В восьмом собрании семинария были рассмотрены и объяснены притчи о десяти девах (Мф. 25: 1-12[97]) и о талантах (Мф. 25: 14-30[98]). Первая притча имеется только у Мф. и должна быть поставлена в связь с эсхатологической (24) главой. Последняя заключает в себе пророчества о последних временах и описание картины Страшного Суда и его результатов. Притча о десяти девах, будучи (даже грамматически) непосредственно связана с концом этой главы, является как бы ей попутной иллюстрацией. Таким образом, основной интерес притчи оказывается, с одной стороны, эсхатологический (поскольку она есть символическое изображение последних событий истории), с другой же стороны — сотериологический[99]), — поскольку она трактует проблему вменения людям их заслуг и рассматривает условия, при которых они могут оказаться достойными Царствия Божия. Эти замечания являются ответом на первый вопрос, который мы можем себе поставить при изучении этой притчи, а именно:

<1)> О каких сторонах Царствия Божия говорит эта притча? Далее следует вопрос:

2) На какие слова падает в притче логическое ударение? Какая мысль является в ней основной?

Центральным моментом изображенного в притче происшествия является просьба неразумных дев отворить им двери и отказ жениха. Соответственно этому логическое ударение падает на слова: «отверзи нам» — «не знаю вас». Этому ответу предшествует момент, когда «двери затворились». После этого вступление в горницу пира оказывается уже невозможным, а пришедшие — запоздавшими. Это может быть истолковано двояко: с одной стороны, космологически и исторически; с другой стороны, морально-психологически и сотериологически. Последнее истолкование сводится к тому, что в жизни каждой человеческой души может наступить такой момент, когда совершенный грех (недосмотр, небрежность, ошибка) уже непоправима, и всякое раскаяние оказывается запоздалым. Решительный шаг сделан, время пропущено и возместить потеренного (пропущенной встречи жениха) уже ничто не может. Мысль эта глубочайшим образом противоречит и опровергает доктрину о перевоплощении душ, согласно которой ничего окончательного в человеческой жизни быть не может, и все духовные состояния греха и заслуги соотносительны в бесконечной лестнице вечно повторяющихся возможностей. Поэтому состояние (любого) греха только снижает его субъекта на несколько степеней, но никогда не может закрыть перед ним двери, подобно тому, как это изображено в притче. Вследствие этого и смерть теряет свое значение чего-то определяющего, единственного и окончательного. Ибо за ней следует не новое состояние, не иная жизнь — как учит христианское мировоззрение, а повторение тех же жизненных возможностей, в которых можно исправить и загладить все совершенное раньше. Такая точка зрения противоречит одинаково и психологической природе человека и его значению в иерархии живых существ. Ибо мы знаем, что смерть, как нечто таинственное (а все, что повторяется, теряет свою таинственность) страшна не только обыкновенным людям, но и самим святым. Что Сам Господь в Гефсиманском Саду, в предведении близкой смерти «начал скорбеть и тосковать и сказал — душа моя скорбит смертельно» (Мф. 26:38[100]). А с другой стороны, свободное самоопределение человека, его служение добру или злу, Богу или дьяволу, — выбор, совершаемый им в его земной жизни, имеет такое значение, что лишать его определяющей силы и рассматривать только как урок предметной педагогики, значит совершенно не понимать ни глубины данной нам жизни, ни положения человека как свободно развивающегося и самоопределяющегося духа.

3) На какие объективные условия указывает основной мотив притчи?

Основной мотив — тот, что раскаяние может быть запоздалым и время упущенным — ясно свидетельствует о существовании единого неповторимого объективного времени. Время не есть ни субъективное переживание, имманентное нашему сознанию, ни способ восприятия действительности, ни произвольное рядоположение событий или что-либо подобное. Оно дано нам в качестве абсолютного исторического процесса, в котором мы сами, наши мысли, поступки и дела занимают каждый свое место и оказываются связанными друг с другом. Некоторый отрывок этого объективного времени дается нам — в виде нашей, человеческой жизни для того, чтобы, воспользовавшись им, мы могли покупать и торговать духовно и приобретать духовные ценности, отдавая свою любовь. Но торг этот, стяжание Царства Небесного, может производиться только в течение некоторого времени. Оно истекает, наступает смерть, и все, предпринимаемое за пределами этого момента, оказывается «слишком поздно». Новые условия разрушают смысл принимаемого подвига. Ибо последний имеет значение только при условии свободы нашего выполнения; необходимость лишает его ценности. Подобно этому и вера ценна только тогда, когда она не защищена от сомнений; там же, где есть очевидность, сомнение невозможно, выбор устранен — там нет подвига веры, а следовательно нет и заслуги и награды. Ср. притчу о богатом и Лазаре (Лк. 17:19-31[101]).

4)  Имеют ли значение детали притчи, и если да, то какое?

Притча изображает картину брачного пира и связанной с ним обстановки. Все детали соответствуют обычаям востока и являются примерами, взятыми из обыденной жизни. Но само понятие брака является существенным, ибо оно звучит небесной музыкой для слуха мистически настроенной души. Брак, брачный пир, как символ радости и веселья чрезвычайно часто встречается, как в евангельских притчах, так и в церковных песнопениях. Подобное же символическое употребление и понятия жениха. Невеста часто отсутствует, что является вполне понятным, когда имеется в виду Страшный Суд и явление Судьи. Количество дев и распределение их поровну не имеет существенного значения. Зато замедление жениха имеет глубокий символический смысл, ибо изображает всю человеческую историю и ее внутреннюю духовную структуру. Если бы жених пришел сразу, то масла бы хватило у всех, и не было бы необходимости в разумной предусмотрительности о поддержании своего огня. Но он замедлил, и они ждали (ср. этот момент с ожиданием времени жатвы в притче о плевелах и пшенице). То обстоятельство, что они заснули и спали все — не имеет значения и есть подробность рассказа, так же как и упоминание именно о светильниках и масле. Существенно же то, что у неразумных дев масла не хватило, и что они принуждены были пропустить время встречи Жениха, вернувшись со своей покупкой слишком поздно. Что означает их неразумность: непредусмотрительность, небрежность или просто глупость — не имеет особого значения, потому что не влияет на общий смысл притчи. Они оказались недостойными, а ошибки их непоправимыми — в этом вся суть.

5)  Каковы религиозно-практические выводы притчи?

Притча заканчивается призывом бодрствовать, т<о> е<сть> пребывать в постоянной духовной напряженности. Духовная лень, небрежение, сон может быть причиной невознаградимой потери и неисправимого упущения. Этот призыв бодрствовать постоянно повторяется в Евангельских притчах и заветах (ср. Мр. 13: 33-38; Лк. 13: 22-30[102]). Этому всегда сопутствует указание на то, что Страшный Суд наступит внезапно и неожиданно, и что поэтому надо всегда быть готовым, препоясанным, с горящим светильником, ожидающим встречи с Женихом. Поучение притчи ставит, таким образом, известный способ действия и образ жизни человека в зависимость от тех объективных условий, в которых протекает мировой процесс. Абсолютное свершение (конкретное время, смерть, Страшный Суд) диктуют человеку как он должен жить для стяжания Царствия Божия.

6) Сравните образ Царствия Божия данной притчи с предшествующими.

Здесь мы встречаем большое различие. В предшествующих притчах мы видели Царствие Божие благодатно даруемое человеку, и этот дар связан с прощением и милостью. Здесь же, в словах «не знаю вас» — звучит такая суровость, что мы никнем в отчаянии. Ибо кто может по совести причислить себя к девам разумным? Для понимания этого противоречия необходимо иметь в виду, что если та совокупность данных, которая дана нам в виде систематического богословия, представляет собою уже переваренную и потому легко воспринимаемую пищу, то евреи таковой не имели. Богооткровенная истина давалась им в сыром виде — во всей своей антиномичности и внутренней трудности. Это был не синтез, а ряд тезисов и антитезисов, которые еще необходимо было усвоить и примирить. И вследствие этого — каждый из них, будучи истинным, не должен был восприниматься в качестве чего-то исчерпывающего и законченного. Подобно этому и здесь — с полной серьезностью относясь к описанному в притче принципу беспощадного вменения, мы должны помнить, что он является только моментом в акте божественного правосудия, в коем он дополняется, исправляется и пополняется любовью, милостью и благодатью. Момент вменения и «запоздания» подчеркивается однако в словах Спасителя весьма часто и с достаточной определенностью. В частности уже указанные слова Лк. 13:25[103] могут быть истолкованы как в отношении евреев, не признавших в Христе Спасителя, так и в отношении именующих себя христианами, но на самом деле «делающих неправду». И тут и там суд Божий является чем-то окончательным; решение его неизменяемо; совершенный грех неизгладим.

Проблема выполнения человеком своего долга, вменения ему заслуг и провинностей и суда над ним выясняется далее в притчах о талантах и минах; Мф. 25: 14-30 = Лк. 19: 11-27[104]. Относительно этой притчи необходимо поставить следующие вопросы:

1)   Сравните текст притчи в изложении у Мф. и у Лк. а) с точки зрения содержания и мотивов; б) с точки зрения способа, изложения и деталей; в) считать ли эти изложения за два варианта одной притчи, или за две?

Сравнивая текст притчи о талантах и минах у Мф. и у Лк., мы находим весьма существенные различия: 1) у Мф. совершенно отсутствует мотив мятежности граждан, который у Лк. является не случайной деталью, но весьма существенным обстоятельством; ибо желанием владыки получить царство начинается притча; и наказанием тех, кто не хотел ему подчиниться, она кончается (ст. 27). Соответственно этому и рабы, исполнившие волю его, награждаются не талантами и минами, а городами (ст. 17 и 19). — Этот мотив, касающийся врагов Господа, непризнавшего Его народа и его судьбы — является как бы особой притчей, вплетенной в ткань основной притчи о талантах (ср. ее с притчей о виноградарях, убивших сына владельца виноградника и со словами Иисуса Христа «будете судить 12 колен Израилевых»),

2)  Необходимо отметить различие контекстов.

У Мф. притча о талантах предлагается в контексте эсхатологических пророчеств, следует тотчас за притчей о десяти девах (которая в свою очередь дополняет эсхатологическую 24 гл.) и предшествует картине Страшного Суда. Таким образом, притча эта является здесь новым обоснованием заповеди бодрствования и духовного делания, приводящим в связь отдельные человеческие поступки и абсолютное мировое совершение. У Лк. контекст иной. Ст. 11 указывает на то, что притча о минах была сказана во время пути в Иерусалим, для того, чтобы предупредить и опровергнуть ожидания и надежды учеников немедленного явления Царствия Божия в его силе и славе. Это выполнено притчей и притом в двух направлениях: во-первых, указанием на то, что граждане царства не желают принять своего Царя; во-вторых, указанием на то, что Царствие Божие может наступить только тогда, когда каждый исполнит свой долг в меру врученного ему, или же окончательно определится в своем нежелании служить своему Владыке.

б) Мы находим у Мф. — таланты; у Лк. — мины. Это незначительное различие дало повод некоторым ученым иронизировать над пристрастием Евангелиста Матвея к большим масштабам; религиозного значения оно, конечно, не имеет. Не имеет также значения и различие количества доверенных талантов и мин (5, 2 и 1 у Мф.; по одной мине у Лк.); разница прибыли, полученной рабами — как количественно, так и в отношении к первоначально данной им сумме; хранение ее ленивым рабом закопанной в земле и завернутой в платок и т<ому> п<одобное>. Приговор господина и вознаграждение рабов, несмотря на различную форму, также не являет существенного различия и выражает одну и ту же мысль.

в) Указанные различия как существенные, так и редакционные чрезвычайно затрудняют решение вопроса о том, имеем ли мы здесь одну или две притчи. Вопрос этот однако не является существенным с религиозной точки зрения. Ибо поскольку обе притчи различествуют одна от другой — они дополняют друг друга, и для нас гораздо существеннее является то обстоятельство, что в основных их мотивах и идеях нет никакого противоречия или расхождения. Поэтому обе притчи могут рассматриваться как общее выражение одной и той же мысли и одного и того же учения, что позволяет нам обратиться к установлению религиозного содержания обеих притч одновременно.

3) Какая сторона Царства Божия открывается в данной притче? На что падает логическое ударение?

Царствие Божие, имеющее наступить в конце веков, имеет свое свершение за пределами истории. Оно отделено от нее неким абсолютным трансцендентным моментом (Страшный Суд), который окончательно завершает, судит, определяет судьбы всего исторического. Однако, будучи разделением, Страшный Суд одновременно и связывает прошлое с будущим, ибо определяет последнее в зависимости от первого. Историческая действительность вменяется человеку, и от нее именно и зависит его допущение или недопущение в Царствие Божие. Таким образом, притча о талантах и минах указывает на то, каким образом Царствие Божие — в отношении отдельного человека (израильского народа) зависит от него, каким образом в тайне человеческой жизни запредельное коренится в посюстороннем. Указать слова, на которые падает здесь логическое ударение — весьма трудно. Ибо смысл притчи явствует из совокупности заключающихся в ней мыслей. Правильнее всего считать центральными словами «в малом ты был верен — над многим поставлю тебя». Это вполне соответствует вышесказанному, требуя верности и религиозного делания даже в том (в мелочах), что может на первый взгляд казаться незначительным, но от чего на самом деле зависит все.

4)   Что означают слова «дал каждому по его силе» (у Мф. ст. 15, у Лк. - отсутствует)? Каково взаимоотношение между этой силой и данным талантом?

Этими словами Господь как-бы указывает, что в человеке есть духовная сила более значительная и более глубокая, чем данные ему таланты. Последние надо (согласно Флоренскому) понимать, как таланты (талант — талант), как способности и одаренности. И эти данные человеку способности соответствуют его силе: будь они больше — он не смог бы использовать их подобно неопытному мастеру, обладающему превосходящими его знания инструментами. Это соответствие силы и способностей обязывает человека использовать их в полной мере, поставить их целиком на служение той цели, к достижению которой прикладывается его сила. Ибо талант дан Богом, возможность создана объективными условиями, но результаты зависят от старания человека, от использования им данных ему возможностей, от развития им вложенных в него способностей. Поэтому господин и интересуется способом употребления таланта, указующим на субъективный момент деятельности, старания и службы рабов. Тот раб, который получил один талант, и хранит его, зарытым в землю, обнаружил не только леность, но некие бунтарские свойства, поскольку он не захотел делать дело, порученное ему его господином, не захотел признать Божие дело своим Делом. Все это указует на то, что от всякого человека требуется какая-то активность в меру данных ему способностей, в меру его духовной силы.

5)   Что означают слова, что «всякому имеющему дастся и преумножится: а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф. ст. 29=Лк. ст. 26).

Эти стихи представляются наиболее загадочными и трудными для объяснения. Особенно таинственны слова «возьмите у него талант/мину и дайте имеющему десять талантов/мин; (у Мф. ст. 28 и у Лк. ст. 24 — формулировка совершенно одинаковая). Может быть, в основе этих метафор лежит следующая мысль. Все, что в мире имеет место, является исполнением предвечного замысла Творца. В этом смысле все таланты и способности являются не чем иным, как неразвернутыми ответами на поставленные задачи, всякий дар, всякий талант подразумевает дело, которое он должен выполнить, противодействие, которое он должен преодолеть. И тот, кто получает талант, получает одновременно и задания, с этим талантом связанные. Задача эта должна быть выполнена, независимо от доброй или злой воли человека, перед которым она поставлена, ибо составляет часть Божественного замысла о мире. Поэтому, если данный человек не выполняет того, что должен, эта задача выполняется другим — первым долгом тем, кто свои задачи уже выполнил (дается и приумножается у того, у кого уже есть). Таким образом, в разрешении божественных задач между людьми устанавливается как бы круговая порука: одни могут выполнять их за других. Так святые угодники Божии спасаются не только за себя, но и за нас, тогда как мы здесь ничего не делаем для того, чтобы разрешить предлежащие нам духовные задачи. В этом смысле как грех, так и заслуга имеют силу, действующую и на будущее время — вследствие естественного своего выростания и ослабления или усиления духовной силы того, кто их совершил. Этим устанавливается мистическая связь всех моментов человеческой жизни; поскольку все они каким-то <образом> влияют друг на друга, каждый как-то отражается во всех остальных.

6) Что означает судьба ленивого раба? Как толковать выражение «тьма внешняя» (Мф. 25); ср. его с выражением «тьма кромешная».

Ленивый раб не захотел принять дела и интерес своего Господина, как свои. Этим он стал на свою собственную, обособленную дорогу, которая и отвела его от радости Господина, в которую, как в свою радость, вошли верные рабы. Поэтому исключение его из Царства Божия — Царства Господина является ничем иным, как выполнением его собственного желания, осуществлением его убеждения («твоими словами буду судить тебя»). Но Бог является источником всякой жизни и вне Его ее нет; поэтому удаляющийся от Бога идет во тьму, лишается какого бы то ни было света и радости и жизни. Эта тьма является внешней, потому что она вне Бога, вне Его Царства, вне единственной реальности. Она — кромешная, потому что она «кроме» — т<о> е<сть> в стороне, не связана, не освещена божественной благодатью. И если грешник, попадая в нее по своей собственной воле, все же испытывает в ней страдания («плач и скрежет зубов»), то противоречие это лежит в его собственном духе, поскольку страдания одиночества, оставленности и духовной смерти для него все же легче, чем действие попаляющего его греховную природу огня божественной любви. Мысль справедливости суда Божия о вменении человеку грехов (сотериологический вопрос) связывается таким образом здесь с общей концепцией загробной жизни и эсхатологическими пророчествами Евангелия.