I

Выздоровевшее время есть вечность.

Николай Бердяев

«Проблема времени есть основная проблема человеческого существования». Этими словами начинается «Размышление IV» о болезненно разорванной вечности в книге Бердяева «Я и мир объектов: опыт философии одиночества и общения» (1934). Впрочем, это отнюдь не единственное место, где философ излагает свои мысли о соотношении времени и вечности. Все произведения парижского периода, так или иначе, пронизаныужасом«овремененности», наполнены идеей экзистенциального преодоления времени, «прорыва к вечности», к «полноте вечного настоящего». Человеческое существование, поставленное Бердяевым перед несвободной свободой выбора времени и вечности, зависает в «двузначности» неразрешимого вопроса: «судьба человека осуществляется во времени и стоитпод знаком времени»[818],но именно тем самым —«под знаком вечности»:sub specie aeternitatis.

В своем понимании времени и вечности Бердяев не столько вторил авторитетам античности, западной патристики и православия, Кьеркегора и экзистенциалистов, сколько отталкивался от них: из слишком сложного палимпсеста «истории идей» прорастала его парадоксальная теория «времени существования»: болезни падшей вечности. Но нас в данном случае не будут интересовать ни филиация идей, ни их взаимное отталкивание, что само по себе могло бы служить темой не одного витка сознаньевых кружений. Зададимся лишь одним вопросом: каким образом Бердяев связывал идею выхода из времени с понятиями памяти и забвения. Прежде чем пытаться отвечать на этот, в общем-то, наверное, безответный вопрос, припомним основные моменты бердяевского учения о времени и вечности.

Время у Бердяева — «распавшаяся вечность», результат «объективации». Отсюда трагедия и боль, которыми проникнута каждая строка рассуждений о мучительной «болезни времени». Тягостность, безвыходность, удушье. Бердяевское время — «выброшенное в мир», результат падения, происшедшего внутри существования. Время — проекция вовне того, что совершается внутри бытия. «Падшее время есть продукт объективации, когда все для него стало разорванным, разобщенным и скованным, связанным»[819]. Именно потому «падшее время» разорвано на прошлое, настоящее и будущее. «В чем болезнь и смертельная печаль времени? — задается вопросом Бердяев и сам же отвечает. — В невозможности пережить полноту и радость настоящего как достижения вечности, в невозможности в этом моменте настоящего, даже самом полноценном и радостном, освободиться от отравы прошлого и будущего, от печали о прошлом и от страха будущего»[820]. Отравленность, мучительность, ужас, смертельная печаль, тоска и безнадежность, безвыходность, страдание и боль, разрыв и разделение, глубокая меланхолия осознания преходящести и непрочности всего, что отпало от вечности... Такова россыпь понятий, которыми Бердяев ставит свой диагноз времени и тем самым выносит приговор разорванной вечности.

«Эта болезнь не к смерти» — учит Новый завет (Иоанн, 11, 4). «Эта болезнь к смерти» — возражает Кьеркегор. «Время есть болезнь, болезнь к смерти» — включается в этот диалог Бердяев, для которого власть времени означает смерть, царящую в объективированном мире. Разорванное время смертоносно — оно несет с собой угрозу ничто, боязнь утраты, невозможность углубиться в мгновение и пережить полноту настоящего как полноту вечности.

Впрочем, все это «так, да не так». Увидеть в бердяевском времени лишь болезнь удушья отпадения от вечности было бы, мягко говоря, заблуждением. Последовательно, шаг за шагом, философ опровергает каждое свое утверждение. Время, хотя и продукт объективации, но происходит с субъектом, стало быть, оно и объективно, и субъективно. Время не только результат разрыва целостности, но и результат творчества нового, небывшего, переход от небытия к бытию. Да, время несет существованию угрозу его ничтожения, но вместе с тем время имеет онтологическое значение, через него раскрывается Смысл истории, оно дарит не только заботу и страх, но и надежду.

В рассуждениях Бердяева о времени нет такого тезиса, которому тут же не прибавлен антитезис. «Время вне вечности и есть отпадение от вечности. И вместе с тем время есть момент вечности и потому только время имеет смысл. Это есть обоюдоострый парадокс времени, который невозможно мыслить беспротиворечиво в категории времени»[821]. Время принадлежит не только внешнему, но и внутреннему плану существования. Оно вытолкнуто на поверхность бытия, но оно свершается в самой его глубине. Время есть изменение одновременно в двух противоположных направлениях: в направлении повышения смерти и жизни. Мышление Бердяева парадоксально инвертирует каждый силлогизм и утверждает тождество противопоставлений: все то же, воспетое еще Кузанцем «совпадение противоречий», coincidentia oppositorum. Но, как известно, противоречия совпадают лишь в Абсолюте, в той самой вечности, которую разрывает падшее время. В «мире объектов», во времени — все противоречиво. И чтобы отождествить нетождественное, нужно «выйти из времени». Так, три «locus standi» в понимании парадокса времени-вечности у Бердяева суть следующие:

«Время есть парадокс, и понять его можно только в его двойственности».

«Время — падшая вечность, время есть болезнь, болезнь к смерти».

«Преодоление болезни времени — прорыв к вечности: выздоровевшее время есть вечность».

Метафора болезни и исцеления времени почти что натурализована: ис-Целение — возвращение к исконной, первоначальной цельности. С одной стороны, перед нами старая, как мир, трехчастная схема: изначально благого состояния вечности, его падения во время и возвращение утраченного рая. Но, с другой стороны, она потеряла свою обычную динамику круговорота, это парадокс вневременного прорыва в вечность: безразлично, то ли возвращаться вспять к истоку, то ли продвигаться к концу времен, то ли двигаться «поперек» реки времени. Бердяевская свобода творческого преодоления времени направлена и не в будущее, и не в прошедшее, и не в настоящее, а к вечности. В бесконечной цепи бегущих друг за другом мгновений во времени разлита вечность, нужно лишь в нее войти, т. е. выйти из времени. «Ответственность на веки веков за один момент времени существует лишь в том случае, если этот момент не есть отрезок времени, а приобщение к вечности, выход из времени. Вечное не может быть вмещено человеком ни в каком отрезке времени, ибо оно означает выход из времени в вечность»[822]. Но как быть одновременно во времени и вне времени?

II

Мгновение — это та двузначность, в которой время и вечность касаются друг друга.

Серен Кьеркегор

Согласно Бердяеву, есть два пути в вечность: через глубину мгновения и через апокалиптическую полноту времен. Но эти пути сходятся. Через мгновение достигается «полнота времен», а апокалиптический «конец времени» есть именномгновенный«срыв времени», миг перехода к сверхвременному. Мгновение апокалиптично. Апокалипсис мгновенен. И в мгновении «исчезающего ничто», и в апокалиптической «полноте всего» сталкиваются время и вечность: наступает конец вещей во времени и вне времени. Здесь Бердяев, то ли следуя кьеркегоровской традиции: «полнота времени — это мгновение как вечность»[823], толи опираясь на поэтическое описание мгновения в Новом завете: Павел говорит, что мир прейдет во мгновение ока, εν ατομω και εν ριπή οφναμου (1 Кор. 15, 52), строит свою двойственную мысль об апокалиптическом мгновении, которое и есть откровение о парадоксе времени. Апокалиптическое мгновение — это конец времени, который происходит не в будущем, и вообще не во времени, а совершается в ином плане, ибо означает конец объективации, переход к внутреннему существованию, к жизни духа.

Главная эсхатологическая проблема времени — в возможности приобщения к вечности. Но не любое мгновение «апокалиптично», не любое способно «углубиться внутрь вечности». Мгновение двояко. Оно несет в себе и разорванность, мучительность, и возможность приобщения к вечности. Переживание полноты мгновения, способность видеть божественное целое в самой малой части космической жизни — путь преодоления болезни времени, да только не всякое время способно выздороветь. «Священное находится внутри мгновения, приобщенного к вечности»[824], но не всякое мгновение к ней приобщается. Через мгновение можно попросту проскочить к следующему, точно такому же: мгновению, «не прорвавшемуся в вечность».

Чтобы отличить одно от другого: атом времени и атом вечности — Бердяеву и понадобилось вплести в ткань своих рассуждений нить памяти и забвения. Память для Бердяева — «глубочайшее онтологическое начало в человеке, которым связывается единство личности»; припоминание — вбирание всего мира и всей истории во внутреннее существование моего «Я». Забвение — «спасительная», облегчающая ношу существования потеря памяти. В падшем мире человек не смог бы существовать, если бы не было забвения. Память обо всем, о прошлом и будущем, разрушила бы человека, он не выдержал бы этой памяти. Забвение приходит как освобождение и облегчение. Человек постоянно хочет забыться, забыть о прошлом и будущем. Это ему плохо удается, удаются лишь короткие мгновения, но самая потребность в забвении свидетельствует о смертельной болезни времени. Исходя из противопоставления памяти и забвения, Бердяев следующим образом описывает «мнемоническое» разветвление пути выхода из времени: «Возможно два отношения к времени: переживание настоящего без всякой мысли и рефлексии о вечном и переживание настоящего как вечного. Первое отношение ко времени предполагает забвение, ослабление памяти, с которой связано существо личности.Забытье в мгновении —так определяется иногда это отношение ко времени. При этом мгновение, в котором забываются, может совсем не обладать особенной ценностью, оно может, например, означать, что человек напился пьян или опьянен какой-либо страстью, менее всего вводящей в вечность. Второе отношение ко времениозначает преодоление болезни времени,и оно вводит в вечность. Это не есть мгновение, в котором человек забывается, наоборот, это есть мгновение, в котором переживается особеннаяполнота,в котором не забвение изолирует часть целого жизни, апамять освещает целое жизни,которое обладает самоценностью»[825].

Здесьпамятьцелого есть путь кполноте мгновения,к вечности.Забвение,напротив —путь в обход вечности,способ перепрыгнуть через мгновение, которое остается во власти времени. Но не так все просто с памятью и забвением, попробуем продолжить парадоксальное двоение понятий. Притча о Лотовой жене учит «не оглядываться на земное», а помнить лишь Бога, ибо есть два рода памяти: память, которая возвращает к вечности, и память, которая выталкивает существование на поверхность временного: память суеты, память нераскаянного греха, память случайного, память о том, что отпало от вечности.

Так же двоится и понятие забвения. С одной стороны, забвение — «повязка на глазах», сон невежества, легкий способ уйти от свободы выбора и уклониться от ответственности за бытие. Именно в этом смысле «забвение Бога» было в христианстве отождествлено с грехом. Именно это Забвение взяла в свои служанки «Госпожа Глупость» у Эразма Роттердамского, щедро наделяя им младенцев и стариков, последних она отводила напиться к источнику Леты, чтобы они стали, как дети, — наивными, неведающими, непомнящими. Но так же как есть и иное, отличное от младенческого — осознанное «неведение», «знающее незнание» мудреца, так же есть и иное, осознанно избранное, просветленное забвение. Этозабвение как самоотрешение.Это самозабывание в уединенной тишине медитации и молитвы, «забвение самого себя и мира и всего, кроме Бога» — сквозной мотив аскетической святоотеческой литературы.

Постижение вечности можно понимать и как «полное припоминание», и как «полное забвение»: и то и другое за пределами сознания. Понятия памяти и забвения парадоксально двойственны. Если им и суждено совпасть, то лишь в абсолюте, «в исконном единстве первоначала», где полюса сходятся и противоречия совпадают. Два рода памяти совпадают в абсолютной памяти Бога или универсума: так же, как два рода забвения, — в абсолютном забвении.

III

Бог дарует победу над Временем, и эта победа есть «памятование» Богом-Незабвенностью.

Павел Флоренский

Deus conservat omnia — Бог сохраняет все. Нет, не «Все», а все, что истинно, не-забвенно: неразрушимо потоком времени. Наверное, для отсечения истинного от неистинного, подлинного от неподлинного и служил когда-то образ Летейского питья: отделение существенного от случайного; того, что останется в вечности, — от того, что прейдет. Ибо, еще раз вспомним Кьеркегора, в забавных пустяках жизни, во всех ее угловатостях и неловкостях жизнь не присутствует существенным образом, поэтому все это прейдет: «комично» было бы, если бы каждое случайное мгновение оставалось в вечности.

Наверное, никакой «логический анализ культурных концептов», никакие «семиотические квадраты» не смогли бы сделать прозрачным взаимное обращение смыслов двух пар оппозиций: время/вечность, память/забвение, когда внутри каждой пары и между ними смыслы переливаются и пульсируют, входят в мыслительные сцепления и вновь распадаются, да еще и непрерывно меняются местами. Четыре понятия: время — вечность — память — забвение, связанные в единый узел, образуют пунктирную цепь мерцающих значений, то и дело выворачивающихся наизнанку.

«Вечная память». «Временное забытье». Но: «памятование — на время», «забывание — навечно». Или иначе: «память — вне времени», «вечность — не-забвенность». Игра с ускользающими смыслами этой «мнемонической четверицы» грозит увлечь в очередную сознаньевую ловушку, что-то вроде логической каббалы перебора различных словесных и мыслительных комбинаций: «время вечности», «памятное время» и «незапамятные времена», «вовремя вспомнить» и «впасть во временное беспамятство», «помнить о забвении» и «забывать о памяти». Целое исчезает, мелькают его блики, отсветы, отражения: «забыть о времени», «забыться временем», «временно забыться», «забытая вечность».

В привычном словоупотреблении «опомниться» — прийти в сознание, очнуться, вернуться в память. Но что значит «вернуться в память»? К примеру, в поэтических и философских описаниях: «Скитался и вспомнил Тебя»... «Яочнулся —раскрылисьочи»...«Пришел в память — пробудился»: ото сна, забытья смертного, «обморока греха», незнания... «Вспомнить об Истине», по-платоновски «припомнить» предсуществующее, «воскресить в памяти» некое забытое смутное воспоминание о «подлинном» — эти выражения так часто ассоциируются с «пробуждением», «внезапным обращением» сознания, мгновенным броском в вечность — изъятием из потока обыденного времени. Жизнь во времени — потеря вечности. А стало быть, остановить бег времени и значит вспомнить вечность:«выключиться из времени — опомниться».

Но разве не справедливо обратное: выключиться из потока времени означает забыть о нем, забыть о себе и мире, «забыться». Человек «мгновенно» теряет память — уходит во вневременное и не знает, сколько времени прошло в беспамятстве, пока не очнется вновь. Остановить время — пригубить напиток вечности, испить сладкую каплю летейских вод или сброситься с«белой скалы»забвения — быть может, той самой, что находилась в Магнесии на Меандре, над речкой Летеем. Остановить время — увидеть «белый кипарис», что осеняет источник Леты на том свете: осторожно! его следует опасаться душе, — учат орфические «книги мертвых». Если правы были греки, если и в самом деле «черным по белому» пишет память, а белый цвет — цвет забвения, то выпадение из времени — своего рода«пробел»(а может,просвет, просветление?)в памяти человека, дар забвения того, что делает его жизнь невыносимой. В сон, в опьянение и наркотический транс, в самозабвение в работе и любви человек сбегает, чтобы скрыться от самого себя и вернуться к Самому Себе, избавиться от черной тяжести воспоминаний, спрятаться от времени, приостановить его бег, угасить его. Ибо«выключиться из времени — забыться».

Итак, с одной стороны, «выйти из времени — опомниться», с другой стороны, «выйти из времени — забыться». Где же пресловутый «выход из времени» — в памяти или в забвении? Либо «вход» в вечное и «выход» из времени — одно и то же: память о вечном и есть забывание временного? Так впервые сталкиваемся с парадоксом этой «мнемонической тетрады», где противоположности совпадают, смыслы инвертируются, а любому «да» отыскивается свое «нет». Если утверждения, связывающие звенья сознаньевой цепи «время — вечность — память — забвение» кажутся истинными, не следует слишком обнадеживаться, ибо и им противоположные — также истинны.

«Забывание вечности есть падение во время». «Выход из времени есть памятование о вечном». «Припоминание вечного есть забытье во времени».Можно продолжать до бесконечности этот перебор значений, но что раскрывает в теме времени-вечности эта «мнемоническая добавка», если вместо чаемой ясности ее результат — нескончаемое взаимное пересвечивание, просвечивание понятий сквозь друг друга, недосказанность, недозавершимость?

Бердяев приоткрывает лишь иной ракурс темы поединка Мнемозины и Леты:выход из времени в вечность как забвение и как возвращение к памяти целого.Иными словами, если и в самом деле вечность прорывается во время, а время — в вечность, то происходит ли это в состоянии человеческого забытья? Или — особой полноты памятливости? С другой стороны, помнит ли человек о таких мгновениях «выхода из времени» или забывает? Способна ли память удержать «прорыв в вечность»? Или сам этот прорыв и есть то ли «пробел», то ли «просвет» памяти — забвение? Не являются ли причиной кажущейся понятийной путаницы qui pro quo просто смысловые подмены: например, памяти «своей» и «чужой», личной и сверхличной, человеческой и Божественной?

IV

«Осталось ли еще хоть мгновение?» — «Миг, который между воспоминанием и забвением». — «Краткий миг». — «Который не кончается». — «Ни воспоминаемые, ни забытые». — «Вспоминая нас от имени забвения».

Морис Бланшо

Два пути выхода из времени и приобщения к вечной истине, о которых писал Бердяев, — через глубину мгновения и через полноту времен — не есть ли это пути абсолютного забывания и абсолютного воспоминания? Обратимся к мысли Блаженного Августина: начало — некий тайник, из которого вытекает время, и конец — тайник, в который оно утекает. По сути то же повторяет и Бердяев: «Время есть внутренняя судьба человека, которая лишь представляется объективированной вовне. Но начало и конец выходят за пределы времени. Человеческое существование ниспало во время, и оно выходит из времени, оно во времени лишь в середине пути»[826].

Тайники: начало и конец, лежащие за пределами времени — несознаваемы, уходят вза-бытие,которое есть «беспамятство» только лишь для человека, но не для той абсолютной памяти, о которой человек забыл. Рождение и смерть человека окутаны забвением:туманом прикосновения к пра-памяти.То же с историей мира, начала и концы которого скрыты в забытии. Как две бездны, середина между которыми — человек, мнемонические пределы абсолютной памяти и абсолютного забвения совпадают.

Вектор воспоминания-забывания Абсолюта, фигурально выражаясь, изогнут в кольцо: идеи памяти и забвения образуют своего рода«мнемонический круг»,в котором крайности смыкаются. Поэтому двигаясь из условной точки осознания «здесь и сейчас» в, казалось бы, противоположных направлениях — воспоминания и забывания — можно очутиться на диаметрально противоположной стороне кольца, в точке, которую условно можно назвать точкой «там и тогда», местом «абсолютно Иного», где «времени не существует». Так память и забвение становятся двумя различными способами «остановить мгновение», выйти из времени, двумя противонаправленными путями, ведущими к одной и той же цели: состоянию сознания, в которомпреодолена «временность» существования.В чем же различие этих путей?

Забвение приближает к вечности черезотрицание времени,это путь отказа от прошлого: забыть — значит сделать вид, что прошлого не существует, «стереть», перечеркнуть его, уничтожить след о нем в сознании. Вместе с тем забывание как постепенное угасание сознания в равной степени означает жажду отказа и от настоящего, и от будущего — от осознания времени в целом. Забвение как в «личностном» плане — в выходе за собственные пределы, в трансцендировании, в «аскезе творчества», так и в сверхличностном понимании — в медленном и неумолимом разрушении памяти цивилизации, погружающейся во мрак глубины истории, уходящей под все увеличивающиеся глыбы «культурного слоя» — в чистом виде не что иное, как попытка символического отрицания времени.

Память, напротив, приближает к вечности через всеохватность времени — то, что наиболее точно выражено христианскими мыслителями в образе«полноты времен».Это путь превращения прошлого в вечно длящееся настоящее, в бесконечную длительность мгновения. Для памяти будущего не существует, а вся громада прошлого как бы втягивается внутрь сознания, когда все бывшие, прошедшие и «возможные», будущие состояния оказываются «актуализованными» в точке «теперь» — точке ничто и всего. В такой памяти времени не существует, точнее, оно переживается «пространственно», через сополагание, рядоположенность разновременных слоев.

Но одновременный охват всех времен как целого в едином «инсайте»внутреннего взгляда душитакже отрицает время. Представления о такой абсолютной памяти перекликаются с бердяевским пониманием апокалиптического мгновения, восходят к представлениям христианской антропологии о моменте завершения творения, тесно соприкасаются с новозаветным образом «конца истории», ее окончательного «свершения», в котором«времени уже не будет»:οτιχρονοςουκετιεσται (Οткр. 10,5). Такая память — сознание полноты свершения «на грани истории», в точке окончательного ее «прорыва» в надисторическое, в вечность. Забвение и память, понятые как абсолютные пределы умопостигаемого мира, свернутые в мнемонический круг познания, соприкасаются в попытке выйти из времени и отыскать неизменно сущее, это парадоксально смыкающиеся два пути исцеления от болезни разорванной вечности.

Проблема выхода из времени — это проблема разрыва между относительным и абсолютным, а может и так:существующим и самим существованием —той самой дистанции, которая порождает своего рода«лень существования»или«бытийную усталость»[827]. Ленивые и уставшие мгновения, так же как и у Бердяева — мгновения, в которых творится зло греха, — не попадают в вечность. Чтобы углубиться внутрь вечного, необходимо усилие преодоления времени, порыв к точке совпадения относительного и абсолютного. Но«прорыв к вечности»не может длитьсявечно —сознание снова падает во время, где мгновение выхода к абсолютной памяти забывается, или можно сказать и так: мы не способны удержать в памяти высший миг прикосновения к абсолютной памяти, и мы забываем о прозрениях абсолютного самозабвения.

Да, да, все то же: проклятыйразрыв.Дистанция. Зазор. Отставание. «Ножницы» между существующим и самим существованием разрезают мнемоническую ткань бытия. В зазоре остаются пробелы, лакуны, заполняющие пространства между абсолютной памятью и тем, что способна вместить память человека, абсолютным забвением и тем, что человек может забыть. Разрыв между реальным и идеальным, относительным и абсолютным, между существующим и самим существованием — трамплин для прыжка из времени в вечность. Но, увы, и для возвращения обратно. В памяти, уходящей в бесконечно далекое прошлое и возвращающейся в настоящее, как и в мгновенных прорывах к вечности, все устроено по одному и тому же старому мудрому принципу: «проодос» и «эпистрофе», галут и геула, itus et reditus, уход и возвращение.

V

Все извечно и одновременно.

Августин Блаженный

Согласно Бердяеву, каждый человек переживает свой личный Апокалипсис, в котором и открывается основной парадокс времени и вечности. «Апокалипсис потому так трудно понять и потому так неудовлетворительны все попытки его истолкования, что он и есть откровение о парадоксе времени. Такова, впрочем, всякая эсхатология. Это есть столкновение времени и вечности, порождающее непреодолимые противоречия. Парадокс Апокалипсиса в отношении к времени может быть так выражен: наступит конец времени и времен, времени больше не будет, и этот конец наступит во времени... Поэтому все, что символически открывается в Апокалипсисе, — посюсторонне и потусторонне, в истории и за пределами истории, еще в нашем времени и в сверхвременном, в вечности. Невозможно выразить переход от времени к вечности, выразить конец времени»[828].

Что ж, Бердяеву остается разве что повторить вслед за Августином: «все извечно и одновременно». Парадокс времени и вечности, наверное, одна из самых древних, самых запутанных «ловушек сознания» в его неустанном кружении вокруг непостижимого. Память перебирает, как четки, цепи слов, ткавшихся тысячелетиями, о том, как время и вечность пересекаются, перетекают друг в друга, взаимно отзеркаливаются, прорываются друг к другу сквозь метафизические щели. Здесь тысячи безответных вопросов: парменидовский и платоновский, Августина и Экхарта, Канта и Бергсона, Хайдеггера и Бердяева.

Странные эти четки. То время кажется образом вечности, то вечность моделируется по подобию времени. То время отпадает от вечности, то к ней возвращается. То начала и концы времен связываются в узел вечности, которая зачем-то непрестанно разматывает свой вневременной клубок. Только что время объявлялосьпризрачным,аподлинной —вечность, то вдруг они поменялись местами. «Изменчивость времени и вечное постоянство» — когда что-то в этой паре уходит, через егоотсутствиеначинает просвечиватьприсутствиедругого, ибо ни одно из них не самодостаточно: в одном есть то, чего недостает другому.

На пути к вечности время выписывает самые разные траектории, то утекает в дурную бесконечность, то сворачивается в кольцо«вечного возвращения»,то движется головокружительными скачками через пропасти, а то и вовсе застывает недвижно. Вот, как «странник и его тень», они следуют друг за другом, поочередно сливаясь и разбегаясь. И вдруг — разрыв.Время вне вечности,«не от вечное», недоотвеченное. Вечность как полнота времен и отсутствие времени,одновременность и в не временность,до времени, сверх времени, вместо или вместе с временем. Чем больше витков вокруг парадокса времени-вечности совершает человеческое сознание, тем меньше ему остается шансов разобраться, то ли время и вечность в самом деле имманентно разлиты друг в друге, то ли они давно и «навеки» (или только «на время»?) разорвали взаимный контракт: разошлись в трансцендентный отрыв, то ли, может, уже наладили, наконец, свои онтологические взаимоотношения.

В истории мысли, преодолевая дуализм человеческого сознания, вечность и время не раз выстраивали мосты друг другу навстречу. Подобно «мосту правосудия» в видениях христианского ада, мосты между временем и вечностью оказывались широкими, прочными для добродетельных и острыми, как лезвие клинка, для грешных. Они казались «разводными» систематическим мыслителям; шаткими подвесными мостиками — сомневающимся; протянутыми от человека к сверхчеловеку нитями — ницшевским канатоходцам. Иногда мосты становились и вовсе невидимыми — для абсурдных «телеологических» прыжков в веру через бесконечность. Но, по Кьеркегору, этот выход из времени более чем странен:«блаженный прыжок в вечность».Ein seliger Sprung in die Ewigkeit — не столько умирание, длящееся всю жизнь, сколько уход в глубину мгновения, которое есть«не атом времени, а атом вечности»[829].

Сколько раз искали«угол разворота»времени и вечности, сколько раз их скрещиваликрестообразно,сшивали в швы между днем и ночью, сознанием и бессознательным. Сколько раз«останавливали мгновение»,то ли чтобы увлечь человека в адское ничто, как Мефистофель Фауста, то ли чтобы раскрыть«метафизическую перспективу»вертикального обездвиженного времени, как мечтал «раздвинуть» поэтическое мгновение Шарля Бодлера философ Гастон Башляр. Сколько раз пытались отождествить нетождественное, к примеру, как это делали гностики:«время вечно»,или хотя бы, по совету Уильяма Блейка, заместить одно другим, pars pro toto — увидеть «вечность в каждом миге и небо в чашечке цветка».

Замечательное занятие — перебирание философско-поэтическихчеток,но их смысл расплывчат,«не четок».То ли «вечность прорывается во время», то ли время — в вечность. То ли в глубине времени разверзаются бездныдовременного,куда по капле мгновений, как в клепсидре, стекает сознание, толи, напротив, через вершины времени взвинченные вертикали возносят сознание ксверхвременному.Впрочем, сколько бы ни соединяли время с вечностью, их снова всякий раз приходилось разводить по разные стороны сущности и существования, и вот, глядишь, их вновь разлучают то поток неведения, то Стикс, то Лета. Остается разве что предаваться меланхолии, понимая невозможность ни оказаться «вначале времен»,ни пережить апокалиптическую«полноту времени»,ни перейти «на ту сторону», но вот уже снова слышится призыв от того, кто символически побывал «на том берегу»: переживайте настоящее время как вечность...

Парадокс вечности и времени можно разгадывать какзагадку,можно почитать молчанием кактайну,можно исповедовать каксимвол веры,можно пытаться понять путеминтеллектуального усилия.Более удобный путь — выскользнуть из этой «ловушки», уклониться от ответа, пытаться «вовсе не принимать» парадокса времени-вечности по принципу «не думай о проблеме, ее и не станет», а можно сотворить из нее кумира и поклоняться как немыслимой, непостижимой Истине, памятуя о том, что «истину нельзя познать, в ней можно только быть или не быть». Сколько веков парадокс этот держит на привязи человеческий разум, а иных призывает жертвовать разумом во имя обретения высшего, «ученого неведения»: docta ignorantia.

Нет, не стоит пытаться ни релятивизировать тысячи концепций, ни сопоставлять и сравнивать их между собой, ни встраивать в их ряд новые. Это было бы так же бессмысленно, как и вовсе отбросить четки в сторону. Но хотя бы однажды совершив виток, сознание человека, словно зачарованное«магией орбиты»,никак не может забыть, и вместе с тем никак не может припомнить забытый смысл этого кружения, попадая то ли в герменевтический, то ли в мнемонический порочный круг парадокса времени-вечности. Выход из круга, казалось бы, прост: это выход в«поперечник»центра. Но как попасть в «поперечник», если он пронизывает самую глубину молчания — именно то, что сознание ищет и никогда не находит в словесных кружевах и кружениях, то, с чем никак не в силах совпасть? Может, это случается, когда четки разрываются, и в наших руках остается лишь одна бусинка? Это напоминает связку ключей, где каждый ключ может стать единственным. Предположим, этот ключ — философия забывающе-припоминающего «выхода из времени» Николая Бердяева.