Седьмое собрание было посвящено разбору притч о виноградарях (Мф. 20: 1-16[85]) и о вечере (Мф. 29: 1-14 = Лк. 14: 15-24[86]). Относительно первой притчи были поставлены и разобраны следующие вопросы:

1)  В каком отношении Царствие Божие уподобляется случаю с виноградарями?

Центральным моментом всего повествования является расплата хозяина виноградника с рабочими. Именно способ расплаты и вызывает нарекание со стороны недовольных рабочих и авторитетное разъяснение хозяина. Поэтому Царствие Божие уподобляется здесь способу вознаграждения рабов относительно их заслуг. Все остальное является или необходимыми предпосылками конечного акта, или его непосредственным следствием, или же обстановочными деталями. К числу последних относятся конкретные условия хозяина с работниками (по динарию за день), часы, в которые хозяин встречает их на торжище (3-й, 6-й, 9-й и 11-й час, восточное счисление часов по четвертям, отчасти сохраненное в нашем богослужении) и друг<ое>.

2)  На какие слова падает в притче логическое ударение?

Заключительные слова притчи о том, что последние будут первыми, а первые последними — хотя и выражают ее основную мысль, не являются ее логическим центром. Ибо эти слова употребляются в Евангелии многократно и имеют поэтому различный смысл в разных контекстах. Логическое же ударение падает на те слова, которыми хозяин определяет свой поступок как 1) справедливый («я не обижаю тебя»), 2) как милостивый («или глаз твой завистлив, что я добр»). Эти слова суть центральные, но они же в своей антиномичности ставят экзегезе очень трудную и ответственную проблему.

3)  В чем различие справедливости и благости?

Справедливость заключается во вменении заслуг, в пропорциональности заслуги и награды, в соответствии преступления и наказания. И притчи этического характера определенно говорят о значении заслуг для достижения Царствия Божия, о Царствии Божием как подвиге и достижении. Но с другой стороны, справедливости противополагается милость как прощение, как дар, как благодать. И с этой точки зрения Царствие Божие не зависит от личной заслуги человека и дается ему независимо от его поведения и достижений. В притче все работники уравниваются в дарах — все спасаются (в одинаковой степени), и это и вызывает их протест с точки зрения земной человеческой справедливости.

4)  Как же примирить это противоречие? (Ср. с претензиями виноградарей недовольство старшего брата в притче о блудном сыне - Лук. 10: 25-30[87]).

Если бы человек был с Богом лишь в договорных отношениях, то спасение было бы вообще невозможно, и Царствие Божие было бы недостижимо ни для кого. Поэтому одной справедливости для возможности спасения недостаточно. Но тут и привходит любовь Божия, покрывающая собой справедливость и дарующая людям то, чего на основании справедливости они должны были быть лишены. Однако, это божественное прощение, будучи актом сверхсправедливости, не является и несправедливым, как на то жалуются виноградари и старший сын. Ибо они получают свое (на что определенно указывают обе притчи), и им — на основании договора жаловаться не на что. Но, не поднимаясь над уровнем чисто человеческого понимания справедливости, они хотят, чтобы она выражалась не только положительно (т<о> е<сть> чтобы заслужившие получили награду, что и происходит на самом деле), но и отрицательно (т<о> е<сть> чтобы незаслужившие не получали дара, были бы лишены благодати). Это есть не что иное как зависть, доказывающая недостаток в них любви, ибо по апостолу Павлу «любовь не мыслит зла и сорадуется всякому благу» (1 Кор. 13: 5-6[88]). Но это сорадование, составляющее отличительную черту ангельской природы (ибо ангелы радуются о всякой овце погибшей, которая спасается) очень редко доступно человеческой природе, которая легко сострадает, но при виде радости другого обычно только завидует. Таким образом, если отвлечься от чисто человеческого понимания справедливости и принять ее в ее положительном значении — Божественная любовь справедливости не уничтожает. Наоборот, она всегда заключает ее в себе (нельзя быть несправедливым, обидеть любимого) , тогда как справедливость не всегда связана с любовью; ибо взятая с отрицательным коэффициентом она может быть выражением зависти (как у старшего брата блудного сына). Справедливость не может быть поэтому последним критерием в оценке человеческих поступков. Она является неустранимым моментом во всякой системе морали, но в качестве такового она — только этап, только переходная ступень к пути любви, которая все затопляет, и все снимает, все разрешает и поэтому является единственным абсолютным и самодовлеющим началом в духовной жизни.

5)  Не поощряет ли эта притча лености в надежде на дешевое или даровое спасение?

На этот вопрос безусловно следует ответить отрицательно; ибо работникам не дано выбирать часа, в который они призываются. И каждый из них выполняет данную ему работу, изживает посланную ему Богом судьбу. Кроме того, как уже было указано, справедливость милосердием не уничтожается; милость дается как дар, который нельзя предвидеть, который может и не быть данным. Следовательно, ленивый раб может быть и наказан (ср. притчу о талантах Мф. 25: 14-30[89]).

6)  Устанавливает ли притча равенство всех в Царствии Божием, или же допускает индивидуальные оттенки спасения? Ср. Мф. 19: 28-29[90].

Сравнение данной притчи с притчей о талантах и минах с очевидностью показывает, что и в состоянии спасенности могут быть различные оттенки. Об этом же в общих словах говорят тексты Ио. 14:2 и 1 Кор. 15:41[91]. Однако, в притче плата работников уравнивается? Это противоречие устраняется следующим рассуждением: в отношении к нашим личным заслугам и достижениям Царствие Божие является безмерным и несоизмеримым с ними благом. По сравнению с ним все наши заслуги кажутся бесконечно малыми и следовательно равными друг другу (как равны все конечные величины по сравнению с бесконечностью). Это и создает впечатление равенства даров, равно незаслуженных всеми. Но объективно — в этих дарах имеется различие, которое зависит от достигнутого духовного состояния человека, т<о> е<сть> от степени его восприимчивости к благодати Божией.

7)  Что значит, что последние будут первыми?

Эти слова имеют двоякое значение. С одной стороны — в соответствии с предыдущим вопросом — все наше, все, что принадлежит нам, до такой степени ничтожно и относительно, что эти заслуги, достижения, подвиги и т<ому> п<одобное> ни в коем случае не могут быть причиной и основанием блаженства. В этом смысле тот, кто казался первым, может оказаться последним. Ибо человеческие заслуги являются только поводом, а отнюдь не основанием божественного милосердия и любви. А прощение грешника — последнего, сообщая ему дары благодати, делает его первым. Таким образом, наши человеческие оценки, наши деления людей на первых и последних — ошибочны и ложны. Страшный Суд будет всеобщей переоценкой ценностей, и тогда, при свете вечной правды, обнаружится, что многие, выдававшие себя за христиан — первые по всем человеческим данным, на самом деле были «делателями неправды»; ср. Лк. 13: 25-30[92]. Но, с другой стороны, Евангелие говорит о первенстве последних и в другом смысле; ибо те, кто сделали себя последними в мире сем ради Царствия Божия, получают уже здесь свою награду, становятся первыми в полном смысле этого слова. См. Мф. 19: 19-30 — Мр. 10: 29-31[93]. Необходимо заметить, что эти слова были сказаны евреям, которые мнили себя единственным, исключительным, избранным, первым народом. Отрицая подобное абсолютное первенство, Спаситель указывал на общий божественный план введения в Царствие Божие и других народов и призывал ко всяческой скромности и неосуждению тех, которые еще не пришли к Богу со стороны тех, которые уже пришли, или думают, что пришли.

8)  С какой притчей сходствует притча о виноградарях?

С притчей о блудном сыне (Лк. 15: 11-32[94]). Только блудный сын виноват в определенных проступках, тогда как работники «стояли праздно».

9) Кто разумеется под протестующими против расчета виноградарями? Каковы религиозно-практические выводы из этой притчи?

Притча имеет в виду законничество фарисеев, вся религиозность которых состояла в очень строгом и требовательном выполнении буквы закона. Согласно их учению, человек должен был исполнить все, на что способна человеческая воля — и в зависимости от этого его выполнения закона зависит его абсолютная оценка. Отношения Бога и человека исчерпывались таким образом выполнением или невыполнением договора. В современном религиозном сознании этот юридизм заметнее всего выражен в католическом богословии. Это сказывается как в учении о безмерных заслугах Иисуса Христа и преизбыточествующих заслугах святых, в счет которых могут быть прощены грехи и нам (чисто юридическое понимание догмата искупления), так и в исповедной практике, иногда отличающейся большой казуистичностью. Православная Церковь чужда этого юридизма. В страданиях Спасителя она видит первее проявление божественной любви, чем искупление грехов (последнее, конечно, тоже входит в православное вероучение, но не выдвигается на первый план). Но Спаситель сказал, что Он хочет милости, а не жертвы. Поэтому, не отрицая закона и требований благочестия, притча может быть истолкована в смысле указания на некоторую божественную «амнистию», некоторое изглаживание греха, которое может быть даровано человеку при условии действительного и искреннего покаяния. Соответственно этому и эпитимьи рассматриваются православной Церковью как целебные средства, как лекарства для души, а отнюдь не как восстановление справедливости или искупление греха, который, раз совершен, все равно ничем и никак искуплен быть не может, кроме как Божественной Кровью.

Притча о вечере. Мф. 22: 1-14 = Лк. 14: 15-24[95]

1) Чему уподобляется здесь Царствие Божие? С какой из разобранных притч она сближается? В чем их сходство и различие?

Черты Царствия Божия здесь: 1) призвание всех вступить в него (это момент его универсальности); 2) извержение из общества святых (пирующих) недостойного, вступившего в него без соответствующей подготовки (это момент эсхатологический). Притча имеет таким образом два логических центра, две темы. Первой является приточное изображение истории Церкви; второй — описание окончательного разделения, момент Страшного Суда. Согласно этим двум темам притчи и следует изучать ее. Предварительно однако следует сравнить ее с другими притчами, а также выяснить различия ее редакции у Мф. и Лк. Из предшествовавших притч она более всего сходствует с притчей о неводе. И там и тут указывается на универсальный характер Царствия Божия, и там и тут в него призываются все, оно захватывает всех — добрых и злых без различия. Но и тут и там это смешение только временное — до Страшного Суда, когда происходит последнее разделение, как бы сортировка добра и зла, и то и другое получает заслуженную судьбу. Однако есть и существенные различия между этими двумя притчами. Притча о неводе говорит об объективном факте захвата Царствием Божиим разных людей; притча о вечере касается субъективного отношения призываемых; факт вступления в Царствие Божие определяется волей человека. В эсхатологическом моменте притча о неводе рисует простое отделение добрых от злых; притча о вечере так же, как и в первом случае, обращается к внутренней стороне этого процесса и объясняет мотивы и основания подобного разделения (разговор с человеком, облеченном не в брачную одежду).

2) Сопоставьте редакции Мф. и Лк. и сделайте отсюда соответствующие выводы. Какие различия существенны, какие нет?

У Мф. рассказывается про брачный пир, звать на который посланы рабы; у Лк. — ужин и созывает на него раб. Эти различия не имеют существенного значения. Не имеют значения и разные редакции ответов приглашенных — общий ответ у Мф. и подробное изложение их у Луки. Далее следует черта, имеющаяся только у Мф. и отсутствующая у Лк.: приглашенные убивают послов- рабов и несут за это наказание (стихи 6-8). Это относится специально к еврейскому народу, неоднократно убивавшему и гнавшему пророков и понесшему за это суровое наказание. Вторичное приглашение новых гостей более развито у Лк., где оно повторяется дважды. На этом притча у Луки кончается (стих 24), у Мф. же она продолжается, образуя второй логический центр и развивая новую мысль, которая может быть рассматриваема как само- стоятельиая притча. Сопоставление текстов и незначительность различий их дают основание предположить, что в данном случае мы имеем не две притчи, а одну, рассказанную в разные времена по разным поводам или же изложенную в двух различных (более сокращенной у Мф. и более пространной у Лк.) редакциях.

2)  На какие слова падает логическое ударение притчи?

В первой теме логическое ударение падает на слова «всех кого найдете — зовите всех»; во второй теме — на противоложении — «много званных, мало избранных».

3)    Имеется ли в последовательных приглашениях всех какая-либо последовательность и закономерность, или же они происходят случайно?

В Царствие Божие призываются все — оно универсально — но все же призвание это происходит в некотором порядке. Указанием на то, что Царствие Божие уготовано для всех, Иисус Христос высказал мысль новую и неожиданную для евреев, ибо в таком случае избрание Израиля должно было толковаться не как право первенства, не как привилегия, а как известное служение, которое могло и должно было окончиться после исполнения возложенных на него задач. Однако последовательность в приглашениях все же указывает на особые черты еврейского религиозного сознания, проявляющаяся в этом народе как в избранном. Ибо первый зов — извещение, что все готово для пира — относится к евреям. Этой притчей Спаситель хотел пробудить подлинное религиозное сознание евреев; и если бы они последовали зову Господа и уверовали в Иисуса Христа, то на земле сразу бы образовалась Церковь призванных, н<о> остались бы, конечно, непризванными и другие народы, но Царство Божие с самого начала получило бы естественную опору и основу в мире. Но это отвержение еврейства, которое последовало в результате их враждебного отношения к Иисусу Христу, означает действительную катастрофу на путях Царства Божия. В плане мировой истории еврейству принадлежит огромное как положительное, так и отрицательное значение. На это указывает и то особое внимание, с которым относился к евреям Господь. Ибо мы не можем видеть в этом вместе с рационалистами национальных симпатий Иисуса Христа к своему народу, но должны истолковать это как реальную богоизбранность еврейства, особую интенсивность и напряженность религиозного чувства у евреев. И это вполне подтверждается духовным обликом таких людей, как например апостол Павел, который помимо своей богодухновенности проявлял такую человеческую настойчивость и живучесть, свойственную только евреям; ариец, испытав то, что испытал он, непременно бы сломался, разрушился. Вообще необходимо помнить, что историческое христианство взошло и вскисло на еврейских дрожжах. И за душу еврейского народа Господь боролся с книжниками и фарисеями, желая их взять и спасти от их мертвого юридизма; «но вы не захотели» (Мф. 23: 37). После отвержения избранного народа, приглашение обращается ко всем прочим людям, под которыми разумеемся и мы.

4)  Какой смысл имеет слепота, хромота и т<ому> п<одобное> приглашенных на пир?

Эти черты не имели бы большого значения, если бы образно не говорили о весьма существенном духовном факте. Ибо пред лицом Бога — все мы уроды, все мы искажения Его замысла о нас. И если бы мы видели себя так, как нас видит Бог, то каждый обнаружил бы в себе и в каждом другом свое специальное уродство. Но, как указывает притча, это уродство не служит препятствием к вступлению в Царствие Божие.

5)  Какое значение имеют слова «убеди войти»? Лк. 14: 23.

В греческом тексте стоит слово αναγκασον (от αναγκη - необходимость), в латинском compelle (intrare), в славянском: понуди. Еще блаж. Августин истолковывал эти слова как оправдание понудительных мер в жизни Церкви и государственного принуждения в вопросах веры. Впоследствии эти слова легли в идеологическое обоснование инквизиции и всяческих религиозных притеснений. В контексте притчи этого смысла нет, и подобное толкование является примером злоупотребления истолкования деталей. Но самый вопрос о compelle (intrare) этим не разрешается и представляет собой большие трудности, ибо если, с одной стороны, религиозные убеждения должны быть совершенно свободными, то, с другой стороны — христианская власть не может быть совершенно безразличной к жизни Церкви и интересам веры.

6)   Что означает брачная одежда?

У нищих, пришедших с улицы, брачной (торжественной) одежды быть не могло. Таковая им должна была быть дана при входе, так что неимение ее означало не недостаток средств, а нежелание почтить брачный пир соответствующим торжеству одеянием. Во всяком случае это неимение брачной одежды в данном случае одиозно. Оно является проступком, виною того, кто пришел на пир не подготовившись, и вследствие этого пир превращается в суд. Дальнейшее повествование притчи есть сокращенная картина Страшного Суда, при котором все открывается, все уродство человеческой души становится ясно видимым (ибо, когда человек только входил, неимение им брачной одежды очевидно не обращало на себя внимания). Дальнейшая его судьба является непосредственным результатом его духовной неподготовленности.

7)  Что означают слова «много званных, но мало избранных»?

Как уже было указано, первыми званными были евреи. Но, отвергнув Христа, они отвергли тем самым и свое избрание. Таким образом, эти слова первым долгом касаются еврейской иерархии. Однако далее они относятся ко всем вообще, кто мнит себя привилегированным в религиозном отношении. Не заслуги, не качества, не одаренность служат основанием для спасения, но только милосердие Божие. Слово «много» означает неопределенное множество, то есть всех: званы все (ср. слова Евхаристической молитвы «Сия есть кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многие (т<о> е<сть> за всех) изливаемая»). Но спасутся только некоторые.

8)  В чем заключается связь притчи о вечере с притчей о виноградарях? В чем их сходство и различие?

Обе притчи говорят о призвании людей в Царствие Божие. Только в притче о виноградарях работники призываются в разные часы, тогда как в притче о вечере призывание всех происходит одновременно. И если это второе призывание имеет в виду всеобщую открытость Царствия Божия для всех людей и всех народов, то первое может обозначать тот или иной исторический час, в который тот или иной человек или тот или иной народ специально призывается к вере. В историческом отношении здесь можно отметить такие моменты как, Крещение Руси св. кн.

Владимиром, славян св. Кириллом и Мефодием и т<ому> п<одобное>. Здесь происходит крещение народа как народа, приятие в лоно Церкви народной души. Уместно поставить себе еще вопрос, настанет ли когда-либо время, когда все народы будут определенно призваны к исповеданию Христианства? Евангелие отвечает на это утвердительно — см. Мф. 24: 14[96].

9) Можно ли видеть в брачной одежде указание на таинство крещения («елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся»)?

Брачная одежда на пире означает душевное очищение, освобождение от грехов, покаяние. Но Крещение не есть покаяние, а рождение нового человека, рождение во Христе (поэтому оно и не может быть повторяемо). Поэтому и рассматривать его как облечение новой одеждой, которая дает право на пребыванием в Царстве Божием, — нельзя. Крещение спасает тем, что создает условия, при которых человек может спастись, соткав себе своими поступками и жизнью новую одежду. Сообразно этому, Православная Церковь, говоря о праведном пути жизни, всегда зовет к спасению («спасайтесь»), а не ко спасенности. Ибо человек никогда лично не может быть уверен, что он спасен. Достоин примечания рассказ об одном праведнике, который в момент смерти, когда ангелы явились за его душой и всем было ясно, что он святой, жаловался и тосковал в страхе погибели и вечных мучений. Так человек никогда не должен думать, что он уже спасен, но, стремясь к этому спасению, вечно заслуживать его христианской жизнью.