как видел его единственный раз в зале Московского дворянского собрания (реквизирована?): это было в 1883 (или около того) году Тургенев «оправдывался» перед студентами, а студент Викторов, медик, с чудовищно большим венком, стоя задом к Тургеневу и напирая на него этим задом, говорил «к публике речь», миря его с этою публикою.

Все зрелище было до такой степени отвратительно, за студентов до того было стыдно, что если они не сумели выбрать никого «для сей торжественной минуты» лучше, чем этот неделикатный Викторов с его крикливой, пошлой, глупой речью…

— Кто его выбирал? Кто его выбирал? — спрашивал я мучительно вокруг.

Никто не знал. Без сомнения, он «назначил сам себя», как хвастун, как нахал, — и затем какой–нибудь кучке политиканов–медиков предложил «утвердить себя». У нас нет «Habeas corpus», «Magna charta» etc.[91], мы в истории только «бедные импровизаторы», как и эти нищие итальяшки («Египетские ночи»).

Физиологическиотвратительное Тургенева заключалось в том, чего совершенно не видно на портрете, как известно — скорее поразительной красоты, гармонии и изящества: его крупная голова сидит не только на более крупном, но — неизмеримо более крупном теле, которое точно все распухло как у покойника–утопленника. Тело его, фигура его до того огромна, точно это какая–то мебель, а не живой, настоящий человек; точно это «простран{стр. 348}ство человека», а не его обычная, нам привычная фигура. «Этот человек мне застит глаза», «этот человек мне застит солнце», — «позвольте, мсье Jean, мне за вами ничего не видно», должна была говаривать Виардо, особенно в приемные дни, когда она должна была рассматривать, видеть и следить за гостями.

И вот этот пухлый господин сделал столько же зла, сколько и тощий Чернышевский. Оба били в одну точку, разрушали Россию. Но в то время как «Что делать» Чернышевского пролетело молнией над Россиею, многих опалив и ничего, в сущности, не разрушив, «Отцы и дети» Тургенева перешли в какую–то чахотку русской семьи, разрушив последнюю связь, последнее милое на Руси. После того, как были прокляты пампушки у Гоголя и Гончарова («Обломов»), администрация у Щедрина («Господа Ташкентцы») и история («История одного города»), купцы у Островского, духовенство у Лескова («Мелочи архиерейской жизни») и наконец вот самая семья у Тургенева, русскому человеку не осталось ничего любить, кроме прибауток, песенок и сказочек. Этот самозабавляющийся прощелыга и произвел революцию? «Что же мнеделать, что же мненаконецделать». «Все —вдребезги!!!»

Отсюда и произошла революция.

* * *

ТАЙНА

Бессеменно–зачатый,

мог ЛИ

нужно ЛИ

и для какого бы ДЕЛА нужно было И САМОМУ Ему иметь В СЕБЕ, заключать В СЕБЕ,

НОСИТЬ семя. Нет, если уж что, то семя не может быть ПУСТО, ДЛЯ пустого, оно не может быть для «НЕТ». Семя для «нет»? Чудовищное «нет», подъемлющее волосы страхом кверху. Ужасы, ужасы; ноумены, ноумены. Знаете ли, что «ГНИЮТ НОУМЕНЫ» в подобной мысли. А ноумены ли гнилы? Поколебались бы ОСНОВАНИЯ ЗЕМЛИ…

Таким образом, «слова Его о скопчестве странны, страшны. Поистине, сказать можно всячески и о всяком. Положи себе ОБЪЕКТОМ и ГОВОРИ О НЕМ. О, нет, нет, нет. Не это страшно, не это странно. Но поистине, в целой космогонии, вот если даже и залететь за Сириус, и пролететь по всем пространствам уже вкруг Сириуса, и пролетать целую вечность, то мы не встретим ВТОРОЙ ТАКОЙ ЖЕ книги, как Четвероевангелие, как все ЧЕТЫРЕ, как бы по странам горизонта устроенные и всем странам горизонта трубящие весть, что

семени больше НЕ НУЖНО,

у семени нет больше никакого ДЕЛА,

и что в сущности и в тайне вещей семени больше и НЕТ,

{стр. 349}

что оно только ПОКАЗАЛОСЬ,

а на самом деле оно–то именно и есть ТЕНЬ, небытие.

Не странно и не страшно, — продолжаю я свою мысль, что скопчество взято ОБЪЕКТ’ом слова Его: но поистине страшно и во всей космогонии единственно, что есть такие четыре книги, целых четыре, САМАЯ ТКАНЬ СЛОВЕС КОТОРЫХ бессеменна совершенно, бессеменна полно, бессеменно и абсолютно. Какое бы–нибудь ВОСКЛИЦАНИЕ — и мы узнали: «ЕСТЬ семя». Кто бы–нибудь упал, свалился — и мы бы опять узнали: «а, тут — семя». Это — случай, «малое», «быть». «Слава Богу», «наше», «земное», «здешнее». Ничего — здешнего, ничего в сущности космогонического. И вот это–то и СТРАШНО, и СТРАННО. Что четвероевангелие есть совершенно А’КОСМИЧЕСКАЯ КНИГА, чудом залетевшая из какой–то МГЛЫ, ТЬМЫ. И что собственно поставлен вопрос: МИР ли есть тень… о, БОЖИЙ мир… Или есть, наоборот, тень ЕВАНГЕЛИЕ и тот таинственный ХРИСТОС, которого оно облегает…

«— Кто из вас не имеет греха — пусть первый бросит камень в нее». Нет, лучше, проникновеннее, проницательнее до сердца человеческого:

«Иисус же чертил что–то на песке. И когда опять спрашивали Его книжники и фарисеи: «сия женщина (замужняя жена) взята в прелюбодеянии: что скажешь сделать с нею?» — То вот он, «чертивши» — и «начертал золотое слово», которое поднявшись на фон христианского неба — образовало в нем лучший бриллиант и звезду.

О, какой бриллиант… о, какое милосердие…

………………………………………

………………………………………

………………………………………

И пришел юноша богатый ко Христу. И сказал:

«Господи: я исполнил ВЕСЬ ЗАКОН. Даю нищим… Милосерд… кроток… ЧТО МНЕ СДЕЛАТЬ ЕЩЕ?»

Иисус же, отвечав, сказал ему: «раздай ВСЕ ИМУЩЕСТВО бедным…» Иопечалился юноша. И отошел от Иисуса. Он же, посмотрев вслед ему, изрек:

«Истинно, истинно говорю вам: легче верблюду войти сквозь игольные уши, нежели БОГАТОМУ ВОЙТИ В ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ».

Ученые же стали комментировать: разумеет ли под «верблюдом»животноеверблюда, или —канат из верблюжьего волоса, грубый и толстый.

И не заметили: что Сострадающий к прелюбодеяниюзамужнейженщины и Непощадивший человеческого благосостояния, двумя всплесками серной кислоты выжег два глаза человеческого счастья.

Мирный покой домов, мирное счастье семьи человеческой, образовав на месте ее — клоаку, вонь и заразу так называемой «христианской семьи».

И — завидующие глазки «христианских соседей».

{стр. 350}

* * *

Так. образом, ко времени пришествия Христа, — по точному предсказанию Даниила, Иерусалим был наполнен вовсе не «мессианскими ожиданиями» (суждения наших богословов, истолкователей Священного Писания), а, напротив: полон был ужаса о предреченной гибели города от анти–Мессии. Ждали — анти–Мессию. И когда в Иоанне Крестителе появилась первая проповедь, что дерево не приносящее доброго плода, — порубается, и вот секира уже лежит у ног Иерусалима: то Иерусалимляне содрогнулись первым смертным содроганием: «Вот приходит наша гибель». И затем, когда также хныкая, — пришел он со словами: «Я пришел для погибших овец дома Израилева», то осталось только бежать от стен города, бежать как можно дальше, как можно поспешнее, вот сейчас, эту минуту, эту ночь. Не доделывая дел своих, не надеясь на «завтра». Всякое «завтра» уже исчезло для Иерусалима.

Все это до того очевидно, что «Владыке–Христу» надо было кинуть на поприще истории совершенно свежую волну народа, а лично себе набрать в Апостолов и учеников людей рыбного промысла, ничего не сведущих в Писании и никогда им не занимавшихся: дабы одних и других убедить и себя, что Он был «страдалец, погубленный злым народом», а не наоборот: что он пришел на народ, очищенный от греха страданием, — дабы во всей чистоте, поистине в белой одежде невинности — погребсти его под развалинами города Воображать, что «Иерусалим» должен был принять за «Мессию» разрушителя этого самого Иерусалима, и разрушителя самого племени священны — это до того «вселенски» — глупо и «кафолически» глупо — что только… «прекращением жертвы» и можно объяснить такие ошибки.

Дифирамбы, дифирамбы, дифирамбы…

Восстает из гроба Иуда. Пробуждается и Ветхий деньми Египет.

Все новое. Сгибнет Европа. И уже погибает. О, не надо ее. Не надо этого чудовищного безбожия. Священный лотос благоухает. Руфь моавитянка вновь собирает зерно на полях Вооза. И где–то кто–то срывает папирус между Иорданом и Нилом.

* * *

ТЕНИ

Стою за службою в церкви Красного Креста. Стою, слушаю, вижу. И мне кажется, что ничего этого —нет, как нет

А = НЕ–А,

т. е. по логике — нет, а следовательно — и исторически тоже нет этого. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ.

Прежде всего, нельзя не поразиться, что на монетах Константина Великого, коих сохранилось так много, что ими можно мостовую мостить, нет ни {стр. 351} одного, — так–таки решительно ни единого «христианского символа», как равно и на монетах с изображением Св. Елены. Везде (т. е. у Константина) — soli invicto, т. е. культ Митры. Наконец, есть монетыпогребальные, но и там — два изображения: одно — в грустной траурной тоге, но — совершенно языческое; другое: как он, подобно Илье Пророку, уносится в небо на колеснице. Везде, однако, изображения языческие: это — квадрига, четырехконная языческая колесница, уносящая в небо императора, который по сумме монетных изображений как будто и не становился никогда христианином.

Что же такое и о чем написано у Евсевия? Принятия христианства как будто никогда не было.

Затем, меня прямо томит эта мысль: что принятия христианства никогдаи не могло быть, что это религия, что называется, «не статочная».

Прежде всего, когда я шел еще в церковь послушать этот праздник, то мне представилась совершенно кощунственною самая мысль, будто Бог мог быть так безжалостен к человеку, чтобы оставить его вовсе без религии, вовсе — «не открыть Себя» целых 4000 лет, т. е. дольше, чем сколько тянется христианство? Возможно ли это, и мыслимо ли по жалости Бога к человеку, возможна ли такая бессмыслица? Но и затем Меня в самом деле смущает мысль: а как же физиология? Христианство — оно все «чистенькое», «книжка», и в нем ни испражнений, ни роженицы — нет. А «Отец» — Он Бог, т. е «тот Единый Бог, Который и есть», будем ли мы изображать Его в гиматие и со скипетром, и с орлом у ног, как греки, или как египтяне — в виде Озириса–Онуфрия, т. е. сидящего и одетого, но тоже «на престоле» (очевидно, этотто Озирис–Онуфрий, «уже без физиологии», и послужил источником и началом и Зевса–Этофора, и Юпитера у римлян, т. е. «сидящего и одетого»): но в основе–то, мы знаем, у египтян, как и у греков, с римлянами вслед их, Бог имеет изображение именно физиологическое, рождающее как Свое «первозданное». Бог — он ОТЕЦ, и это — ПРЕЖДЕ ВСЕГО! Что же мы видим у христиан? Бог у них именно — НЕ отец, и это — прежде всего. «Бог есть Дух», с этого начинаются все катехизисы. «В Боге — крови нет», «Бог — бескровен», вернее — Он «обескровлен», и именно у христиан, у христиан у первых. Не понимаю: или я сплю и вижу все во сне, или христиане все спят и все видели только во сне и увидели какого–то странного Бога — бескровного. Откуда же кровь, первое начало мира, из которого все и рождается. Ибо уже из крови — семя, или точнее — семя есть энтелехия крови: кровьесть, потому чтобудет семя, кровь создана, чтобы потомпородиться семени. Явно, что Бог не только кровен, но и слишком кровен, полно–кровен. Бог именно — Семя, как и изобразили первые египтяне, «cum phallo in statu erectionis», как их открытый Озирис. Да иначе и быть не может, потому что откуда же иначе взялась жизнь? Что же христиане нам проповедуют о «БОГЕ ДУХЕ СВЯТОМ»: он — не только не «Святой», а это есть простомнимость, т. е. его просто — нет. Христианство есть именно «мнимо», а не «религия». И это в конце концов не только космологически, но и нравственно: в {стр. 352} самом деле, что за «отец», который гнушается своей «рождающей дочери»? Это — не Отец, а чужой, посторонний, проходящий мимо человек. Очевидно, в безфизиологического Иисуса христиане поверили как «в проходившего мимо человека» вследствие какой–то красоты слов. Христос совершенно чужд миру и идет мимо его, идет именно «в погибель», как и речет Апокалипсис: так как это «Дух», т. е. одни «разговоры». Акосмический, афизиологический Христос миру просто не нужен, и если бы он «пришел», то «не знаю, зачем приходил». Христианство именно — марево, мираж. И его — не может быть. Это

не–А,

которое вздумало быть

А.

Не только не «Альфа» и «Омега», но даже никакая из промежуточных маленьких букв.

Что же такое совершилось и что такое христианство? И вот эта обедня, которую я слушаю. Я слушаю ее и берусь за руки, пробуждая себя, думая: «Не сплю ли я?» Но — нет, не сплю. Значит, «все спят люди и ничего не видят». Кажется, христианство приснилось и только приснилось человечеству: как и речет Апокалипсис.

Хорош «Отец», который не хочет видеть рождающей дочери Это именно монастырь, и Христос основал монастырь. Вотдля нихон и пришел, «сын погибельный». Тогда понятно, что он акосмичен, что Он есть «Дух». И вообще христианство объяснимо. Конец, точка, смерть. Тогда — Димитрий Сергеевич. Тогда зачем же говорить о Христе, когда можно говорить о Димитрии Сергеевиче и Зинаиде Николаевне, — людях ясных и наших дней литераторах. Это — очевидно и уже никого не может смутить. «Проходите, люди добрые; нам вас не нужно, и вас просто нет».

Дву–заветие возвращается кедино–заветию и, как говорит опять Апокалипсис, возвращается к «песне Раба Божия Моисея», которую поют Апокалиптические человеки. Дело–то в том, что право именно язычество, и ноумен всего его — мозаизм: все возвращается к едино–Божию, после которого неведомо что настало. И вот царство, наисильнее всего поверившее в то, «неведомо что настало»:

Оно первое, именно первое, и разрушилось. Но оно есть начало падения вообще всей европейской цивилизации. О которой можно поистине сказать, что она «как бы была», а на самом деле «не была». Тенность. Тень. И не более. Посмотрите на монеты. Какая роскошь — там; скудость воображения — здесь. И Аннибалы, и Рим. Гомер и Фемистокл. А Людовики, как и Алек{стр. 353}сандры и Николаи, — пробежали, как мыши. Только еще Дарвин да Спенсер, да телефоны с телеграфами. «Проходит лик мира сего» (Достоевский) Проходит и уже воистину «прошел». «Будет все новое» (Апокалипсис). Вот — оно и настало. Пришли солдатушки–ребятушки. И начался опять trivium и quadrivium[92]. Расколотили царство и начали опять эпоху средних веков. «Все — новое и сначала».

~

Бунт Апокалипсиса с этого и начинается. Он начинается с афизиологизма христианства. Бросает этот афизиологизм в Преисподнюю, говоря, что «и история пойдет вслед за этим», что если где нет физиологии, — то какая же будет и история? И вот смотрите, престол Божий:

«И вот — Престол на небе, и на Престоле был сидящий, и сей сидящий был видом похож на камень яспис и сардис, и радуга вокруг Престола, видом подобная смарагду.. И от Престола исходили молнии и громы[93]и гласы и семь светильников огненных горели перед Престолом И посреди Престола и вокруг Престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади: и первое животное было подобно льву, и второе животное подобно быку, и третье животное имело лицо как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей, и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая «свят, свят, свят Господь Вседержитель, Который был, есть и грядет» И когда животные воздают славу и честь и благодарение сидящему на Престоле и поклоняются Живущему во веки веков, и полагают венцы свои перед Престолом, говоря. «Достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу, ибо Ты сотворил все, и все по Твоей воле существует и сотворено» (глава 4).

А кончается все родами женщины:

«И явилось на небе великое знамение — жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения И другое знамение явилось на небе: вот — дракон.. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Он стал перед женою, имеющею родить, — дабы, когда она родит, пожрать ее младенца».

Здесь все связано, все понятно. Мир — подставка для человека. А человек — для вечной жизни, вечного бытия.

Новый Иерусалим… Как все понятно. Как все гороскопично. Поистине, Апокалипсис — гороскоп человечества. Опять — тривиум и квадривиум. И милые монеты античности.

{стр. 354}

* * *

«ТЫ ЕСИ БОГ, ТВОРЯЙ ЧУДЕСА»

— у нас это собственно поется реторически и по подражанию древнееврейским псалмам, «для пущего украшения литургии», но не зная, что и к чему относится.

Между тем «творяй чудеса» относится к беременному животу женщины, который есть первое и ясное ЧУДО в зачатии своем, в беременности, плодоношении, кормлении. Сознавший это человек, конечно, кричит и далее: «творяй, творяй И ДАЛЕЕ». «Продолжай творить МНЕ». И вот в пустыне, с евреями: «Бог шел впереди народа, в виде столба огненного ночью, чтобы освещать путь народу; и в виде облака — днем, чтобы защищать от зноя». Как все — «творяй чудеса». Потом — манна; потом — «перепелы прилетели». Но все это — совершенно естественно, и человек может хотеть и хочет ЧУДА ОТ БОГА

«По чуду» я «узнаю Бога». Это — всеобщий признак, по которому мы узнаем «не машину», а «[живого] Бога». Ибо Он — смотрит, ибо Он — видит. Это — разница. Машина не видит, и сотворяет собственно фокусы, а не чудеса («благо МНЕ и МОЕМУ»).

И вот — я требую и ожидаю. Я вовсе не покорен Богу, а требую, потому что люблю Его. Тут любовь — там требование. «Ты — мамка мне». Если «отец», то и «мамка».

Ну, где же Христос? Он и не в «мамку» и не в «папку». Он именно всех учит. Да что мне «наука», если в брюхе хлеба нет.

* * *

ФИЛОЛОГИЯ или онтология?

Нельзя не удивиться, что, когда мы высказываемся о движении светил небесных, мы всегда неизменно говоримо движении их «вперед», хотя ведь есть такое же точно сказать о движении «назад»…? Ибо где же тут «вперед» и где же тут «назад», когда вообще в нескончаемостях пространственных нет ни «вперед», ни «назад», ни «вправо», ни «влево», ни «вниз», ни «вверх»? Итак, правильно и уравновешенно было бы говорить хотя о 1/2 светил небесных, что они двигаются «назад». Но — никогда не говорим. Почему?

Тут является сомнение: одна ли это филологическая односторонность или есть нечто и от мира? Почему это, летя по эллипсу вкруг солнца, земля будто бы летитвсе вперед и нисколько ни назад? Разгадка, — онтологическая или внутри нас —душевная, — по–видимому, заключается в видении Иезекииля, где, говоря о странных и страшных колесах, пророк тоже высказывает, что они «шливсе вперед», «на лице свое не оборачиваясь». Видение это, {стр. 355} конечно, выражающее космогонические движения, говорит нам о том, что суть всего движущегося заключается в вечном «вперед», в каком–тоонтологическом, а не пространственном «вперед»; и что есть какой–то будто «грех», если бы какая–нибудь вещь «оглянуласьназад себя», посмотрела «под ноги себе» и вообще узнала нечто «обратное» (жена Лота, обернувшаясяназади тотчас обратившаясяв соляной столб).

Вообще, это из загадок,почемуикаквозникло «лицовещей»? И еще: почему возникласпинаи всяческоеспинное расположение вещей?

По–видимому, в спинеменьше зрения. Спина — тупее, неощущаемее. Спина — она глухая. «Вперед» планета летит, потому что «нужны глаза», чтобы «знать, куда летишь», «выбрать, определитьпуть». И хотя, конечно, «у планетынет же глаз», но как–то, с другой стороны, все–таки планета и не совершенно лишена зрения. Ну, «нет глаз», но ресницы–то уже наметились?

Фу, чудовищная мысль. Что же, это — воздух? Лучеиспускание, которое есть и у планеты? Или — магнитные ее токи?

Глубокое, глубокое: «невемы».

* * *

<…> филологов. Они говорили: «Элогим» множественное число, но о предмете одном: как «небеса» говорится об одном «небе»: но ведь тогда как же сказуемое? «Небеса светятся», а не «небеса светится», «небеса нас видят», а не «небеса нас видит». Вот чего они не приняли во внимание; но «чета сотворила», оно — и одно, и не одно. Вот это–то и уловлено в еврейском таинственном выражении Тени «грозная и розовая», — потом переливающиеся то грозой негодования, то нежностью утешения к еврейскому народу, всегда в двух тонах, мужском и женском, никогда — в одном. Поразительно, что и ведет через пустыню евреев «облако днем», «столб ночью», опять удвоение, две «тени», ни одного даже очертания: хотя огненное облако так же могло светить, как и столб. И Авраам, когда изготовил жертвы, — то ведь «напал на него ужас и мрак великий… когда же наступила тьма — дым как бы из печи и пламя огня (два образа) прошло между рассеченными животными. В этот день Господь заключил завет с Авраамом (гл. XV «Бытия»). И т. д.

Теперь тема лермонтовского стихотворения уже чрезвычайно приблизилась к нам. Почти понятна, почти прозрачна. Он — атавист, со дна души которого поднялись чрезвычайно древние «сны». Но можно сказать и более: со дна души которого поднялась чрезвычайно древняя истина. Ее увидел и Соловьев: «Розовая тень! розовая тень!» Лермонтов увидел грозный палец. Смутился. И испугался, и умилился. А Страхов, качая седой головой, мог бы сказать им:

— Тут есть какая–то истина. Generatio aequivoca[94]— отвергнуто. Цольнер высказался, что единственная возможность объяснить органическую {стр. 356} жизнь на земле заключается в предположении, что когда–нибудь первая живая клеточка упала на землю с метеором, т. е. уже упала из живого же другого мира.

— Не бейте таранами в стены. Храм Озириса нельзя разрушить: ибо если он упадет, то вселенная не устоит, говорили египетские жрецы римским воинам.

Стены дрожали. Пали. Забыты. Но около них росли пальмы. В каждом их листе был озирис (с маленькой буквы), а в пальме, в роще, в звезде, в римляне–воине и египтянине–жреце был Озирис (с большой буквы). «Этого нельзя разрушить: если это разрушить — вселенная упадет». Наш атавист–поэт вдруг запел об Озирисе.

* * *

ХИЛЬПЕРИКС

Собственно в момент как было узнано, что все эти социалисты продавали Россию Германии, — все эти Веры Фигнер, Екатерины Брешковские, Пешехоновы и Струве (ввоз «марксизма») должны былииз честиповеситься. А если они не честны, как оказалось, то их должно было удавить рукою палача.

Но «мертвые сраму не имут». И что произошло бы в благородных европейских странах, — в благородной Англии, рыцарственной Испании, великой Италии, честной Германии, тому зачем же делаться в России, где одни «мертвые души» с их подло истинных живописаний…

А если прибавить еще и Щедрина, то удвоенно: зачем же вешаться.

«Вот и Дим. Серг. говорит, что не надо вешаться».

А не повеситься ли славянофилам? Вот, в самом деле, кому пришел черед повеситься.

«О, родина»…

Проклятая родина. Вы, терпеливые, вы, трудолюбивые, берите же ее, немцы и евреи.

Меровинги и Каролинги. Был какой–то последний Меровинг Хильперикс. «Он, как и все его божественные предки, не стриг волос и ездил в колеснице, запряженной белыми мулами. И мулы эти тоже были священными. И ореол священный окружал прекрасный древний замок, в котором обитал этот последний король, священный отпрыск священной линии родов. Но он уже ничего не делал, а только ездил на мулах. И по–детски улыбался, когда подданные снимали перед ним шляпу Между тем время было трудное. На Францию шли гунны. Карл Мартел («молот») разбил их на Каталаунских полях, близ Шалона на Марне. Он был майордомом, т. е. «управляющим имениями» этого самого Хильперикса. Тогда сын его, Пипин Короткий, предложил вопрос римскому папе, который как первосвященник Европы — имел авторитет для всей Европы. Он спросил его: «Кто естьподлиннокороль: тот ли, что сидит на тро{стр. 357}не, или — ктоправитсудьбами отечества, защищает его, любитземлю свою». Папа ответил, что, конечно,последний и есть король. Тогда Пипин обрил волосы последнему Меровингу и заключил его в монастырь. Так началась династия Каролингов.

Все это рассказано у нашего Иловайского. Только «хильперики» — то — все мы. Все вообще русские, племя слабое, ничтожное. Племя глупое и варварское. «Земля наша велика и обильна», но чумичка, обетовавшая на ней, не умела ни пахать земли, ни разводить садов, ни ухаживать за скотом. Она, видите ли, все «молилась» и под предлогом молитвы ничего не делала. Любили же тучную землю одни колонисты, пришельцы, — евреи, немцы, латыши, татары. Эти — любили, уважали. Потому что эти тучно удобряли ее, а она давала им «сам–сто», когда у русских давала «сам–полтора». И вот, пришел черед предложить ужасный вопрос, но не Папе, а Судьбе: «Кто истинное дитя отечества, тот ли, кто вечно жил на ней — только гадил свою землю, гадил и ругал, гадил ипроклинал…»

Стихи изПечерина.

Из Некрасова:

или: кто подвязывал тихо ягодку–малинку к ягодке–малинке, собирал грибы благочестивые, копил сметанку милую, творог делал, доил коровку, холил лошадку. Это — евреи, немцы, латыши. Это Гершензон, родоначальник «Вех», это трудолюбивый Венгеров. А не Пешехонов, не Мякотин и вся эта гиблая сволочь. Не дурак Милюков и не подлец Родзянко. Не купчишки лиг омерзительных. Вообще это не гг. Александровы и господа Ивановы. Так вот мое слово им, слово последнее, слово проклинающее: убирайтесь же вы к черту с русской земли, Ивановы и Александровы, и отдайте ее Генрихам и Соломонам. Ибо они одни были честные в русской земле.Эй, берите землю, немцы, — и гоните русскую сволочь.

* * *

ХРИСТИАНАМК вопросу о силе своей

Да что такое бессеменное, да почему бессеменное? Если вы хотите ЭТИМ сказать, что «ОСУЖДЕНО семя человеческое», то я вам скажу, что все «кресты» разлетятся к черту, и все Голгофы полетят к черту же, а уж оно и не пошатнется, и не погаснет, и не потухнет.

И, значит, — у вас НЕПРАВДА.

{стр. 358}

В СИЛЕ своей. И значит — у вас БЕСсилье. В глубине и мысли своей: — значит, у вас пустота и безмыслие.

О, Онуфрий… о, Озирис. Онуфрий, приди и защити нас.

О, ЗЕРНО! О, вечное ЗЕРНО!!

Приди и расколоти эти вечные голгофы.

Пади на Голгофу. И раздави Голгофу.

Ведь ты же можешь.

Ведь ты же слепо.

Без тебя ни хлебушка, ни совокупления.

Озирис — и лесок и суд их.

* * *

ХРИСТИАНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Что же, что же такое, явно — особенное, явно — выделенное, и вместе — обширное и как бы «заволакивающее все небо» какой–то цивилизации, какого–то веяния и нового духа, о чем или о ком было сказаноэтоеще нигде не встречающееся и даже нигде еще не повторенное слово, единственное, исключительное, ударное?

«Ибо ты не холоден и не горяч. О, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты не холоден и не горяч, а только тепел — то изблюю тебя из уст моих» («Апокалипсис», глава <3>; о <Лаодикийской> церкви).

Никогда не было известно, кчему, собственно, это относилось; главным образом — ккому. Глагол прожег сердца людей, но был не ясен комментарий. Между тем совершенно явно, что это–то и есть та гордость христиан, тот особый вымпел и флаг, под которым они покорили весь мир, завоевали весь мир. Это–то и есть так называемая вновь объявленная Христом «любовь христианская», всех милующая, ни на кого не сердящаяся, равномерная во все стороны и ко всем лицам. «Любовь к ближнему своему». — «Все люди братья», без выделений, без обособлений. «Нет греха», но в сущности нет и правды, и все смешалось в тепленькую кашицу.

И вдруг — стрела. Нет, это молния, которая пронзила и убила сердце христиан. «Да вы только — тепленькие». «И что из этакой любви?» Нет,польза, применение— здесь последнее качество. Первое — художество. Просто — гадко. Гадкое тело, гадкое сердце, гадкая душонка или душа. И вот — как понятны «огни» Апокалипсиса, «горящие уголья» жертвенника; и вообще — этотгорящий, пылающий мир? Ведь он «пылающий», читатель? Ну,почемубы. Почему не лежать ему холодно или равнодушно, — так, тепленьким.

Но, значит, «существо–то Божие» — именно пламя. И еще — со «взлизом», лижущим языком пламени. И не нужно, не нужно, не нужно миру этих {стр. 359} «лепт вдовицы» и этого «поворачивающегося с боку на бок» Лазаря, которыми хотел Христос заворожить людей и отвлечь от поклонения Отцу, который есть весь роскошь, блеск и сверкание.

«И золото той земли — хорошо» (о рае).

Золото. Уголь. Солнце. А «не нищенская сума христиан».

Берегись, человек. О, берегись этих «вдовиц» и лепт. «Богатый юноша» — зову тебя: и богатый, еще больше богатый — и тогда Отец Небесный прижмет тебя к груди.

Nike! Nike! Victoria!! Побеждай, побеждай. Вакх и опьянение, а не какое–то «общество трезвости». Вон!!!

* * *

ХРИСТИАНСТВО

Почему падает европейская цивилизация?

Она не имеет контрфорсов.

Противо–налеганий, противо–упоров. И противо–упоров лишил ее Христос. От этого она падает от Христа. Тихое веяние любви все уложило в длинные нежные волокна. И тихость–то без бури и была причиною, что все загнило. И от «тихости», когда она выражает.

Могилу и тлен и небытие, заревел «в конце времен» Апокалипсис. Сословия… одни озабочиваемы, другие о них заботятся…

— Вы можете торговать, но не должны заботиться быть богатыми.

— Войны могут существовать: но позорно быть победителями. «Ника» и «Виктория» умерли перед Христом.

— И охота может быть, но без убитого Зайца.

В сущности — все выстрелы холостые, эта цивилизация холостых выстрелов умирает за бессмыслицей. Бабочка–античный мир положила яичко и умерла.

Это «мирное яичко» и было Европою.

Теперь выходит гусеница: и рев Апокалипсиса — перед прогрызением гусеницы скорлупы яичка.

Нельзя было — в намерениях сохранить жизнь, — проповедать принципа столь истинного, столь всеобщего, столь безусловного, как любовь: «любовь — это жизнь будущего века» — и тайна ее. И открыв «тайну будущего века» раньше времени — Христос тем самым подсек корень условий земного бытия.

Христианство истает от Христа, как воск от солнца. Она пытается и не может жить при столь высокой температуре. Я — умираю: «как я могу всех любить, когда я должна стольких ненавидеть, как я могу всем простить, когда в мире столько вины».

{стр. 360}

* * *

Христианство есть абсолютная бесполость и, след., абсолютный атеизм.

Только как такового — евреи, которым дан был абсолютный пол и абсолют же религии — и поступили с ним как поступили. Потому что иначе они бы должны переходить во что–то «не евреев». А в «не–евреев» им было строжайше переходить: Авраамом, Исааком, Иаковом, Моисеем ивсемипророками. Не невозможно или не бессмысленно сказать, что евреи были созданы еще раньше мира; ноуменально созданы, а не феноменально. И трагедия пришествия Христа заключалась в попытке переступить этот абсолют мира. Но не удалось. Евреи сохранили «свое». При этом они не моглииначепоступить со Христом. Он их не одолел, а только на 2000 летпринизил. Апокалипсис («поют вновь песнь Раба Божия Моисея») говорит о торжестве евреев или, вернее, еврейского принципа: и вот мы видим — Европа проваливается, а Апокалипсис и евреи — торжествуют. Отсюда — брюхо рождающей женщины, которая ни в каком уже случае не есть Евангельское зрелище. А противоевангельское — конечно, есть.

Апокалипсис предсказан собственно уже книгою Бытия, где говорится, что «зло попытается одолеть семя жены», но не одолеет. И она поразит его в главу. «Терновый венец» и есть поражение в главу.

Мы своих же книг не узнали.

* * *

ХРИСТИАНСТВО КАК МИРОВАЯ ОСЕНЬ

Нельзя не обратить внимания на то, что все «спасение рода человеческого» совершилось в каких–то достаточно осенних красках, осенних тонах, в какой–то таинственно осенней температуре. И нельзя не связывать этого с ноуменом всего христианства —бессеменным зачатием, как тайну всей Библии — с слишком «семенным» «сотворением мира». Немного увеличив дело, смотря на него «в лупу», мы бы сказали, что Христос «спасал» человечество «чудесами не–хотя», и своими притчами (что за манера суждения, высказывания) как бы в «пол–оборота», не становясь «прямо к лицу человека», не гремя на него с Синая, и не «рыкая» с неба — яко лев. Ни Синая, ни Апокалипсиса — этихтоновмы нигде в Евангелии не услышим. Небо рвется в Апок., Синай дрожит под Иеговою: а Христос все «тихо ходит», и кажется, ничто, ни сама Смерть — не заставит его побежать, вообще не заставит его уторопиться. Ни туда, ни сюда. Еще более возьмем лупу, еще увеличим объект зрения, и мы увидим, что все «спасение рода человеческого» проходит в каких–то странных кисло–сладких тонах: как будто Христу «хочется спасти человечество», но и с другой стороны — «не очень хочется». Именно — «в пол–оборота» спасает. Не прямо. Не к лицу. Отсюда «притчи» {стр. 361} этот странный тон и образ чего–то нерешительного, безвольного, «не хотя». Очень все благоразумно, но уж очень все спокойно. «Вышел сеятель сеять», и вот мы ощущаем, что будет «дальше». Где здесь: «не убий», «не укради», «не прелюбы сотвори», «не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна». Все — в пол–оборота. Все как бы с интонацией, уж если брать насмешку: «не любо — не слушай…» И все это как–то, как–то очень мало божественно. Все действительно говорит о человеке, или о полу–daimone, но не о Боге. «Жгущего, испепеляющего» — ничего в Евангелии. Тихий свет луны. И нет попаляющего огня солнца.

* * *

ХРИСТОС

В тайне > лежит тайна мира.

А Христос основал ее на тайне <.

~

О, о, о.. Вот, вот, вот Стонайте, народы, стонайте…

~

О, скопчество, безумие скопчества. Деминуентность. Когда весь мир хочет, орет maximiantno’сти…

~

О, черные ужасы.

Черные ужасы христианства.

Погаснут. Погаснут, не светит — горит, мгла.

«Господи: но какой же ты тогда «друг человечества». Ты — и не друг. Ты — мгла. Ты — ноумен зла ночи.

* * *

ХРИСТОС И ГЕРМЕС

Христос запретил промышленность и торговлю. Он запретил ее не только изгнанием «торгующих из Храма БИЧЕМ», т. е. оттолкнул это в оттенках негодования и презрения, но, не оставляя никакого сомнения и овнехрамовых отношениях, об обыкновенном базаре, о лавочке, сотворил ответ «богатомуюноше», покрыв самый принцип богатства таким уничижением, после которого поистине не «заторгуешь»: «Истинно, истинно говорю вам», — обратился он к народу, к весьма торговому израилю, — «что легче верблюду пройти в игольные уши, нежели богатому войти в Царство Небесное». Пос{стр. 362}ле чего комментаторы закомментировали, следует ли под «верблюдом» разуметь животное пустыни или «канат, сделанный из верблюжьей шерсти». Канат толстый и грубый. И оставивмысльСпасителя или так называемого «Спасителя» вне критики и освещения. «Кто же сомневается в мысли Спасителя», «если Он спас насот греха».

Между тем Иов, до несчастия, был богат, и Бог сказал о нем облетевшим Вселенную ангелам, которые прилетели к Престолу его в вечерний час молитвы всех смертных:

«Заметили ли вы», т. е. с особою силою замечания, «раба Моего Иова. онбогобоязнен, благочестив», и вот заэто–то, конечно, Бог и наградил его богатством, стадами, множеством всего…

Как Авраам был тоже очень богат и избран «в завет с Богом». Он — единственный, он исключительно.

Рассказ в Библии о «Товии, сыне Товита», один из потрясающих красотою, трогательностью, нежностью. И нисколько этому не мешает и не расхолаживает, что он начинается с того, что отец посылает сына «взыскать в Экбатану Персидскую долг и должника».

Так в тихих веяниях утра, без уторопленности, без бури, утверждался столп бытия человеческого.

Если я дал тебе жизнь, то дам и украшение ее — богатство. Чтобы дитя Мое множилось, плодилось. Ходило в больших стадах с золотым руном»; «ты же только молись и будь праведен».

Так произошел молочный скот около человека и святая лавочка.

Поразительно, удивительно: «торговое сословие» до сих пор, до нашего даже времени,продолжает храниться наиболее устойчиво, наиболее складно, наиболее ладно. «Семьи торговые» наиболее благообразны среди картины крушения прочих наших состояний и сословий: «Папочка! папочка!» — выкрикнула дочь лет 17–ти, — и едва она взглянула в гроб длиннобородого купца, как не в силах будучи удержать крика, — повторяла его на всю церковь. Это было лет семь назад, в Петербурге, во Владимирской церкви (угол Загородного проспекта). Я был поражен. Такого зрелища скорби, именно вотэтогопо остроте и размерам, как–то я не встречал на Руси. Крики неслись долго, панихида была долга, я вышел — и все мне «в спину» неслись одни: «Папочка, дорогой мой папочка». Было, очевидно, что–то нежное, глубокое, долгое, многолетнее. Был тот «мир и лад», слаще которого нет в гнезде–семье.

И вот вопрос, удивительный, — и которого никогда никому не приходило на ум: «в сети товарообмена», в бездне «торговых сделок», которые мелькаютежедневно, есть, по всему вероятию, и даже несомненно «что–то», заметное толькоглазу самого купца, самого лавочника, —ему единому в тихих думах открывающееся, по которому он в общем итоге и окончательно ибогатеет. Это не будет «купецложный банкрот», «купец–выжига», «купец–немилосердный»:непременно и непременно это будет купец, «с покупателями обходительный», вежливый, приветливый, торгую{стр. 363}щий без лютости, без жадности, но — сообразительный. «Купец в аккурате», плательщик долга по оказанному кредитув срок, и вообще все, что «подобает купцу», но — именнокак купцу, без убавки и в полном расчете. Видал я и «неплательщиков», «ложных банкротов». Эти бывают окаянно злы. Но разве «в общем–то» торговое сословие живет ладно, складно, то «что–то у нихесть», замечаемое только «глазом купца», — к «золотому руну», к «богатству Иова», к «обильным стадам Авраама». И он строит церкви, золотит купола. «Купец — всегда ктитор церкви»: — идет, в длинном кафтане и «в медали» на красной ленте, собирать «с блюдом» на «украшения Храма Божия».

Красивый быт. Прекрасная жизнь. Кто же этомупомогает? Христос так проклял это. И купцу никак не приходит на ум, что за плечами у себя он носит «проклятие христианское». Об этом знают богословы: но «проповедники христианские», кажется, не распространяются об этом богословии с «амвонов» и «по тетрадочке».

Гермес (Меркурий) не был многозначущим в составе Олимпийцев (капитолийцев), и в Библии, у торгового израиля, это было решительнее, прямее: «будьбогат». Эстеты же эллины и немного тупоголовые римляне этого не понимали. Они не понимали именно «руна», именно — «золота»: тогда как «Апокалипсис и Райпервыхиневинныхчеловеков залит им. Он залит по чрезвычайно ясному мотиву, что бездеятельного, энергичного «товарооборота», без «упора в точку», земля «не процветет» в сад (Рай), а останется довольно вяленькой. Евреи единственно и гениально это поняли, выразили, соделали. Они прикинули «наруно, на «богатство», сказав смело, открыто, добросовестно — «чеммыбогаче, тем богаче имир». «И осеменитвоем благословятсявсе народы». Здесь — все в гармонии,планетацелая. Смотрите:серебрянаялуна,золотыезвезды.

Христос побежден. Как он и везде побежден, когда «дело» доходит до «угла», а не до фразеологии его притчей. Из–под «хитона» его смиренного выбивается прекрасная нагота Гермеса, а лучше, правильнее — «длинные одеяния» Ветхого Деньми. Он только сжал человека: принудив его и в лавочке лгать, как он лжет в семье, в браке, в дому. «Аще кто любит отца и мать и детей своих и домы свои паче Меня — несть Меня достоин». «Аще кто не возненавидитсамую жизнь своюради Меня — несть Меня достоин». Столько «не–любви» «ради Христа». Но я кончу — о лавочке.

Вот он идет, Любим Торцов, пьяненький. Живет на подаяние брата, в дому брата, и —его же ругает. Так преобразуется «Лазарь» притчи в хулигана действительности: как его «брат» стал богат, как он мог «расторговаться»: ведь богатство — такнизменно…

Богатство прежде всегоблагочестиво, это —правдаземли и о земле: а что оно «правда» — взгляни на небо: оно все —золотое. И алые зори, утренняя и вечерняя — обещания, обещания.

{стр. 364}

* * *

ХРИСТОС И ЛЮДИ

Христос своротил всем людям «рыло на́-сторону» и в том заключается Его «спасение».

Есть правда исключения в «венчиках», — святые; «угодники Божии». Но именно оттого, что в «венчиках» — мы узнаем, откуда они черпнули силу и вдохновение. «Венчик» — солнечный ореол. Почва, благословенное рождение. Труд родителей, благородная генерация. Помимо же этого Собакевичи, Плюшкины — «повытчики–кувшинноерыло». Неужели, неужели фриз Парфенона и письменная «Илиада», т. е. и скульптура и слово, не говорят одинаково, что «доP. X.» лицо стояло прямо, а «послеP. X.» души, лица, фигуры полезли «на́-сторону».

(поспоривши с Фл. об «Апокал.»)

* * *

ХРИСТОС И МИР

Христос нарушил СТАТИКУ мира. И тем разрушил мир. Мир — рухнул. Не стало в нем — кости. «Чем же держаться?» Твердого — нет. Отпора — нет. Упора — нет.

Все мягкие части. Сердце, легкие, нервы, мускулы. «Везде сердце бьется», «множество сердец», «множественность сердца». «Весь организм дышит», точно «весь организм — одно обширное легкое». «Нерв — везде». Мускулы — вялые. «Кость — вовсе недопустима». «В кости нетблагодати», от нее «жестко и не хорошо». Тихое веяние любви все побеждает; любви, кротости и прощения. Все — затуберкулезивается.

Бациллы — это «нет мягче ничего». Все — створаживается, сваливается, мякнет, свереет. Это — не «розовая любовь» Достоевского и Толстого (упрек им К. Леонтьева), а просто деформация всего организма, валящегосяна одну сторонуза недостатком какого–либо упора. «Действие должно быть равно противодействию» (Ньютон); тогда «система может стоять и мир держаться». Вот эти–то упоры, отпоры, контрфорсы и вынуты Христом, который поистине оставил мир в развалинах, хотя к мигу смерти Его еще и ничего не покачнулось. Но уже все разрушилось, внутренно все разрушилось, — и должно было разом и все начать падать: империи, силы, власти, законы. Падать все — под влиянием любви и благодати, решительно не допускающих отпора никакому злу. «Прости им грех их, — не ведят бо что творят». «Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем».

Это так туберкулезно и такой творог небытия и разрушения, что визги инквизиции, вихри свиста ее — должны были раздаться. Они–то и правы, одни — они. Разве Толстой со своим «непротивлением злу» не разъяряет{стр. 365}ся, как пароксизмами, безумным «противлением» (его «Не могу молчать»); разве около «розовой любви» и «Зосимушка! Зосимушка» (старец Зосима) Достоевский не являет в то же время «жестокого таланта» (упрек ему Михайловского) с сладострастием к мучительству. Но все это — гораздо глубже и восходит к древности. Апостол нищеты и простоты, Франциск Ассизский, был современником папы Иннокентия III, который осветил Европу кострами инквизиции. И момент инквизиции есть центральный узел христианства. Чем явнее бессилие к упору, безволие к отпору, чем могущественнее «тихое веяние любви» и начинают появляться везде «цветочки Франциска Ассизского» (ведь такой «цветочек» и Старец Зосима, со своими «конфетками», которыми он кормит детей и женщин), тем явнее, что «пришел конец миру», что последняя кость вываливается из гнилого мяса, из прогнившего насквозь мяса «тела христианского»: и последним усилием, испуганным отчаянием — врывается вихрь казни, казней, еще казней и опять казней, бесконечно — казней. И вот — Христос, таинственно ликующий среди казнимого человечества (христианское представление ада), — Дант и его «Аид», воистину проклятый и огненный его Аид; кстати: он современник Франциска Ассизского и папы Иннокентия III. Но — больше, сильнее, могущественнее: а что же, что же такое «фиалы», изливаемые Апокалипсисом на землю; что такое эта «терзающаяся тварь» всей земли, как не еще одно усиление «Ада» Данте, — усиление тысячекратное. Да это прямо сцены из «Ада»: туберкулезы, туберкулы, которые только и можно выжечь огнем. Выжать, прижечь и умертвить. «Ничего с этой Христовой любовью нельзя больше сделать», — «как противоставив ей архинелюбовь», «архиненависть», «архи–ярость», — не Достоевского или Толстого, а вот — Апокалиптическую: «Гори небо, пылай земля»; «извивайтесь в муках, люди: и только через это вам указуется, что члены ваши не всеобще охватил еще антонов огонь, что еще — не везде некроз, творог гнилой, створоженность всего бытия, створоженность Древа Жизни, наконец… Наконец–то похолодевшего по мысли Христа.

«Ледяное море», — кажется, о льде упоминается в Апокалипсисе. Во всяком случае —этоесть: «И когда будет проповедано Евангелие по всей земле —тогда охладеет любовь».

ОТЧЕГО же??? Книга, в которой (казалось бы) столько любви. Но Апокалипсис знал что знал.

* * *

ХРИСТОС И РЕВОЛЮЦИЯ

Вся наша революция — именно наша, в ее невыразимой вонючести, — есть пот, обернутый в евангельскую страницу; есть разбойникзлой, одевший агничую шкуру. Это есть Лазарь, прославленный Христом, которому надоело сидеть при дорожке и получать в шапочку, и в одну темную ночь, {стр. 366} дождливую ночь, русскую ночь — он напал со спины и зарезал того «богатого», который по простодушию своему, — поязыческому простодушию, все время клал ему «в шапочку».

* * *

ХРИСТОС И РЕВОЛЮЦИЯ

Сначала и долго кажется, что «Христос» и «революция» исключены друг от друга. Целую вечность — кажется. Пока открываешь, и уже окончательно «вечно», что революция исходит от одного Христа.

Он уничтожил контрафорсы в системе миродержавств мира… Все «одна любовь», которая «побеждает всякий гнев». Гневного, яростного начала — нет. «Все волосы легли под одну гребенку»… «Волос к волосу лежит». Нет «ералаша». Между тем должен быть «ералаш». Нет устойчивости мира. Представьте мировую систему без противоборства центростремительной и центробежной сил: все планеты бы упали на солнце и сгорели, а не упали бы, то разнеслись во все стороны. Но «тихая любовь Христа» все победила. «Евангелие проповедуется всем тварям». И вот, при этой поколебленности действительно связей мира, «оснований земли» («поколебались основания земли», Евангелие) — раздался оглушительный рев Апокалипсиса и понеслись бури над крестом.

* * *

ЦЕРКОВЬ

Эврика! эврика! эврика!

Церковь однопола. Единопола. Напротив, Библия — обоюдопола. Двупола. И не только нет между ними соединения, продолжения, «дальнейшего развития» или «завершения», как ложно, не понимая или софистически, научали об этом «отцы церкви» или уж придется теперь так говорить — «так называемыеотцы церкви», но — совершенно наоборот. Библия совершенно прервалась, перервалась, поглотилась. И на проглоченном месте начала вырастать церковь. Не только не соединенная с нею, как горизонтальная линия не соединима с вертикальною. «Криво» и «не туда».

Ничего общего. Совершенно ничего единого, родственного.

Всех обмануло и ото всех это осталось две тысячи лет сокрыто: потому что ведь все видят: Павел, Петр, Закхей, и с другой стороны — Марфа, Мария, «дщерь Клеопова», «хананеянка у фонтана» и вообще «множество народа». — «Как же не оба пола? В хитонах с одной стороны и в туниках — с другой». Зрелище так убедительно, что не о чем спорить, невозможен спор. Да никогда его и не начиналось, потому что невозможно было самое подозрение.

{стр. 367}

Между тем глубочайшая разница между Евангелием и Библиею заключается именно в этом, что между тем как в Библии действует везде Элогим, т. е. ЭлоахвосполняемыйШехиною[95]—в Евангелии этот источник совершенно прекратился, перервался: именно — перервался, разрушился, как бы поглотился бездною, провалился (о, и «потряслись ОСНОВАНИЯ ЗЕМЛИ»: и начали расти и расти бесконечно в высь, в идеал, но уже каждыйедино, единопоставленный, выросший, назначенный). До того: как бы другого пола, «и матери, сестры Клеоповой» — вовсе никогда и не существовало. А напротив, для «сестры Клеоповой» как бы никогда не было ни Нафанаила и никого.

Это до того поразительно и до того несомненно, и что это — не «просто», а — «именно», можно видеть из того, что это в сущности «сокрыто». И что «сокрыто» действительно хорошо и глубоко — можно видеть из того, что никто и никогда об этом не догадывался. Между тем это–то и составляет ВСЕ. Не что–нибудь, а — ВСЕ. И, пожалуй, тайна, что евреи не приняли Евангелия, заключается только в этом. «Куда же мы пойдем от отцов наших, ихпродолжая, когда мы вообще уже не можемпродолжаться, и, в сущности, намне от кого родитьиНЕ́ от кого родиться».

Эврика, эврика, эврика!

В этом все, в этом все.

Нашел. Наконец–то нашел.

Самые люди суть единополы. Ничем нельзя было бы так оскорбить, задеть, извратить Евангелия, как если бы начав показывать в нем хотя какое–нибудь лицо, хотя «служку в храме», вообще «индифферентного и третьего», начавшим хоть сколько–нибудь влечься к другому полуобоюдномус ним (Элоах, Элогим). «Переглянулись» — и вдруг все Евангелие исчезло, все и разом, все и до строки. Это до того странно. Вот уж именно не «Элогим». Да что, да почему, ведь — «бывает». Ну, картина всей жизни. «Ведь благословил же в Кане Галилейской». Между тем именно это чудо — особенная загадка. В странное вино там превращается какая–то особенная вода. Можно сказать, что это была какая–то особенно созданная вода и какое–то особое, поистине «новое вино», с человеческими и земными не имеющие ничего общего. О, как это удивительно, о, как это изумительно. Собственно, есть только на браке «гости». Вот и «мать Клеопова». Все как будто — «как следует». Между тем на самом деле это все суть таинственные и стран{стр. 368}ные гости. Наверное, если бы там были также жених и невеста, было бы что–нибудь и в смысле «переглянуться», и общий план и дух Евангелия таким образом нарушился. «Разорвалась бы завеса новозаветная от низа и до края», и ничего бы вообще в смысле «другого начинания и другой эры» не произошло. «А должно было начаться». И вот, чтобы избежать этого, как натурального факта и возможности, — жениха и невесты вовсе нет. И все они, т. е. гости, стоят. Но — как столпы. Един, единый. И никто уже друг на друга не смотрит, в сущности — не чувствует. Да, гости: но таинственно женский пол есть именно женский пол, и — мужского вовсе не чувствует. И таинственно мужской пол — вовсе не чувствует женского. «Не нужно». И такой особенной, тоже таинственной «ненадобностью», что схватываешь себя в страхе за волосы и спрашиваешь себя: «да что такое?»

«Как будто бы ничего». И вот это особенно страшно, что так скрыто, и невозможна придирка. «Да — нет: вам показалось, померещилось. Они люди как люди: посмотрите — в хитонах, посмотрите — в туниках». Да, но кто в тунике — тому совершенно нечего делать с тем, кто в хитоне. И кто в хитоне — тому совершенно нечего делать с тем, кто в тунике. Страшно, мурашки по коже бегут.

Таким образом, все и безусловно все «евангельские люди» суть какие–то странные. Никто не заметил, что они необыкновенные люди. «Царство Божиес усилием берется». Как–то «нужностать таким». И, можно сказать: «уже евангеликом» — никтоне рождается. Изречение комического славянофила (кажется — Ив. Аксакова в «Руси»), что «каждыйчеловек уже рождается христианином» не только не верно: но есть действительно «благодать Евангельская», и только через нее, как черезновоеизнового, люди становятся христианами. «Меньший в Царстве Божием» (Моем, «евангельском»), — изрек высокомерно Иисус, «больше величайшего из детей Отца Моего», из «детей Ветхого Завета». То–то… «Аз смиренен сердцем и не имею ничего против стригущего Меня». И… «Аз пролиял кровь за грехи мира»…

~

~

~

Ясегодня (сентябрь) занимался долго, до 4–х часов ночи, — должно быть. И на куполе Троицы вдруг ударили. Этот неизмеримо красивый гул пронесся.Японял, до чего неизмеримо Православие. Вот революция. Советы депутатов. 4 часа. И этот звук — долгий, до того красивый, — безумно. Он долго, долго гудел. И замирал так, что я плакал. Нет лучшего великого. Минуты 4 прошло. И когда уже все, до иоточки замерло, то вот погодя еще минуту — чтобы закончилось безумное «solo» — ударил другой. Два. И он замирал и умирал также долго. «Как Эндимон в гробу». Это было до такой степени величественно, неизъяснимо, что все сердце, вся душа кинулась: «туда! туда!»

{стр. 369}

И когда он также хорошо и нежно замер (чудный колокол), то вот, продержав также полную минуту, стали «ударять», «вообще и кое–как», и вообще — «по–нашему».

Так вот эти–то два звука — «в Кане Галилейской». Таинственный новый мир. А те, что «часто» — «мы», «Элогим». «По образу и подобию». Нет, это именно и «непо образу» и «непо подобию». А — «новое» и «благодать». Это до того странно и немного страшно.

ХРИСТОС ПЕРЕТВОРИЛ ПО–НОВОМУ ЧЕЛОВЕКА… ВОЗМУТИВШИСЬ СОТВОРЕНИЕМ ОТЦА СВОЕГО.

Это–то и есть ноумен Евангелия. И зачем пришел на землю Христос.

Отсюда именно, что все евангельские люди, в сущности, чувствуют людей единственно своего пола и совершенно не знают, не видят, не обоняют и не осязают никаких людей другого пола иначе как деловым образом, напр, чтобы «накормить 5–ю хлебами», вытекает, что все «церковные люди», вот что «особенно стремятся к ней» (к церкви), — люди тоже «единого удара» влекутся необычайно к ней и соделали всю в сущности церковь, до последней интонации в ней голоса, до ораря, фасона и подобного. «Толпы — нет в церкви». Это — ошибка. Толпа чужда и совершенно чужда ей; толпа, связанное, переглядывающиеся. «Ничего подобного». Церковь до невероятности «другое явление». Церковь именно «не отмира сего». Только скрывает. Она делает вид, что «от мира сего». Венчает, пускает народ. Но собственно — «в себя она приходит», когда уходят все, — все эти повенчанные, толпа, до которой ей никакого дела нет.

В сущности, она какой–то бесконечно страшный эгоизм, гордость и одиночество. И опять: это — водномполе, который толькосебячувствует. И — вдругомполе: и он опять толькосебя—soloчувствует.

А «хоры»… Ах, никакие вообще «хоры» христианству не нужны. Черный, темный — сидит кречет на скале (и, кажется, отсюда выросло и папство).

Люди, которые «приходят молиться в храм», ничего этого, собственно, не чувствуют. И молятся весело, думая: «вот —наше». Страшная тайна: что, в сущности, — вовсе не «наше». Мы здесь гости, и хозяину как–то хочется, чтобы они поскорее все ушли.

Библия же: о, она наша и наша! Вот уж — «наше». Элогим. И вот от этого, именно от этого — евреи и уперлись так крепко, опустив головы в землю. «Не хотим!» «Не понимаем, что такое — но не хотим… и немножко боимся».

Мысль Христа: разъединить человека.Разъять его. Solo — solo. В сущности — поправить Бога из Элогимв Элоах. Монашество —поправка к творению. «Не — так! Не —Он». «Я творю — новогоАдама». И что Христос былпротивником–Существа–Божия— это несомненно такою несом{стр. 370}ненностью, такою особенною и исключительною несомненностью, что всякий спор об этом есть что–то смешное.

«Творю все ПАРНО, растения, животных, человека.»

«И вот что ПАРНО — чтобы никакого об этом сомнения не было — сопровождаю ЗЕМЛЮ — ЛУНОЮ…»

«СОЛНЦЕ — ПЛАНЕТАМИ…»

«НЕБО — СОЗВЕЗДИЯМИ…»

«Никакого — АТОМИЗМА, НЕРАЗЛАГАЕМОСТИ».

«В самых ЧИСЛАХ — непрерывные ДРОБИ, ДРОБЛЕНИЯ».

«Вместе — ПАФОС природы…»

~

«Аз — ЭлоГИМ… ВСЕ–Держитель… в ИМЕНИ Моем — ВСЕ…» «Оно волшебно, чудно…»

~

Вдруг мерный колокол звука:

БОМ и —НИЧЕГО.

«Зачатие»… О, это проклятие зачатия. Пусть же оно будет БЕЗСЕМЕННЫМ… От — одной МАТЕРИ…

И — замирание, дрожжание… О, это медленное замирание. «Тихая, прекрасная кончина мира».

«Мир умер». «Я — победил».

* * *

«ЧИЧИКОВ» П. П. ПЕРЦОВА

О двух вещах, о богатстве и о деторождении, Христос выразился как Сын тьмы и гибели, а не сын света и блага. Я не вникаю, были ли слова его добродетельны или порочны: но что здесь он прямо, резко и повторяя несколько раз — разошелся с Отцом Небесным — это неоспоримо совершенно: «изолототой земли — хорошо»повторнослышится в Библии. И ни разу нигде не сказано порицания ни золоту, ни богатству; абогатейшиелюди — Иов, Авраам, Иаков — былидрузьямиБожьими. И т. к. быть «другом Бога и Отцанашего» (говорю о себе, но, думаю, и о людях вообще), то мы предпочтем быть Апостолами богатства и деторождения, нежели как он назвал 12 апостолов — «друзьями своими».

Так как в причины гибели европейской цивилизации и нашей несчастной России входит особенно уничижительное учение Христа о богатстве («удручен ношей крестной»), то я прошу обратить внимание, что согласно и Библии монеты древние чеканилисьв храмах(Juno–monesta), и что Чичиковых там не бывало. «Чичиковы идут именно от Христа». Петр Петрович не разобрал: Чичиков — обманщик и плут (как я выразился, «все русские не{стр. 371}множко сутенеры, и живут на чужой труд», а революция показала, что они инародно— воры (таковые индивидуально). Хозяин крадет у рабочего, рабочий недорабатывает хозяину Вообще «свои люди сочтемся»: омерзительная литература Островского, с его любимцем Любимом Торцовым, пьяницей и, конечно, сутенером своего брата, идет от «притчи о богатом юноше»: это сгорбленное, скорченное стремление к богатству, это — трусость в богатстве.

* * *

ЧУДЕСА ЕВАНГЕЛЬСКИЕ

Всякий кусок земли над зерном пшеницы.

И всякая матка женина над семенем своего мужа…

СОВЕРШАЕТ БОЛЬШИЕ ЧУДЕСА,

чем все эти «укрощения волн» на Генисаретском озере.

И «я утону», — «нет, ты не утонешь»,

И даже нежели «Воскресение Лазаря».

— Он уже три дня в гробу

— Господи, уже смердит.

………………………………………

«И вышел в пеленах из гроба».

Но:

«целую осень, и зиму, под пушистым снегом лежало».

И вот: Солнышко. Апрель.

«Травка выбежала в поле».

Осанна! Осанна! Осанна грядущему солнцу.

6000 лет оборачивающегося на пути своем. И воскресающему его землю.

* * *

ШАКАЛ

Если бы я был старец Гомер и имел его прекрасные гекзаметры на кончике языка, то пел бы не «Ахиллесов щит», сделанный из металла Гефестом, а вот этого живого шакала, который выше всех сделанных «щитов», — потому что они не рождены и мертвы, а шакал жив, и египтяне в самую медь умели перелить жизнь, бившуюся в нем…

Еще раз смотрите на него… О, вот что значит «почитать животных».

Лапы не доделаны. Да и не нужно. Хвост какой–то странный, прямо, вероятно «не похожий». Не нужно. Не нужно. Одни «почитатели животных» могли схватить медь и бросить весь кусок ее в одну точку: «как в эту минутку сидит шакал».

{стр. 372}

В эту минутку. В эту минутку. «В минутке — весь человек». Они сделали чудо, — позвали сказать — «и не снившееся грекам», ни их деревянному Гефесту. «Для этого надо было почитать животных». Египетское искусство, несмотря на недоделанность «лап и прочее», — несравняемо с греческим, и именно — по превосходству у египтян могущества, экспрессии. И, я бы сказал: по преобладанию у них «центра» над «всем», тогда как у греков «все» (лапы, «каждый пальчик») господствует над центром и даже заливает его, даже «центра» вовсе не видно.

Они не делали: «лапа», потом «шея», а вот наконец и «хвост», где пушинка к пушинке и виден каждый волосок. «Все кончено» и мертвое произведенье искусства «упояет посетителей музеума».

Не таков египтянин. Он музеев еще не знал. Но он знал лучшее: «поклоняться животному». И долго–долго, бродя в полях, в садах, в щелку забора или иначе он наблюдал «божественного шакала».

И был умилен. И был восхищен: «смотрю на шакала и кружится голова». И долгие годы он видел шакала и каждый нерв его был ему понятен.

У него был дар, — делать, лепить. Не пользовался он им.

«Еще искусств ведь не возникло». Но внутреннее заговорило. И помолившись тому же шакалу, — он вылил массу расплавленного металла «в эту минуту священного животного». Смотрите ребра — «чуть–чуть». Шакал вечно голоден и жиру не наросло. Но что я притворяюсь и пишу о ребрах, когда они ничуть меня не занимают. Но от кончика хвоста до кончика носа пронзает его «стрела Амура» — и вот в этом все дело. Что он «Амур», я не думаю, а оттого сказал, что он «со стрелою»: а в шакале я вижу «единую стрелу», проходящую от хвоста до носа. И вот он весь создан, сотворен «по этой стреле».

В нем нет «двух минут», — одна минута. В нем нет «вчера» и «сегодня»: он весь — «сейчас». Смотрите на его шею, в ее таинственных истончениях. И смотря на него, я думаю: «египтяне не даром боготворили шакала».

И вот эти недоделанные хвост и лапы — они все «в стреле». И вы чувствуете, что если бы художник стал отделывать «пушок в хвосте», он вынул бы стрелу из тела и все тело повисло бы.

«Мертвое тело». Его египтяне и не выносили, как и евреи в своем богослужении.

«Не хочу мертвого». И они зажимали нос. И вот случился шакал: тогда египтянин бросил его всего «к жизни». И поистине, он свою медь также «бросал к жизни», как отец и мать зачиная шакала — бросали семя — «в вечную жизнь»… Ах, так вот откуда пирамиды и мысль «о вечной жизни тела». Да, они «сеяли семя» не как мы. Помните в Библии о сотворении мира: «и сотворил Бог деревья, — каждое сеющее семя, но вижу его и по подобию». Шакалы, деревья, — все размножалось в Египте по этому способу, закону Библии, как бы бросая семя «в вечность», в «нескончаемость времен». Искусство египтян — зернисто. Оно рисует не формы, а «зерно» дела, существа, существ. Искусство египтян — центрально, искусство греков пе{стр. 373}риферично. И египтяне могли бы сказать им, как и о всем: «Вы занимаетесь только пустяками».

Уши. Глаза. «Что ты скажешь мне, шакал. О молчи: потому что все сказали твои формы, и речь была бы тавтологией.

Скажите, о которой Венере можно было бы сказать, что она «слушает»? Они все глухие, «глухонемые врожденно». Жалкие подобия существа. Но бронзовый шакал — это уже не «подобие», а сам «существо». И ни один зритель не скажет: «Я не знаю, слушает он или нет».

Но это — везде у египтян. Смотрите кошку: и вы не скажете, что она подумывает, «куда бы ей лечь и помурлыкать». Это не русская кошка, которая «мурлыкает», а египетская, которая есть «бог».

И вот этот мальчик[96]. У египтян — везде одно: тело также все собрано в «стрелу», все соединено проходящим через тело огнем, как вы не увидите ни у одного из обвислых Аполлонов, которые как бы держатся за плечи матушки родной, со словами: «Зачем же ты меня такого безжизненного родила?». Каждая фигурка Египта говорит: «Я проживу 3000 лет», как каждая фигура уже века Перикла говорит: «Вот скоро придет Александр и все это «объединит» или разрушит». Вечность жизни. Короткость жизни. И короткость жизни дышит в самых великих мраморах Афин.

Посмотрите шаг мальчика: ноги его также поставлены, как шея у шакала. Все «ждет», все «в будущем». Посмотрите, как сжаты кисти рук: предмета нет в них, а хочется что–то сжать. И одна рука поставлена иначе, чем другая. Нет повторений — «из бутона — цветок». Все — «в завтра», все — «в жажде». Люди, животные и, наконец, цветы точно пьют воду и не напьются, дышат воздухом и не надышатся. И к ним, как и ко всему ветхому Египту, приложимы слова:

Везде — Озирис: бог древний, бог первый, и, по задачам своим («растить и множить из себя»), бог юный, юнейший. Вечный «бутон» мира, как и его «могила».

* * *

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО И «ТЕНИ» ПЛАТОНА

Как шум океана за холмом…

За лесом…

Гул его не прерывается, а только затихает.

{стр. 374}

И так не надолго. На день, на два…

И уже на 2–й день опять начинается прибой.

И обнажается берег из–под него, а там шевелятся моллюски.

Крабы, странные рыбы.

И на берегу показывается янтарь, древняя смола окаменевших сосен…

Окаменевших от действия соленой воды…

И если потереть его сукном: то вот странность — он притягивает гуттаперчу.

И вот «электрон», откуда — электричество.

Которое горит в молниях, и ее дали древние в руку Зевсу.

И ею гордился Юпитер.

Так эти «прикосновения», получившие позорное имя, которое я не хочу повторять.

Потому что оно гнусно.

(Потому что люди выразили гнушение свое им. А оно совсем не то.)

На самом же деле эти дотрагивания открывают янтарь пола.

И что «гуттаперча тогда притягивается», и что есть «электричество»…

Не о нем ли говорил Платон, как о «пещерных тенях», и что мы «не видимпрямовещей», в сущности — НЕКОТОРЫХ вещей, отнюдь — не всех…

И что «узнаем солнце только в капле воды», а — прямо взглянуть на солнце намне дано…

Как и мы «дотрагиваясь» только и следя за «электричеством», — узнаем: отчего же люди рождаются. Рождаютсясо светлою душою. СБогоми «врожденными идеями».

* * *

Я

Ясозываю вас, птицы, рыбы, злаки, деревья, о коих всех сказано (слово о их сотворении, Библия, II) и говорю, взываю, вопию апокалипсическим языком — смотрите, нет Его: к двум разбойникам приложился третий, худший из всех, злейший из всех. Это — СЫН, отложивший от ОТЦА, и провозгласивший «СУД МИРУ СЕМУ»: но не Отец, Альфа и Омега, первый и ПОСЛЕДНИЙ, низложен: а он окаянный Каин, треклятый Хам, посмеявшийся Отцу своему и вот — НЕТ Его, прах и ничтожество.

* * *

Я введу эту мистерию «целование руки у мужчины мужчиною», что у нас сохранилось только в составе литургии, когда, иерей и иерей обмениваются зажженными восковыми свечами, или когда диакон священнику подает зажженную же свечу, — и все это уже «рудиментарный орган», «не нужный» более в ткани гордой современной цивилизации… Насамом же делеэто есть древний, древнейший остаток прекрасных, нежных, — нежнейших {стр. 375} и деликатнейших, — цивилизаций Востока. О, какая нежность везде в Египте. Рассматривая атласы ученых экспедиций туда, — сколько раз мне заплакать хотелось от умиления.

И вот это — осталось… Только на литургии. «Не нужное». Нужно ли? «Не» нужно ли? «Неплюйв колодезь —придетсянапиться», — мудрое предупреждение уже судьбы и уже вообще. «Не плюй», — «плевок», «оплевание» — это и есть нигилизм; наш русский в частности нигилизм.

Но ведь и вся Европа «нигилистична», — дерзка, нагла, и воткто ее этому научил? Нет, кто ее выучил этому? Потому что «дерзости» и «наглости» нужно именно выучить. Самому и просто и естественно как–то не придет на ум. «Обыкновенное человеческое обхождение», — ну, грубоватое. Грубоватое и миловатое. Но где же взяться дерзости, заострению? «Не придет на ум», — именно на ум не придет.

И так, кто жепервый?

«Мужайтесь, ныне япобедил мир»… Вот первыегордые слова, — и Восток, покорный и послушный, — или Восток весь — нежный при любви, — как сорван.

Кто это сказал, где это сказано. И вот он украл эту «восточную звезду» и «украсил» ею Запад. Запад, даже «западничество» Чаадаева и Герцена. «Се раба Господня»… «Вот, ярабау твоих ног, говорит Руфь–нищенка, богачу Воозу. И — ни капли зависти, завидования, «ревности» к его богатству и о его богатстве. «Еще никакой революции», которая, конечно, зарождается прежде в сердце и уже потом в событиях, в истории. Руфь же, как и ее свекровь Ноэминь, были обе сиротки–нищенки, и так и сознавали себя (хотя богатство лучше, уже потому, что оно счастливее): «Поди, приоденься получше (покрасивее), — и ляг на гумне в поле Вооза. Он тоже туда придет, уже усталый от работы и забот: и, может быть, ты найдешь в нем благоволение». Вот до чего дошло у бедной Ноэмини; «если одеться получше» — то, может быть, и «найдет». Но это уже напоминает совет Екатерины Ивановны Соне Мармеладовой. «Не плюй в колодец — придется напиться». Руфь не «плюнула» и вышла в лучшую «Звезду Востока» своим смирением, своею деликатностью.

Кто же их нарушил первый?

«Мужайтесь — нынея победил мир», — это до того ново ДЛЯ ВОСТОКА, что, конечно, это говорит не «Мешеах» (Мессия) Востока, а «Мешеах» Запада и западнических вообще цивилизаций,личных, дерзких, гордых. Вот вам и «против стригущего его не имеет ничего соделать»… «Блеющий невинно ягненок, агнец, Агнец». Но ныне шкура его разорвана, и показано,кто он…

Байрон, «демон», — байронические зовы, байронические и угрозы… О, это не то, что Отец и Творец всего, который не только у египтян, — есте{стр. 376}ственных и натуральных людей, устроил их ласки и нежность, но и натуральных же кенаров и кенареек — мне Каптерева — вдова рассказывала — устроил, что, пока жена кенара сидит на яичках, то кенар, все гнездо ее увив пушком, волосками и соломинками, кормит ее из своего клюва, размягчив зерно в нем (из клюва значит в клюв!!), но потом, когда детеныши выйдут из яичек, вылупятся (какое симпатичное слово!), то кенарка зовет, призывает мужа своего «каким–то особым клохтаньем» (ее слова), и вот они оба сидят и любуются на детей: и он глядит, любуется на детей то одним глазком, то другим. И вот— опять кормежка: кенар приносит молодой матери корм — уже для сына своего, для «Горуса–Гарпократа», скажем египетскими понятиями и выражениями, — и вот, таков–то наш батюшка, Отец Вселенной: он устроил у птицы, естественно не выделяющеймолока, приспособление в зобу, через которое пища твердая (зерна), попав в зобмолодой матери, именно — не «самца» и не вкакое–нибудь другое время у матери, отрыгается из ее зоба чем–то вроде тепленького молока, и им она питает малютку. Негодяй Дарвин вот это бы «объяснил», перед этимфактомосмелился удержаться воскликнуть: «Какблагтворец имудроустроенье Им природы!» Да. Тог Старец, тот Ветхий Деньми — не то, что Дарвин, не то, что Байрон и «стилизующийся под отца Сын». Но мы возвращаемся к Достоевскому.

Он первый начал Восток у нас[97]. Что такое конфузливый, скромный, застенчивый Макар Девушкин, как не Руфь Запада. Опять скромность, опять тихость. Опять не спорчивость, это проклятое,личное, самолюбивое начало европейских цивилизаций. «Какой же это Пизарро?» — он только переглядывается с девушкою за занавескою, ипишет ей умиленныеи глупые записочки. Между тем в записочках этих более новизны, нежели во всей остальной литературе России. «Вот я раба у ног твоих, Вооз», «вот я чиновничек около своей vis–a–vis». Конечно, ничего подобного на Руси не бывало, — и не только в литературе, но исамолюбивые чиновники в русских губерниях ничего такого и ничего аналогичного собою не представляют. Пререволюционные господа, и давно разыгрывали революцию на гитаре.Это—фантастика Достоевского, показавшаяся так болезненною и уродливою Тургеневу и Кон. Леонтьеву. Достоевский всю свою деятельность, — воистину прекрасную и воистину великую деятельность, совершил вне всякого собственного понимания того, что он именно совершает, делает.

Так и он, покидал уже обреченную революции Россию, как новый Эней отплывал на Восток, забрав своих Девушкиных, Соней Мармеладовых, {стр. 377} Свидригайлова, Ставрогина. Куколки. Но эти куколки построят новую цивилизацию.

О, Достоевский полон новых чаяний. Все уже на Западе было ему не нужно. Восток, восток: и он наш русский Эней, высаживается где–то около Сидона, около Тира, около Иерусалима, около Дамаска, около Гелиополиса, — египетского–ли, сирийского–ли. Там все были Гелиополисы и Иерополисы, в чине старшинства, и иерархии. «Звезда — бо звезде свет падает» И угасает Звезда запада. И восходит звезда Востока.

* * *

Я не хочу зимы в христианстве, я не хочу зимы в христианстве, я не хочу зимы в христианстве.

Я хочу вечной весны. Только весны. Мая. И — именно первого мая.

Что такое?

А есть и зимний Христос. Вот я с ним–то и разрываю. И он, поистине, не может ничего сказать против «стригущего Его»: а я его остригаю — острыми ножницами, не такими — как Он остриг человечество, из мягкой не закаленной стали, да еще опутанно! В волну ягненка…

«Предвечный Агнец», закланный «за грехи мира».

Да какой «особенный грех», уж не это ли… совокупление? «Аще соблазняет тебяглаз твой— вырви глаз» и «аще соблазняет правая рука» — не помню — должно быть «сломай правую руку» Но если любишь музыку — то «проткни барабанную перепонку».

И вот, без ушей, без глаз и без «правой ноги» — ковыляет «христианин» к Твоему убежищу — которое есть воистину могила…

«И кто не оставит отца и матери — несть Меня достоин».

«И кто не оставит жены — несть же достоин Меня…»

«И не оставит домашних своих»… «Врагиибо человеку —домашние его»…

Дверь распахнута. «Кудаидти? Куда бедный человек тебе идти?» Ты — беглец, от родных, от родного крова.

Странник. Странничество (секта).

Ктоже ты? Один, solo. И провожает тебя бедный путник, никогда, ни разу за 33 года не улыбнувшийся…

И провожает… странно… в огонь неугасимый, уготованный диаволу. Аггелом Ея.

………………………………………

И Силен румянорогий.

{стр. 378}

* * *

ЯЗЫЧЕСТВО И ХРИСТИАНСТВО

Если вы уберете в сторону хвастовство, и вычтете из «христианской цивилизации» — Грецию, Рим и Вавилон, Египет и евреев, то велик ли выйдет «остаток». Ей–ей, остатка не будет, а еще придется «позаимствоваться единицами»:

1) скульптура как никогда в Европе;

2) беспримерная философия — Платон, Аристотель.

3) Да нет, вся жизнь, простая, благородная, ясная.

4) Жизнь добрая, воистину добрая.

Разве хоть об одном городе там была пословица как у нас о Москве:

«Москва слезам не верит».

О, о, о…

О, ужасы.

Слезам, человеческим слезам (как не верили, когда я замерзал в Сергиевском Посаде).

Какое же преимущество «Благодать Господа нашего Христа»:

Канцелярия.

Революция.

Степан Парамонович да Пугачев.

Да шлейф Екатерины и ее 101 любовников.

* * *

…ЯКО В ВЕК МИЛОСТЬ ЕГО

Кто бы он ни был и какой бы ни был, так именуемый: «Бог Израилев», — и всякий израильтянин это чувствует у себя под подушкой, и когда засыпает к ночи, и когда пробуждается к утру, так что «еврею достаточно сжать пальцы», чтобы сказать: «Бог мой тут и хранит меня», — ибо «он хочет быть богатым» и — «вот уже богат», «быть хочет властным» — и «вот уже во власти», быть хочет «плодущим» — и «вот у него идети» и до такой степени, что «распоряжается миром как сам Бог», и неизвестно «где Бог, а где еврей», — так что он «всех своих пороков» достигает через «порочного своего Бога», — подобно этому, но в другую сторону, «христианин при всех усилиях никак не может открыть у себя Бога»: хочет быть добрым — и «зол»; всякий израильтянин непрерывно и ежечасно и ежелично чувствует, что он «с ним» и хочет ли он быть богатым, он и делается богат, хочет ли быть во власти — и делается во власти, хочет ли быть знаменитым — и становится знаменит, что как будто он у него лично и поименно в дому, ближе — под подушкою, еще ближе — «взять его»: а просыпается ли он к {стр. 379} утру или засыпает к вечеру, и засыпает он и просыпается с уверенностью, больше — с ощущением, что стоит ему «зажать палец» — и все «Бог сделает по его желанию».

~

Поразительно, что даже сама Церковь «в славе Своей» «хочет быть Христовою», аосуществляетсяв «анти–Христовстве» — насколько она именно «в славе», «в богатстве», «во власти». Неуловимо,неудержимохристианство переходит в свою антиномию: а антиномия христианства, конечно же, есть «Анти’Христово царство». И вот выходят «христианскиегазеты», когда существо газеты — мелочь, дребедень, не душа, а душа — та, конечно же, «антихристова». И выходят «журналыхристианские» — и конечно, это тоже по существу дела идуха— антихристианства. В Риме — (Коллеж) «De propaganda fide»[98], — и неужели это не анти’христианство. Тайна лежит в том, что уже все учение и сама бытность Христа, Лик Христа — глубочайше антиномичны: и Сам же «взял 12 апостолов, сказав им: идите — и научите языки», «идите — благовествуйте Царствие Божие». Но что же это значит, как не: «Я хочупризнанияСебя»…? Между тем это вовсе не всегда и не вечно, вовсе изсущества земли не вытекаетевреине пропагандируют, да и «язычество Афин» никогда не искало перекинуться к персам. Все древние религии лежат в самих себе. Но вот — Птолемеи в Египте: исейчас же строят Храмы и аписам. Они как–то — нежились, и как–то — перекидывались. Притеснения нигде не было. Между тем уже Ап. Павел, написав «гимн любви христианской» — потеснил Апостола Петра: во грех не только «гимну», но и словам достопамятным: «Мнев вас(чистых) тесно, а вам во мне — не тесно. Наоборот: «Христианину и всяким тесно», и он ждет всякого «преобразить точь–в-точьв себя». В католичестве религиозные ордена ссорятся друг с другом, доминиканцы с францисканцами, францисканцы с доминиканцами, иезуиты — со всеми. Где «Христос» — там и «распря». Ничего подобного не было в мире, и — никогда не было. Странным образом «религиялюбви» в силу антиномичности общего духа Христова — решительно сделалась религиеюненависти. Вражда, ссора… Злоба, неумолимая злоба… Зависть, о, какая!.. Жадность («Богатый юноша» — т. е. притча о нем — тоже антиномична).

И вот — ЭТА война. О, как она понятна в антиномическом христианстве.

{стр. 380}