Одиннадцатое собрание семинария было посвящено изучению Евангельских текстов, говорящих об условиях и возможности вхождения в Царствие Божие. К таковым относятся: Мф. 5:19— 20 и аналогичный ему 7:21; 20:20-23; 23:13[122]. По поводу этих текстов были поставлены следующие вопросы:

1)   Что означают слова «большим (меньшим) наречется в Царствии Божием»?

Именование предмета, и, в частности, человека, не есть простое приклеивание к нему ничего не значущей этикетки; оно осмысленно, значительно и есть некое высказывание о его сущности; поэтому и наречение — наименование является существенным определением его бытия, выявлением и обнаружением подлинной его сущности, и поскольку таковая была до этого скрыта и незаметна, его преобразованием. В соответствии с этим и «наречение в Царствии Божием» имеет две стороны: поскольку это значение является высказыванием о сущности человека, оно есть страшный суд и выявление результата его духовного состояния (в этом смысле оно зависит от него самого): но поскольку в наречении всегда предполагается творческий акт нарекающего, постольку и в данном случае необходимо мыслить благодатность этого наречения, дарующего человеку соответствующее его сущности имя и тем преобразующее его согласно его идее. Оба эти условия являются двумя сторонами вхождения в Царствие Божие и жизни в нем: усилия к тому человека и благодатной помощи Бога.

2)   Как понимается здесь Царствие Божие: имманентно или эсхатологически?

Оба понимания в данном случае являются и уместными и не противоречащими одно другому. Ибо условия вхождения в Царство Божие всегда остаются теми же, а здесь речь идет именно об этих условиях. Царство Божие мыслится с этой точки зрения как религиозная судьба личности, зависящая от ее религиозно- нравственной оценки. Но результаты этой оценки должны сказаться одновременно и как сокровенная жизнь духовно совершенной личности в Боге (Царствие Божие внутри нас) и как вхождение ее в царство славы Божией — причем оба эти определения являются двумя сторонами одной и той же религиозной реальности.

3)  В каком отношении к подобному пониманию находится внешнее поведение личности?

Евангельские тексты дают на это прямой и недвусмысленный ответ: недостаточной является внешняя формальная религиозность (те, кто говорят «Господи, Господи»); недостаточным является и законническое поведение строгого морализма (книжники и фарисеи в исполнении закона были весьма строги не только к другим, но и к себе). И только глубокая устремлённость всего духовного существа к Богу (а не именование Его умом и не подчинение Его закону воли) делает человека способным восприять изливающуюся на него благодать божественной любви. Поэтому никакие внешние признаки религиозности и нравственности еще не свидетельствуют о святости, т<о> е<сть> спасенности человека; даже пророчества и чудеса.

4)  Как же в таком случае объяснить себе их возможность?

Недостойный и даже осужденный человек может тем не менее

творить чудеса и пророчествовать — таков ясный смысл Евангельского текста, объяснением этому служит то, что имя Божие само по себе содержит в себе таинственную силу, независимо от того, кто его произносит. Поэтому и призвание Его может иметь соответствующие результаты, которые однако не только не оправдывают, но служат еще большим осуждением тем, кто призывает Его легкомысленно или недостойно. Этим объясняется и то, что сила таинства, совершаемого посредством призывания имени Божия не зависит от нравственных качеств совершающего его, который является только посредником для непосредственного действия Духа Святого.

5)  Каков был смысл просьбы матери Иакова и Иоанна (Мф. 20: 20- 23) и каков смысл ответных слов Спасителя? Как понимается здесь и там Царствие Божие?

Вопрос содержит иудейско-мессианское понимание Царствия Божия, связанное с ожиданием внешнего великолепия. Ответ же Иисуса Христа говорит о другом понимании Царствия Божия и относится к религиозной судьбе и предназначению человека, данных уже в его создании. Ибо из дальнейшего разговора выясняется, что ни готовность исполнить все требуемое («можем пить чашу...»), ни даже фактическое выполнение его («чашу будете пить...») не обеспечивает еще вступление в Царствие Божие. Последнего может достигнуть только тот, кому это уготовано Отцом.

6)  Как же понимать эту уготованностъ?

Конечно, она не имеет ничего общего с учением о безусловном предопределении так, как оно развито в кальвинизме. Но человек, в качестве тварного существа, имеет не только свою эмпирическую сущность, но и свой умопостигаемый лик, замысел о себе Творца, который предвечно содержится в Премудрости Божией, т<о> е<сть> в Софии. И этот человеческий первообраз неизменяем и абсолютен, и человек не может изменить его так же, как не может прибавить себе росту или изменить цвета своих волос. Он то именно и является подлинным предназначением человека, изначально заложенным в него ликом, который может затем развиться в том или ином направлении, но только в пределах данных ему сил и возможностей. Окончательный суд является оценкой именно этой сущности человека, причем Иисус Христос отстраняет от себя этот вопрос, все отдавая Отцу.

7) Почему же в таком случае Иисус Христос является Судьей?

Как уже было выяснено, Страшный Суд явится только обнаружением укрытой сущности человека и в результате его — блаженством, или мукой в огне освящающей и попаляющей божественной любви. Поэтому Спаситель как Судья высказывает свое решение только о том, что есть. То, что подлинно есть, сотворено Богом («уготовано Отцом») и в большей или меньшей мере искажено человеком. Поэтому Суд явится одновременно завершением акта творения и отсечением всего чуждого ему — земного, пер- стного, привнесенного человеческой греховностью ко вложенному в него божественному первообразу.

8)  В каком отношении к умопостигаемому лику человека стоит его свобода?

Свобода, которой Бог почтил человека, является основным краеугольным камнем всего христианского мировоззрения. Поэтому совершенно естественно рождается вопрос: неужели же она относится только к нашей (феноменальной) жизни, к нашему осуществлению себя в мире являющегося и преходящего? или же долю нашего участия можно видеть и в определении характера нашей умопостигаемой сущности? В таком случае воля человека как то должна соучаствовать в самом акте его творения. Здесь, конечно, возможны только домыслы. С одной стороны можно рассматривать человека, как чисто пассивное творение (как, например, у Гете: Hatte Gott mich anders gewahlt, so hatt' Er anders erbaut), но с другой стороны можно полагать, что человеческая личность еще на границе временного и предвременного, как то сама определяет себя к бытию, соучаствует в акте своего творения, соглашается на то или иное свое умопостигаемое определение. В таком случае дух человеческий, воплощаясь в тело, соглашается на это и принимает на себя все последствия и прежде всего — первородный грех; творение человека является таким образом в известном смысле самотворением, а его одаренность оказывается таким образом не только даром небес, но в известном смысле и делом самого человека — до его рождения, вернее, на самой его грани. Это однако ни в коем случае нельзя смешивать с учением о перевоплощении, где вся значительность и серьезность (ответственность) жизни теряется благодаря бесконечным ее повторениям с дополнительными поправлениями всех погрешностей и ошибок. Также не надо смешивать и с Оригеновым учением о предсуществовании душ ранее воплощения.

9) Как смотреть с этой точки зрения на человеческую личность? Какова ее ценность по сравнению с другими'?

Различия человеческих одаренностей, талантов и способностей, которые Бог почтил свободой наравне с чувством благодарности, могут вызвать завистливый вопрос о том, почему не все одинаковы, почему в творении не соблюдена внешняя уравнивающая справедливость. Однако ставить такое требование значило бы сводить акт мироздания к пошлости, а всю божественную мудрость видеть в наблюдении за тем, чтобы не было различий, и все шло по шаблону. Но если личность как таковая, как образ и подобие Божие и имеет свою абсолютную ценность (и в этом смысле равна каждой другой личности), то, кроме того, у нее есть свой тембр, свой цвет, своя качественность — и это именно и делает мир бесконечно богатым и разнообразным и вместе с тем придает ему иерархическую структуру.

10) В каком смысле надо понимать слова Иисуса Христа «будете судить 12 колен Израиля» (Лк. 22: 30[123])? Каким образом наряду с судьей Христом мыслимы судьи Апостолы?

Здесь возможны только домыслы. Однако и последние могут дать нам многое для уразумения мистического строения человеческого рода и строящегося при его посредстве тела Церкви. В деле духовного руководительства тот, кто ведет и управляет, является одновременно и судьей для руководимого и его представителем перед высшей властью. Так священник не только исповедует и судит своего духовного сына, но в какой то мере и ответствен перед ним. В этом смысле можно сказать, что и двенадцать апостолов являются выразителями сущности каких то человеческих групп; и все мы — сообразно нашим особенностям и склонностям — естественно подходим к стилю паствы того или иного апостола, водимся духом наиболее близкого нам учителя. Некоторые из этих стилей нам сразу же понятны и очевидны: как, например, характер Иоаннова, Петрова, Павлова, Фомина христианства; иные до времени скрыты от наших глаз. Но во всяком случае тот апостол, который является нашим естественным руководителем и ходатаем перед Богом, тем самым оказывается и нашим судьей, не как окончательный вершитель нашей судьбы, но как участник божественного судоговорения.