В день Космы и Дамиана (теперь Индустриала и Карла) он был именинник, потому что был Демьян.

Демьян Фомич сапожничал – старинное занятие. Дратва – стерва – долго его удручала своим наименованием, пока он не притерпелся; только наващивал дратву Демьян Фомич всегда в сердечном остервенении и раздражаясь попусту на ее мертвое тело.

Но делать нечего. Демьян Фомич был чтец и жил по прочтенному в умной книге правилу: «кто начал жить и сказал, не разумея, „а“, тот пусть созиждет свою жизнь так и далее до иты и жицы». И Демьян Фомич стерпивал время и вымалчивал дни, подвигаясь к ижице.

Но пока терпел Демьян Фомич, шея и лицо его покрылись буграми омертвевшей кожи, волосы из рыжекудрых стали белыми, а потом табачного вечного цвета. Тем временем ижица была истреблена большевиками, и Демьян Фомич не мог добиться у знающих людей, какая буква ее заместила. Последняя буква должна быть такой, какая не пишется и не читается: это глагол – мудрое слово, знак конца разума и угасания чувства сердцебиения.

В старинное время Демьян Фомич читал Библию и ужасался: до точности исполнялись означенные события и не было милосердия.

Женат Демьян Фомич был на кухарке Серафиме, худощавой и злостной женщине, двадцать четыре года пилившей душу Демьяна Фомича деревянной пилой, пока в ней не опростоволосилась вся душа и она не увидела, что оба они – нагие, а муж ее уже не отдышится от сквозного тридцатилетнего труда и не изменит ни с какой пышной женщиной.

Городок, в котором стояло жилище Демьяна Фомича, занимал местоположение древнего талдомовского татарского становища. Здесь отсыпались татарские всадники от великой степной скачки перед штурмом Троице-Сергиевской лавры. Оттого на некоторых лицах талдомовских сапожников до сих пор не стерлись древнеазийские черты: у некоторых темен волос, как у индийцев, другие имеют распертые скулья и сжатые глаза, а многие сапожники любят змей, будто они родились в пустыне или на Памире.

Город был ветх, пахнул кожаным хламом, ваксой и мышью, точившей в ночное время кожу по углам. В городке была распространена простуда: сапожники раздевши выбегали в холодную пору в уборные и остужались.

Мокрые поля вокруг города были изредка возделаны, а чаще имели назначение подошвы неба.

Это мне все рассказал Демьян Фомич – его живые слова. Демьяновы предки тут четыреста лет наращивали стаж и квалификацию, так что один из них, Никанор Тесьма, уже делал сафьяновые полусапожки Иоанну Грозному. А другой предок Демьяна Фомича, сбежав из солдат на волгодонские степи, впоследствии чинил сапоги Степану Разину и был помилован единственно из-за своего знаменитого мастерства; он дожил жизнь в Москве, перейдя стариком на валенки.

Были у Демьяна Фомича в родне и латошники, люди ущербного мастерства, в которых ремесло пятисотлетнего племени уставало и временно угасало. В 1812 году, во время нашествия Наполеона и народов Европы, жил дед Демьяна Фомича, по прозвищу Серега Шов, великий мастер и изобретатель пеших скороходов, сподвижник Барклая-де-Толли: один отступал, другой шил сапоги впрок, чтобы было в чем наступать в свое время. Серега Шов говорил будто бы в Москве с Наполеоном:

– Землю обсоюзить восхотели, ваше величество, а она валенок, а не сапог, и вы не сапожник.

Наполеону перевели, и он смеялся:

– Скажите, пока я только снимаю опорки с мира, а когда он будет весь бос, я выучусь быть для него сапожником.

Серега Шов умер в 1831 году в Марселе от холеры, где он имел мастерскую морской обуви «Серж Шовье».

Вдова Сереги, Аграфена Шовье, вышла замуж вторично за голландца, штурмана дальнего плавания, и пропала без вести: говорят, будто бы ее с мужем съели африканцы на одном океанском острове после кораблекрушения. Сын ее, от Сереги, вернулся домой и отцовствовал над Демьяном Фомичом; другой сын Аграфены, от голландца, писал сочинения и умер тому тридцать лет в славе и чести, будто бы в Америке. Талдомский сапожник везде дело найдет и не изгадит его, а доведет до почитания.

Демьян Фомич работал, как во сне, думая о третьих лицах и вещах: до того привычно стало обувное дело для него. Он мне открыл свою сокровенную думу: хочу, говорит, изменить исторический курс своего рода-племени. (Демьян Фомич был чтец и умел сказать что надо!)

– Какой курс? Зачем?

Так, – говорит, – уйду с обужи на другое занятие. Все равно вскоре не будет сапожников – я машину сапожную изобрел для всякого кожаного ходового устройства…

– Покажите-ка ее, Демьян Фомич!

Демьян Фомич показал: десять листов ватманской бумаги, на ней умелые чертежи; все уже пожелтело – давно, наверное, работал над этим Демьян Фомич.

– Вы один это сделали?

– Нет, были и помощники, – свояк помогал, он в Коломне техник.

Я разглядывал – как будто грамотно и остро задумано, но я электрик и не вполне еще усвоил обувное мастерство – действительно искусное и трудное дело; хотя и я в детстве шил сапоги с Кузьмой Ипполитычем, другим талдомским сапожником, попаивавшим меня водочкой и неожиданно умершим десять лет назад восьмидесяти лет от рождения.

– Какое же новое дело вы изберете, Демьян Фомич?

– А ты не зря расспрашиваешь? – спросил Демьян Фомич и бросил кожу в таз с водой. – Ну, ладно, по сурьезному поговорим. Уйду будочником на Уральскую железную дорогу, буду жить в степи. Я хочу написать сочинение, самое умное – для правильного вождения жизни человека. И чтобы это сочинение было, как броня человеку, а сейчас он нагой… В будке будет тихо, кругом сухие степи, делов особых не будет… А то так и умрешь голышом, а я выдумал все мировождение по направлению к праведному веку. Двадцать лет мучился головой, а теперь покоен… И ты ведь ничего не знаешь. Глист тебя сжует в гробу – и все…

– Это верно, – думал я дома вечером, зачитываясь «Красной новью», – верно задумал Демьян Фомич: четыреста лет жили предки его – сплошные сапожники; в этом роду скопилось столько мозговой энергии, что она неминуемо должна взорваться в последнем потомке рода – Демьяне Фомиче. И действительно, это будет крик мудреца, молчавшего четыреста или пятьсот лет. Его мысль будет необыкновенной и праведной – столько лет скапливался и сгущался опыт и мозг стольких людей!..

На другой день было воскресенье. Мастера поздно пили чай и читали газеты. Я потратил день на раздумье и хождение по местным торфяным болотам. Скуден север, скудно даже летнее наше небо. В бараках торфяников пела гармония, над Москвой летали аэропланы и стоял газ напряжения ее машин и людей. Тихо росла трава, и заунывно звонила старая церковь из недалекой деревни.

Возвратившись в город, я увидел небольшое гульбище. В середине народа стоял Демьян Фомич, он был пьян, на нем был старый цилиндр, под мышкой он держал благородную собачку, а другой рукой обнимал за шею малорослого беспризорного. Демьян Фомич был в Москве – и оттуда привез все удовольствия. Народ смеялся, из цилиндра вылезали тараканы и ползли по лицу Демьяна Фомича; тараканов, попадавших в рот, Демьян Фомич жевал и, очевидно, глотал (подскакивал кадык).

– А, друг сурьезный!.. Читал?.. Торфяников высоким напряжением поубивало… А я сам от собственного напряжения убиваюсь… Эх, вша ты, подметка… Может, у меня в голове бесконечные пространства жмутся от давки, как угнетенный класс пролетариата…

Я с детства знал, по отцу, что такое пьяный мастеровой человек – это невыносимо, говорят. Но я люблю пьяных людей, это искреннее племя, и пошел с Демьяном Фомичом разговор договаривать и чай пить заодно.

<1926>