В тускло–серо–голубом платьице, с низким узким лбом, с короткими, по локоть, рукавами, и босая, девушка подходила ко мне навстречу, когда я выходил к кофе, со спичками, портсигаром и пепельницей ("ночное"), и, сблизившись, — нагнулась низко, до руки, и поцеловала руку. Я света не взвидел ("что"?"как"?). Она что‑то сказала учтиво на неизвестном мне языке и прошла дальше ("что"?"зачем"?). Выхожу к Евгении Ивановне[326]:

— Что это?

Она с мамочкой. Уже за кофе. Залилась смехом:

— Ангелина. Я выбрала ее из села в горничные. Мне показалось — она подходит. В ней есть что‑то тихое и деликатное. Крестьянка, но, не правда ли, и немножко фея?

"Немножко"…

Голоса ее? никогда не слыхал. Она ни с кем не заговаривала. Она только отвечала, когда ее спрашивали, — тем певучим тихим голосом, каким приличествовало. И вообще в ней все"приличествовало". Евгения Ивановна умела выбрать.

— Поцеловала руку? Но это же обычай, еще из старины, когда они были помещичьи. Я оставила, так как обычай ничему не вредит, и для них нисколько не обременителен.

"Не обременителен"? Значит — я"барин"? В первый раз почувствовал."В голову не приходило". Но, черт возьми: до чего приятно быть"барином". Никогда не испытывал."Барин". Это хорошо. Ужасно."Не обременительно". Она же вся добрая, у нее нет другой жизни, чем с крестьянами, — и если говорит, что"не обременительно", то, значит, так и есть. Разве Евгения Ивановна может угнетать, притеснять, быть груба."Господи!.."

Но я слушаю сердце.

Эта так склонившаяся передо мной Ангелина, так покорная, вся — "готово"и"слушаю", — но без унижения, а с каким‑то тупым непониманием, чтобы тут содержалось что‑нибудь дурное и"не как следует", — стала вся,"от голых ножонок"до русо–темных волос (ах, на них всех — беленький бумажный платочек), — стала мне необыкновенно миньятюрна, беззащитна,"в моей воле"("барин"), — и у меня сложилось моментально чувство"сделать ей хорошо","удобно","чтобы ее никто не обидел"и чтобы"она жила счастливая". Была"чужая"."Не знал никогда". Поцеловала руку, скромно наклонясь, — и стала"своя". И — "милая". Привлекательная.

Ее недоумевающие глазки в самом деле были привлекательны. Я еще дрожал, когда и в следующие разы она наклонялась

и целовала руку. Но не отнимал. Всякий раз, как поцелует руку, — у меня приливало тепла в грудь.

— Ангелина! Ангелина! — неслось по комнатам. И Евгения Ивановна говорила что‑то на непонятном языке ("выучилась по–тутошнему для удобства"). После чего Ангелина куда‑то уходила, к чему‑то спешила.

Решительно, без Ангелины дом был бы скучнее. Она — как ангел. И неизменно этот робкий и вежливый взгляд глаз.

" — Ангелина! Ангелина!" — Решительно, мне скучнее, когда я не слышу этого несущегося голоса. А когда слышу — "все как следует".

"Домочадцы"?

Она не член семьи, ничто. Кто же она?"Поцеловала руку". Так мало. Евгения Ивановна говорит, что"ничего не стоило". Но во мне родило к этой безвестной девушке, которую никогда не увижу и никогда не видал, то"милое"и"свое", после чего мы"не чужие". Не чужие… Но разве это не цель мира, чтобы люди не были"чужими"друг другу? И ради такого сокровища разве не следовало"целовать руку"? Да я, чтобы"любить"и"быть любимым", — за это поцелую что угодно и у кого угодно.

* * *

"Мы соль земли"[327].

— Да, горькая соль из аптеки. От которой несет спереди и сзади.

("наша молодежь").

Да: устроить по–новому и по–своему отечество — мечта их, но когда до"дела"доходит — ничего более сложного, чем прорезать билеты в вагонах, не умеют."Щелк": щипцы сделали две дырочки, — и студент после такой"удачи"вручает пассажиру его билет.

* * *

— Сердит. Не хочу слушать лекции.

— Вы на каком?

— На медицинском.

— Как же вы будете прописывать лекарства? Помолчав:

— Я от всего хину.

(студ. забастовки).

* * *

Игорный дом в Храме Божием.

(духовенство и роль его в браке) (еще семейная история в Шерлоке Холмсе).

* * *

Самое семя души нашей сложно.

Т. е. не факты и состояния"теперь"противоречивы; а"из чего мы растем"уже не было 1)"элементом азотом"или 2)"элементом кислородом", а семенем:

— Жизнью.

— Противоречием.

Жизнь есть противоречие.

И"я"хотя выражено в одной букве, заключает весь алфавит от"А"до"V".

В мамочке, однако, этого нет: за 23 года — она одно, и мне кажется это одно — благородным монолитом. Она никогда не изменялась и не могла бы измениться; я думаю,"изменение себя"привело бы ее в моральный ужас и она бы покончила с собой.

И еще я знал 2–3 примера людей"без противоречий"(в себе).

* * *

Не понимает книги, не понимает прямых русских слов в ней, а пишет на нее критику…

Вот вы с ними и поспорьте"о браке". Человек не знает самого предмета, самой темы: и в сотый раз переписывает или"пишет"семинарскую путаницу, застрявшую у него в голове.

И никогда не скажет:"Бедная моя голова". Куда: все они"глаголют", как Спаситель при Тивериадском озере[328], также уверенные в себе.

(читаю свящ. Дроздова[329]в"Колоколе"об"Опав. листьях").

* * *

— Вам нравится этот цветок? (Евгения Ивановна).

— Колокольчик?.. Наш северный колокольчик?

— Вы не умеете глядеть. Всмотритесь.

Я взял из ее рук. Действительно, несколько другое строение. А главное цвет: глубокий синий цвет, точно глубина любящих глаз женщины. И весь благородный, нежный, точно тянущий душу в себя.

— Я думаю, наши молдаванские хижины красятся особенно охотно в синий цвет в подражание этому цветку. Это — delfinium.

И Евгения Ивановна повертывала так и этак цветок, забыв меня и впиваясь в него.

Небольшие ее глазки лучились из‑под ресниц, и вся она лучилась сама какою‑то радостью навстречу цветку. Она вообще лучащаяся.

Горькое не живет на ней.

Кислого нет возле нее.

Нет дождя и грязи.

Она вся пшеничная. И этот чистый хлеб"на упитание всем"живет и радуется.

"Счастливая женщина".

Как гармоничен их дом, в окрасках, в величине. Цвета — белый (преобладающий), синий (полоса по карнизам) и темно–зеленый (пол и стены в прихожей, т, е. нижняя половина их, дощатая). В прихожей — соломенники по стенам (предупреждающие трение повешенного платья). Да и золотистый цвет крупной"толстой соломы — прекрасен.

На подъезде — из песчаника 2"сказочные фигуры": птицы и зверя. С первого взгляда — безобразно, но как это"народные изделия" — то необъяснимо потом нравятся вам, чаруют, притягивают.

Ведь все"народное" — притягивает.

* * *

В собственной душе я хожу, как в Саду Божием. И рассматриваю, что в ней растет, — с какой‑то отчужденностью. Самой душе своей я — чужой. Кто же"я"? Мне только ясно, что много"я"в"я"и опять в"я". И самое внутреннее смотрит на остальных, с задумчивостью, но без участия.

* * *

…поправил. Переписала и порвала свое на мелкие–мелкие кусочки и бросила а корзину. Я заметил.

Ночью в 2 часа, за занятиями, я вынул. Сложил. Мне показалось днем, что сказалось что‑то удивительно милое, в сущности, к посторонней женщине, говорящей с затруднением по–русски (шведка, массаж).

"Милая дорогая Анна Васильевна1, здравствуйте! Каждый день [в] два часа2 я бываю [душою] с вами. Рука моя3 [опять] тяжелая становится. Очень, очень скучаю по вас. Доехала [в Бесарабию] хорошо, не устала, местность здесь чудная, удобства все есть. Хозяева ласковы, жары [пот] нет, только сильный ветер, что мешает быть на воздухе, но это скоро пройдет. Простоквашу кушаю натощак. Зелени [тоже] много. Стол свежий и легкий. Стул [имею] без слабительного, [желудок и кишки] действуют. Взвесилась. 3 [4] пуда 6 фунтов. Каждую неделю буду взвешиваться. Можно много быть ["одинокой"зачеркнуто] одной, чему я очень рада. Из общих знакомых увидите — если вспоминают меня, — пожалуйста, им привет передайте. Надеюсь вы напишете о себе, где будете [летом жить]. Не забывайте меня, которая очень вам благодарна и [зачеркнуто: любящая вас] уважающая и любящая пациентка

Варвара"

1 Макокен, из Стокгольма" — приехала в СПб. лет 10 назад. 2 Час массажа в СПб., когда приходила Анна Васильевна"3"Больная" — полупараличная после удара.

Увидала (проснувшись). Рассердилась:

— Какую ты все чепуху делаешь.

Не ответил. Почему"чепуха"?

Почему выдумывать (повести, романы) - не"чепуха", а действительность"чепуха"?

Мне же кажется,"состриженный ноготок"с живого пальца важнее и интереснее"целого"выдуманного человека. Которого ведь — нет!!!

Все, что есть, — священно.

И как я люблю копаться в этих бумажках, откуда"доброе движение моей Вари к массажистке", никогда не умрет (теперь) через Гутенберга… — которым, пожалуй, только не умели воспользоваться. Нужно рукописно пользоваться печатью, — и тогда она"ничего себе","кой чему служит".

* * *

" — Посмотрите, коровы: ни одна не пройдет, чтобы не протащить спины своей под этими спустившимися низко ветвями дерев…"(Евгения Ивановна).

Я ахнул:"В самом деле". Ведь и я это замечал, но никогда себе не выговорил, а почему и не знал. Но действительно: вверху, против окон, по плоскогорий) проходили коровы, и так"любовно"что‑то было у них, когда сучья почти скребли у них спину или ветви хлестали ее. Между тем деревья были в линию, и коровы могли бы пройти без"этого"…"некоторого затруднения". Они пролезали под ветвями — явно.

— Не понимаю, — сказал я Евгении Ивановне.

— Есть странности у животных… манеры, что‑то"в крови", и, вернее,"в породе". Например — козочки: инстинкт встать на самое узенькое, маленькое место, где чуть–чуть только можно поставить 4 копыта, рядом. 4 точки: и тогда она стоит долго на одном месте — с явным удовольствием.

Действительно. Это что‑то художественное. У животных есть некоторые движения, позы маленькие, явно имеющие в себе пластику и без всякой"пользы".

* * *

Если предложить"подать мнение о предмете спора"двум одинаково темным и злым господам, и еще третьему подчиненному им обоим (какой‑то знаменитый"учитель семинарии", — будто нет профессоров Академии), то подано будет, конечно,"согласное мнение". Чтобы проверить такую аксиому, можно было и не тревожить Антония с Никоном, — причем первый из них прошел только Духовную академию, но вовсе не был в семинарии, где и проходится весь серый и скучный и очень важный материал богословия (например, где прочитывается с пояснением весь сплошной текст Св. Писания), и другой был только в семинарии, но не был в академии и, следовательно, слаб в методе философско–богословского рассуждения…

И разве в распоряжении духовной власти не было Бриллиантова и Глубоковского? Да для чего же тогда вообще, не для таких ли вот случаев, и существуют и учреждены Духовные академии? Но их избегали, — и непонятно, чего тут смотрел В. К. Саблер: это и была минута для вмешательства светской власти, блюдущей справедливость и необижаемостъ среди слоев и корпораций и переслоек духовенства. То‑то заранее уже академиков"сокращают"и"презирают", чтобы"разгуляться нам"и в догматах и в философии, после того как"мы"сто лет только наживались в консисториях.

Просто какое‑то вырождение. И все эти вырождающиеся"корректно"избраны и поставлены на должность… Что тут поделаешь, молчи и плачь.

(история с Булатовичем[330]) (21 мая 1913 г.)

* * *

Итак, по литературе — русские все лежали на кровати и назывались"Обломовыми", а немец Штольц, выгнанный"в жизнь"суровым отцом, делал дела и уже в средних летах ездил в собственном кабриолете.

Читали, верили. И сложили студенческую песенку:

Англичанин–хитрец, Чтобы силу сберечь, Изобрел за машиной машину. А наш русский мужик, Коль работать невмочь, Запевал про родную дубину. Эй, — дубинушка, — ухнем. Эй, родимая,…………

Субики слушали нас в университете, переписывали фамилии и доносили ректору, — который"по поводу неблагонамеренности"сносился с другими ведомствами, — по преимуществу внутренних дел. Так"писала губерния"…

Студенты были очень бедны, и томительно ждали стипендии или искали частных уроков. Они были в высшей степени неизобретательны, и к ним действительно применим стих, что,"кроме как тянуть Дубинушку, — они ничего не могут".

И никогда"всемогущий Плеве"не сказал Боголепову, а"всемогущий гр. Д. А. Толстой"не сказал московскому генерал–губернатору, добрейшему князю Владимиру Андреевичу Долгорукому, или ректору Николаю Саввичу Тихонравову:

— У вас студенты на лекции не ходят, — скучают; поют полную упреков Дубинушку. Послушайте, командируйте из них пятьдесят человек, они будут получать по 50 р. в месяц,"вместо стипендий", и я их отправлю в Людиново, на Мальцевские заводы (на границе Калужской и Орловской губерний) составить"Описание и историю стеклянного производства генерал–адъютанта Мальцева"[331], — с портретом основателя этого производства, генерала николаевских времен Мальцева, и с непременным сборником всех местных анекдотов и рассказов о нем, так как они все в высшей степени любопытны и похожи на сказку, былину и едва умещаются в историю. Это ведь местный Петр Великий, который даже во многом был удачнее того большого Петра Великого.

Другие 50 студентов будут у меня на Урале изучать чугуноплавильное и железоделательное производство на Урале, — Демидова.

Еще третьи пятьдесят — Строганова.

Еще пятьдесят — ткацкую мануфактуру Морозова.

И, наконец, в поучение покажем им и черное дело: как русские своими руками отдали нефть Нобелю, французам и Ротшильду;

ни кусочка не оставив себе и не передав русским".

Воображаю себе, как на этот добрый призыв министра отозвался бы мудрый Ник. Сав. Тихонравов, Влад. Андр. Долгоруков, а радостнее всех — студенты, изнывающие в безделье, безденежье и унизительном нищенстве ("стипендии"), гниющие в публичных домах и за отвратительным немецким пивным пойлом.

Проработав года три над книгами, в архивах заводов, в конторах заводов, на самих заводах, они вышли бы с совсем другим глазом на свет Божий:

— Какой же там, к черту,"Обломов"и"Обломовка": да этот генерал Мальцев в глухих лесах Калужской губернии создал под шумок почти Собственное Королевство, но не политическое, а — Промышленное Королевство. Со своими дорогами, со своей формой денег, которые принимались везде в уезде наряду и наравне с государственными"кредитками", со своими почти"верноподданными", подручными–министрами и т. д. и т. п. Он сделал все это на полвека раньше, чем появились Крупп в Германии и Нобель в Швеции. А его личная, человеческая, анекдотическая и романтическая, сторона так художественна и поэтична, что это ей–ей… одна из заметных страниц русской истории. Да даже и не одной русской, а общечеловеческой…

Знал ли об этом Гончаров, Гоголь? Что же такое их Обломов, Тентетников, — и"идеальные примеры купца Костонжогло и благодетельного помещика Муразова"[332], которым"в действительной жизни не было параллели, и они вывели воздушную мечту, чтобы увлечь ленивых русских в подражание"(resume критиков и историков литературы).

В этом отделе своем, довольно обширном, как русская литература была плоско глупа! Ударилась в грязь. Воистину"онанисты, занимавшиеся своим делом под одеялом", когда в комнате ходила красивая, тельная, полная жена и хозяйка дома, которую онанист–супруг даже не заметил.

Вот — литература.

Вот — действительность.

А еще туда же"претензии на реализм". Да вся наша литература"высосана из пальца", но русской земли и русской деятельности даже не заметила. И Островский, и Гончаров, и Гоголь. Все занимались любовью, барышнями и студентами."Вязали бисерные кошельки", — как супруга Манилова, — когда вокруг были поля, мужики, стада, амбары и, словом, целая"экономия".

* * *

Несомненно, когда умер Рцы — нечто погасло на Руси…

Погасло — и свету стало меньше.

Вот все, что могу сказать о моем бедном друге.

Его почти никто не знал.

Тогда как"умер бы Родичев" — и только одной трещоткой меньше бы трещало на Руси.

И умерло бы семь профессоров Духовных академий — освободилось бы только семь штатных преподавательных мест в Духовном ведомстве.

И умер бы я?

Не знаю.

(22 мая),

* * *

Никто не смешает даже самый великолепный кумир с существом Божеским и божественною истиною.

Сицилианцы в Петербурге, стр. 230[333]

… религия вечно томит душу; религия, судьба, наша маленькая и бедная судьба, горе ближних, страдание всех, искание защиты от этих страданий, искание помощи, искание"Живого в помощи Вышнего"…

Боже, Боже: когда лежишь в кровати ночью и нет никакого света, т. е. никакой осязательный предмет не мечется в глаза, — как хорошо это"нет", п. ч. Бог приходит во мгле и согревает душу даже до физического ощущения теплоты от Него, — и зовешь Его, и слышишь Его, и Он вечно тут,,.

Отчего же люди"не верят в Бога", когда это так ощутимо и всегда?..

Не от"кумиров"ли наших: взглянул на которые — знаешь, что это не"моя Судьба"и не"кто‑то тут ночью возле тебя"…

Провидение…

Опять, глядя"на образ", — скажешь ли:"Он — мое Провидение"?

А ведь чувство Провидения почти главное в религии.

Посему, любя, и бесконечно любя, наши милые"образки", наши маленькие"иконки", и так любя зажигать перед ними свечи, вообще нимало их не отрицая и ничего тут не колебля, я спрашиваю себя: не был ли этот"византийский обычай"(собственно, икон нет в католичестве, где — лишь"не молитвенные"картины) - не был ли он причиною понижения в стране, в населении таких колоссально важных ощущений, как Провидение, Промысл, Судьба: без которых вообще какая же религия? И не оттого ли, едва в обществе (образованном) потерялась связь с"иконами", — потерялась и"с Богом связь"(religio), потерялась"верность постам"(очень у нас нужная и хорошая) - потерялась и"верность совести, долгу".

Вообще чрезвычайная осязательность и близость"божеского" — "вот у нас в углу стоит", — прекрасная и глубокомысленная в одном отношении, не была ли, однако, причиною страшного ослабления других отдаленных и громадных религиозных чувств, тоже важных, необходимых,"без которых нельзя жить и не хорошо жить".

Пусть подумают об этом мудрецы: Щербов, А. А. Альбова, Флоренский, Цветков, Андреев. Я не знаю, колеблюсь; спрашиваю, а не решаю.

(за корректурой"Сицилианцев в Петербурге", — о театре и"подобиях"у евреев. Вчера, в вагоне, смотрел, как татарин, наклонись к свету, читал утром свой Коран, или — молитвенник, вообще большого формата тетрадь толстую. Он ее читал громко, ни на кого — в купе II класса — не обращая внимания. Вот этого за всю жизнь я не видел у русских; никакой Рачинский и Новоселов этого не делают; т. е. не имеют этого усердия, этого сейчас и перед лицом всех людей смелого, не стесненного усердия). (Все мы"крестимся под полою".)

* * *

Кабак — отвратителен. Если часто — невозможно жить. Но нельзя отвергнуть, что изредка он необходим.

Не водись‑ка на свете вина, Съел бы меня сатана.

Это надо помнить и религиозным людям, — и религиозно, бытийственно допустить минутку кабака в жизнь, нравы и психологию.

А потом — опять за работу.

_______________

— Едем на тройке кататься.

— Собираемся в компанию.

— У нашей тети — крестины.

И все оживляются. Всем веселее. Ей–ей, на эту минуту все добродетельнее: не завидуют, не унывают, не соперничают по службе, не подкапываются друг против друга."Маленький кабачок" — не только отдых тела, но и очищение души. И недаром saturnalia завелись даже в пуристическом Риме, где были все Катоны.

— Ты нас Катоном не потчуй, а дай Петра Петровича (Петуха) с его ухой.

Вот"русская идея". Часть ее.

(на пакете с корректурами).

* * *

Мережковские никогда не видали меня иначе, чем смеющимся; но уже его друг Философов мог бы ему сказать, что вовсе не всегда я смеюсь; Анна Павловна (Ф–ва) вовсе не видала меня смеющимся. Но Мережковские ужасные чудаки. В них и в квартире их есть что‑то детское. Около серьезного, около науки и около кой–чего гениального в идеях (особенно метки оценки М–ким критических, переламывающихся моментов истории) - в общем, они какие‑то дети (кудесники–дети), — в непонимании России, в разобщении со всяким"русским духом"и вместе (суть детей) со своей страшной серьезностью, почти трагичностью в своих"практических замыслах"(особенно"политика"). Димитрий Сергеевич всегда спешит с утра уехать скорей на вокзал, чтобы"не опоздать к поезду"(всегда только за границу), который отправляется еще в 5 часов дня, и только Зинаида Николаевна его удерживала от"поспешного бегства на вокзал". Он с мукой и страхом оставался… ну, до 3 часов, но никак уже не долее. За два часа до отхода поезда он уже абсолютно должен сидеть на вокзале. Ну, хорошо. Вдруг такой‑то"опытный человек"говорит, что надо все в России перевернуть приблизительно"по парижским желаниям". Или — реформа Церкви,"грядущее Царство Св. Духа". И хлопочут, и хлопочут, Зинаида Николаевна — "вслед", Фил–ов — "сбоку", Мережковский — всех впереди: когда"улучшения развода"нельзя вырвать у этих сомов. Сомы. А те говорят о"реформе". И я посмеиваюсь, входя в комнату. Они думают:"Это у Розанова от сатанизма", а я просто думаю:

"Сомы"."Сом — один Сергий, сом — и другой Сергий. А уж в Соллертинском два сома. Тут — Тернавцев, а у него морская лодка (яхта): какая тут"реформа Церкви"? Но, любя их, никогда не решался им сказать:"Какая реформа, — живем помаленьку".

* * *

"Единственный глупый на Сахарну еврей (имя — забыла) раз, жалуясь мне на крестьян здешних, воскликнул:

— Какое время пришло? — Последнее время! До чего мужики дошли — справы нет, и я, наконец, поднял кулаки и крикнул им:"Что же вы, подлецы этакие! Скоро придет время, что вы (православные крестьяне) гугли (еврейское сладкое кушанье в субботу) будете кушать, а мы, евреи, станем работать?!!!"

Это он воскликнул наивно как подлинно дурак: но в этом восклицании — весь еврейский вопрос".

Т. е. мысль и надежда их — возложить ярмо всей тяжелой, черной работы на других, на молдаван, хохлов, русских, а себе взять только чистую, физически необременительную работу, и — распоряжаться и господствовать.

(рассказ Евгении Ивановны).

* * *

До так называемого"сформирования"девушки (термин, понятный начальницам женских учебных заведений) - закон и путь ее (девушки) и заповедь и требование от нее — сохранить девство. Потому что она уготовливается. А после"сформирования"путь и закон ее — "с кем потерять девство". Потому что уже готова.

(Отсюда любовь и искание и тревога.)

К этому"течению Волги"должны приспособляться церковь, общество, законы, родители. Само же течение Волги ни ради чего не изменяется. Это"канон Розанова"для всего мира.

* * *

Раз он поставлен на чреду заботы о заповеди Господней: то он должен на селе, в околотке, в приходе недреманным оком наблюдать, чтобы ни одно зерно не просыпалось и не было унесено ветром, но"пало в землю и принесло плод", и — ни один уголок поля не остался незасеянным. Как квартальный стоит на перекрестке 2 улиц и говорит возам"направо"и"налево", так священник должен бы стоять у входа и выхода бульваров и говорить:"не сюда, не сюда, а — в семью", и — не для луны и звезд и тайных поцелуев, а — в домашний уголок, для благообразной и обычной жизни.

Выдача замуж дев — на обязанности священника. И за каждого холостого мужчину священники будут отвечать Богу.

* * *

Отсутствие государства и врожденная к нему неспособность, как и отсутствие отечества и тоже неспособность"иметь свое отечество", и есть источник индивидуального могущества евреев и их успехов во всех странах на всех поприщах. Та колоссальная энергия и неизмеримое по протяженности прилежание, какое русские и французы тратили на своих"Петров"и"Людовиков", на"губернии"и"департаменты", на канцелярии и статское советничество, — евреями никуда не была израсходована: и брошена в частные дела, частную предприимчивость. И в то время как у нас в каждом личном деле"теплится свечечка", у них — пылает костер. Каждый из нас с"стыдливой фиалкой в руках" — у них пунцовый пион. Ноги их длиннее, зубы их острее, у каждого 5 рук и 2 головы: потому что он не разделен на"себя"и"Людовика", а весь ушел только в"себя".

* * *

Евгения Ивановна сказала мне удивительную поговорку молдаван:

"Когда женщина свистит — Богородица плачет".

* * *

Да не воображайте: попы имеют ту самую психологию"естествознания"и"Бокля", как и местный фельдшер, и в самом лучшем случае — земский врач. И только это обернуто снаружи богословской фразеологией, которую ему навязали в семинарии.

(в Сахарне, думая о попе, лишившем все многолетние сожительства без венчания — причащения. Между прочим, он уничтожил местный церковный хор. сказав, что к нему"примешиваются и блудницы". Когда Евгения Ивановна заступилась за них и за хор, он этих пожилых и босых баб в ответном ей письме обозвал"примадоннами", В то же время во всем уезде только он один выписывает"Сатирикон"[334], и заложил огромный фундамент для строящегося своего дома.)

* * *

"Наша школа — тупа. И способные люди ее не воспринимают, а просто разрывают с нею. Через это выходит, что все тупые люди у нас суть"окончившие курс"и"образованные", а люди действительно даровитые — без диплома и никуда не пропускаются в жизнь, в работу, в творчество. Они"на побегушках"у"тупых дипломированных людей".

Евгения Ивановна сказала это как‑то лучше, талантливее. Рассказала это как заключение к рассказу о своем умершем брате, — вдохновенном и предприимчивом дворянине–землевладельце, но который, кажется, не был в университете,"потому что не мог кончить в гимназии". Обыкновенная история, еще со времен Белинского. У нас почти вся история, все пламенное в истории, сделано"не кончившими".

"Тупые образованные люди"заняли теперь почти все поле литературы; составили бесчисленные ученые статьи в"Энциклопедию"Брокгауза и Ефрона. О"тупых образованных людей"разбивает голову бедный Цветков (который, однако, наговори! им много комплиментов).

Шперк говорил мне:"Я вышел из университета (юридический факультет в Петербурге) потому, что не мог принимать в свою живую душу мертвое содержание профессорских лекций".

Слова 31 и буквальны. Меня так поразило, когда он сказал это. Как поразила сейчас формула Евгении Ивановны. Евг–ия Ив–на пошла учиться"духу и красоте"у крестьян, училась у молдаван, училась у наших (Казанск. губерния). Шперк, с отвращением отвернувшись от профессоров, начал ходить и смиренно, кротко учиться у биржевого маклера (Свечин, — издал под псевдонимом Леонова"Кристаллы человеческого духа"[335]).

О, как понятно, что с этими господами (профессора)"расправились"студенты и в конце концов отняли у них университет. И бросили его в революцию. Ибо воистину революция все‑таки лучше, чем ваше"ни то ни се","революция из‑под полы"и"на казенный счет"…

Когда же пройдут и кончатся эти"тупые образованные люди", которых у нас и повсюду гак же много, как селедок на Ньюфаундлендской мели, коих весь свет ест и никак не может их съесть?..

…………………………..

* * *

Вот идет моя бродулька с вечным приветом…

[- "Ты ушел, и как стало скучно без тебя. Я спустилась".]

Уходит и, оборачиваясь, опять улыбнулась: волосы стриженые, некрасивые, широкий полотняный халат тоже некрасив; и палка, на которую опирается и которою стукает.

Что‑то бессмертное мне мелькнуло. П. ч. это бессмертно. Я почувствовал.

Вечное благословение. Она всегда меня благословляет, и вот 20 лет из уст ее — нет, из ее улыбки, п. ч. она ничего не говорит идет одно благословение.

И под этим благословением я прожил бы счастливо без религии, без Бога, без отечества, без народа.

Она — мое отечество. Улыбка, отношение человека. И я был бы вполне счастлив, если бы был достоин этого благословения. Но в тайне души я знаю, что его недостоин.

(Занимаюсь в домашнем. музее Евгении Ивановны, в нижнем полуподвальном этаже, очень уютном и изящном. Музей — молдаванской старины и деревенщины).

* * *

Мысль о вине Б. против мира моя постоянная мысль.

(26 мая 1913 г.)

Что это за мысль? Откуда? В чем даже она состоит? Туман. Огромный туман. Но от него 3/4 моей постоянной печали.

* * *

Церковь возникла, сложилась и долго росла и сияла и собрала все свои добродетели и разум до книгопечатания, и обходясь — без книгопечатания. Это — до–книгопечатания–явление. Не есть ли ошибка поэтому, что, когда появились орудия и формы книгопечатания, — церковь также потянулась к ним? Как священник"необъяснимо"перестает быть им, переодеваясь в сюртук (ужасное впечатление от Петрова, когда он, смеясь и лукавя и пытаясь скрыть неловкость, — появился в сюртуке на"чествующем его обеде"), — так"необъяснимо"что‑то теряет"печатающий свои сочинения"иерей, епископ etc.

Конечно, есть призвания и среди них, которые не могут не печататься,"врожденные писатели", которые не могут не принять этого рока. Но таковых, очевидно, немного, и притом очень немного.

Было бы печально и бедственно, если бы и Флор не писал. Вообще тут"судьба"и"общий путь".

Но и его надо обдумать. Очевидно,"церковь"чем меньше пишет и печатается, тем полнее она сохраняет свой древний аромат дела и факта. Факта около больного, около умирающего, около гроба, около купели, возле роженицы ("наречение имени отрочу"), возле любви (брак, венчание).

Оставив слово публицистам.

Которые ведь тоже несут страшный рок: остаться вечно с одним словом.

Одно слово… Одни слова…

Бедные писатели не понимают судьбу свою: что"заболели зубы" — и читательница откладывает в сторону"симпатичного Чехова".