Мне подменили жизнь…

— А. Ахматова

Ровесник XX века

Андрей Платонов вошел в историю русской литературы XX века как гениальный писатель, самобытный и оригинальный мастер прозы.

Платонов прожил недолгую жизнь: вся она уместилась в первую половину XX столетия. Но чем больше накапливается фактов о его судьбе и творческой биографии, тем больше появляется новых вопросов, тем острее ощутимы отсутствие или недостаток сведений о важных моментах и обстоятельствах его жизни. Жизнеописание Платонова далеко от завершения. Писатель по-прежнему остается загадкой.

В конце XX века неожиданно обнаружилось, что многие факты биографии Платонова мифологизированы. Вместо реальной биографии – набор легенд. Причем автором некоторых из них был сам Платонов.

Полвека после смерти писателя день его рождения отмечался 1 сентября (20 августа по старому стилю).

Однако оказалось, что в свидетельстве о рождении Андрея Климентова (настоящая фамилия писателя, псевдоним Платонов образован от отчества), хранящемся в фонде Платонова в РГАЛИ, указана другая дата его появления на свет: 16 августа (по старому стилю) и значит – 28 августа по новому стилю.

Свидетельство о рождении было выдано кафедральным Троицким собором города Воронежа. Крещен он был по старому стилю 22 августа. Свидетельство о рождении родители получили только 18 мая 1907 года, когда оно понадобилось для поступления ребенка в школу. Впоследствии это свидетельство Андрей Платонов предъявлял при устройстве на учебу и на работу.

В документах Андрея Климентова конца 1914 – начала 1915 года указана именно эта дата рождения – 16 августа 1899 года. В «Извещении о принятии на службу» пятнадцатилетний Климентов называл днем своего рождения 16 августа 1899 года(Ласунский,с. 23). Получалось, что Платонов немного сместил свой день рождения.

Вдова писателя, составляя его биографию вскоре после его смерти, указала дату рождения – 29 августа (РГАЛИ, ф. 1710, оп. 1, ед. хр. 126, л. 21. Автограф. Опубл. Е. Ю. Литвин).

Если учесть этот факт, окажется, что речь шла о незначительной неточности, вероятнее всего допущенной из-за того, что с февраля 1918 года был отменен старый стиль, который отставал от европейского на 12 дней в XIX веке и на 13 – в XX.

Между тем, достоверно известно другое – Платонову действительно хотелось изменить время своего появления на свет, но не день или год, а век: поэтому он не раз указывал в анкетах 1900 год рождения. Причину этой поправки своей биографии Платонов раскрыл сам: «…я родился ровесником своему столетию, растущему в такт возрасту человека…» Он стремился быть ровесником XX века, чтобы его жизнь шла в такт с движением времени(«Страна философов» 2005,с. 620).

За такой вроде бы незначительной деталью, как отношение к собственной дате рождения, скрывалась для Платонова серьезная и мучительная проблема. Писатель обращается к ней во многих своих вещах, но особенно откровенно она раскрылась в хронике «Впрок»: «Путник сам сознавал, что он сделан из телячьего материала мелкого настороженного мужика, вышел из капитализма, и не имел благодаря этому правильному сознанию ни эгоизма, ни самоуважения». Платонова тяготило сознание того, что он, как и большинство его героев, «вышел из капитализма», а значит остался «душевным бедняком» – человеком, которому недоступна ортодоксальная партийная идеология. Это обстоятельство многое объясняет в его творчестве.

«Товарищи из рапповского руководства оценили эту мою работу как идеологически крайне вредную», – писал Платонов в письме Сталину, тем самым как будто признавая их идеологическую неполноценность. Перечитав повесть «Впрок», писатель «заметил в ней то, что было в период работы незаметно для меня самого и явно для всякого пролетарского человека» – ошибочную идеологию[2].

1 февраля 1932 года во Всероссийском союзе советских писателей был устроен, как сказал ведущий мероприятие П. Павленко, «небольшой закрытый товарищеский вечер» Андрея Платонова, где он повторил ту же, что для Сталина, оценку своих взглядов: «Моя художественная идеология с 1927 г. – это идеология беспартийного отсталого рабочего, наиболее подверженного тем формам буржуазной идеологии, которыми буржуазия воздействовала на рабочий класс, – это анархизм, нигилизм. Эта идеология и господствует во всех сочинениях, над которыми я работал, которые не изданы. Философия отсталого рабочего, беспартийного, совершенно разложенного теми особыми формами буржуазной идеологии и т. д.»(Стенограмма,с. 100).

Официальная идеология советской эпохи формировала у людей, переживших революцию, сознание собственной ущербности, убеждение, что они не достойны строящегося социалистического мира.

Советский миф о том, что светлому будущему соответствуют только дети – новое поколение, родившееся и воспитанное в советском обществе, – опровергался массовыми арестами юных граждан СССР в годы большого террора. Оказалось, что власть сомневается в их социалистической идеологии и подозревает в контрреволюционных замыслах.

Сказка о детстве

Андрей Климентов вырос в Ямской слободе, которая в то время была пригородом Воронежа. В автобиографии 1920 года он писал: «На одной улице я и прожил все свое детство. Лет 7-ми меня отдали учиться в церковно-приходскую школу. Но в школу я хоть и ходил, аучилсябольше дома тому, чему хотел, чему учили книги, где не могла укрыться правда. Кончив эту школу, я поступил в городское училище…»

В семье Климентовых он был старшим сыном. После него родилось еще семеро детей, выжило – пятеро, а потому за фразой: «в школу я хоть и ходил, аучилсябольше дома…» – скрывается то обстоятельство, что Андрею приходилось постоянно помогать матери нянчить младших братьев и сестер. Картина трудного детства в середине 30-х годов поразит читателей и критиков его автобиографического рассказа «Семен».

Школьная учеба Андрея Климентова продолжалась восемь лет. Сразу после окончания городского училища Андрей отправился на заработки.

Рабочий по происхождению

Рабочая биография Платонова началась с лета 1914 года. Отец взял его в помощники, ремонтировать паровой локомобиль в поместье Бек-Мармарчевых под Воронежем. На этом локомобиле Андрей остался работать помощником машиниста. В шестнадцать лет он становится рабочим-литейщиком на заводе.

Во время Февральской и Октябрьской революций Андрей Климентов работал в Воронеже в железнодорожных мастерских(Воспоминания,с. 445).

«Летом 1919 года был мобилизован в РККА (рабоче-крестьянскую красную армию. – Я. М.); работал до осени на паровозе для военных перевозок в качестве помощника машиниста», – уточнял Платонов в «Автобиографии», написанной 5 сентября 1942 года(там же).

В характеристике Платонова в 1920 году Г. 3. Литвин-Молотов писал: «он не только пролетарий по принадлежности к определенному классу – он пролетарий и по духу, интеллигентный пролетарий».

Во вступительном слове на первом творческом вечере рабочего-поэта В. Келлер сказал: «Платонов – настоящий рабочий душой и телом» (Вор. ком. 1920. 9 июля). В 1922 году Владимир Келлер вновь подтвердил его классовую принадлежность в первой статье о поэте Платонове: «Рабочий сам и из рабочей семьи»[3].

«А. Платонов – сын рабочего и сам бывший рабочий», –указанов справке о писателе в заведенном на него в 1933 году деле в ОГПУ(Шенталинский,с. 283).

«…сын рабочего»

Андрей Платонович Климентов вырос в многодетной семье слесаря воронежских паровозоремонтных мастерских Платона Фирсовича Климентова. Его мать Мария Васильевна, урожденная Лобочихина, была дочерью золотых дел мастера, выполнявшего заказы Задонского монастыря. Отец незадолго до смерти писал сыну Петру (младшему брату Андрея): «Я родился в городе Задонске, мещанин, в 1870 году. <…> Мать твоя родилась в 1875 году <…> в городе Задонске. Крещение наше было – ее и мое – тоже в Задонске, в Успенском соборе»(Свительский,с. 138).

В 1920 году Платонов написал очерк «Герои труда» к 50-летию отца, где напомнил о том, как во время Гражданской войны зимой 1919–1920 годов «Климентов ездил <…> со снегоочистителем».

Платонов писал об отце: «тянется его жизнь, как нераспутанная нить, и живет он, как чужой. Никому до него нет дела, только ему есть до всех».

Из этих строк родится в рассказе «Старый механик» самый известный платоновский афоризм: «А без меня народ неполный».

В 1931 году очерк «О товарище Климентове» напечатал в журнале «Подъем» воронежский журналист и прозаик Борис Песков.

Тогда же П. Ф. Климентов как передовой рабочий был представлен к ордену Ленина, его успели публично поздравить, но награды он не дождался из-за громкого политического скандала, вызванного публикацией повести Андрея Платонова «Впрок».

Осенью 1914 года А. Климентов устроился конторщиком в губернское отделение страхового общества «Россия». Вскоре Андрей меняет место работы. В Воронежском архиве сохранился уникальный документ – первый автограф будущего писателя, прошение Андрея Климентова о приеме его на должность конторщика в «Общество Юго-Восточных железных дорог»:

«Господину начальнику службы пути и зданий ЮВЖД

мещанина Андрея Платоновича Климентова

прошение.

Честь имею покорнейше просить не отказать предоставить мне должность конторщика во вверенной Вам канцелярии или бухгалтерии службы пути. Я окончил полный курс городского училища, знаком с конторской службой, могу хорошо работать на пишущей машинке и считать на счетах. Возраст мой 16 лет. Покорнейше прошу не отказать в моей просьбе, т[ак] как я и мои родители нуждаемся в службе. Безусловно оправдаю порученное мне дело и заслужу доверие к себе. Хотя возраст мой и мал, но условия жизни заставили меня серьезно относиться к делу и потому покорнейше прошу препятствие к принятию со стороны возраста не чинить, а испытать меня на деле.

1914 г. Ноября 12 дня.

Андрей Климентов.

Адрес: сл [обода] Ямская пригородная города Воронежа, д. 192»

(Ласунский,с. 58).

Здесь Андрей Климентов тоже указал свою сословную принадлежность – мещанин. Ради получения работы он прибавил себе почти год – 16 лет ему исполнится в конце августа 1915 года.

С 1 января 1915 года Андрея приняли на новое место, тоже конторщиком, в управление службы пути Юго-Восточных железных дорог. Отсюда, добросовестно прослужив полтора года, он по собственному желанию уйдет в рабочие.

Рабочее происхождение теоретики пролетарской культуры считали главным условием пролетарского творчества. И Платонов твердо усвоил основной принцип строительства пролетарской культуры: «отображение творческого производственного процесса в искусстве… художник-пролетарий передает… так, как он переживает его, будучи непосредственным творцом производственного процесса»[4].

По этой причине он всегда считал, что настоящее литературное произведение может родиться только из «кровного» опыта участия в реальном строительстве новой жизни, и избегал среду «профессиональных литераторов», в глубине души считая сосредоточенность писателя на литературном труде буржуазным предрассудком.

Пролетарский писатель

Андрей Платонов вступил в литературу как пролетарский поэт. Литературная биография Платонова началась с 1918 года. В анкете 1926 года Платонов указал, что «служил с ноября 1918 по август 1919» в журнале «Железный путь», который был органом Главного революционного комитета ЮВЖД (ГАРФ, ф. Р-5466, оп. 12, д. 202, л. 221–222; документ сверен с архивным подлинником).

С октября 1918 года, со второго номера журнала «Железный путь», где был напечатан рассказ «Очередной» (1918. № 2. С. 16–17), здесь регулярно публикуются произведения Платонова. 15 декабря 1918 года на страницах «Железного пути» появилось стихотворение «Поезд» (1918. № 4. С. 8), открывающее железнодорожный сюжет творчества Платонова.

В ноябре 1918 года «Железный путь», надеясь привлечь новых подписчиков, напечатал имя Платонова в списке своих авторов, в одном ряду с именами наркома путей сообщения В. Невского и признанных пролетарских писателей: М. Герасимова, В. Казина, А. Серафимовича.

В апреле 1919 года со страниц журнала Платонов обратился «К начинающим пролетарским поэтам и писателям» с предложением создать при редакции студию коллективного творчества.

В октябре 1920 года Платонов участвовал в работе Первого Всероссийского съезда пролетарских писателей в Москве. Накануне съезда, 17 октября, «Воронежская коммуна» опубликовала статью Платонова «Культура пролетариата».

На съезде Платонов слушал доклады В. Обрадовича, В. Кириллова, П. Лебедева-Полянского и автора «Всеобщей организационной науки» А. Богданова, теоретика и организатора Пролеткульта.

Результатом его поездки в столицу стала публикация в московском журнале «Кузница» (1921. № 7. С. 18–22) рассказа «Маркун».

Его герой изобрел двигатель, через который собрался пропустить вселенную, чтобы создать из полученной бесформенной материи новый гармонический мир.

В этом замысле передано уникальное свойство таланта Платонова: он пропустил через себя творчество пролетарских писателей Алексея Гастева, Михаила Герасимова, Федора Гладкова и многих других. Платонов близко к сердцу принял созвучные ему идеи «Всеобщей организационной науки» Александра Богданова, экономиста и философа, писавшего для рабочих ясным и доступным языком.

Но магия таланта преобразила умозрительные картины будущего из утопий Александра Богданова и жесткую дидактику стихотворений в прозе Алексея Гастева. В художественном мире Платонова образы и мотивы пролетарского творчества обрели кровь и плоть, наполнились непостижимым многослойным содержанием.

Уникальным и неповторимым художником Платонов стал потому, что смог не только пропустить через себя и трансформировать эстетические принципы теории пролетарской литературы, но в своем стремительном творческом развитии оставил их далеко позади.

Теперь, почти век спустя, ясно, что только один настоящий художник явился оправданием и результатом неудавшегося проекта пролетарской культуры. Андрей Платонов – единственный из пролетарских писателей, кто стал гениальным мастером русской литературы XX века.

С самого начала творческого пути Платонова современники заметили в нем нечто особенное, выделявшее его из товарищества пролетарских поэтов: «Стихотворец, литератор, философ, изобретатель-техник – в эти рубрики его не втянешь. Слова и определения останутся определениями и словами, а он – мимо них – пойдет себе странником бродить по земле… <…> О заводе, о революции Гастев, Александровский и другие писали, конечно, не хуже, часто и лучше, чем он. <…> главное достоинство Платонова – его близость к земле, к зеленому миру и глубокая органичность его стихов», – писал В. Келлер – друг Платонова и свидетель его вступления в литературу в 1920–1921 годах.

Уже тогда окружающие почувствовали масштаб таланта Платонова. В конце 20-х годов об этом времени напишет Андрей Новиков в незаконченной повести «Кустари слова», где в главе «О талантах и гениях губернского значения» появляется узнаваемый персонаж Епифаныч (по названию повести «Епифанские шлюзы»), который в редакции газеты (имеется в виду «Воронежская коммуна») считался «признанным гением»[5].

«Полусамоучка, инженер по призванию»

Платонов иногда в официальных документах сообщал, что получил высшее техническое образование.

Осведомитель (явно со слов самого Платонова) сообщал о нем в ОПТУ: «получил незаконченное высшее техническое образование» (Шенталинский, с. 283).

В октябре 1918 года поступил на химическое отделение физико-математического факультета, затем перевелся на историко-филологический факультет Воронежского университета, образованного на базе университета, эвакуированного из эстонского города Юрьева.

С лета 1919 года он становится курсантом электротехнического отделения Воронежского железнодорожного политехникума: «С учетом бесконечных перерывов в занятиях (особенно осенью 1919 года, когда белые рвались к Воронежу и на короткое время его захватили) можно считать, что будущий создатель романа „Чевенгур“ учился в политехникуме по конец 1921 года»(Ласунский,с. 42).

Платонов получил специальность электромонтера в Воронежском политехникуме: «По профессии я электромонтер», – сообщал Платонов о себе в московский Госиздат 7 февраля 1921 года (ГАРФ, ф. 395, on. 1, ед. хр. 199, л. 274, автограф. Опубл.:Субботин,с. 440).

В повести «Хлеб и чтение» Платонов превратит политехникум в Технологический институт, где автобиографический герой продолжил учебу после Гражданской войны.

В характеристиках героев, близких автору, у Платонова появляется автобиографический штрих: «полусамоучка, инженер по призванию» (сказано о Петере Крейцкопфе из рассказа «Лунные изыскания»).

Платонов много занимался самообразованием, что давало ему право на самооценку, которая прочитывается в очерке «Первый Иван. Заметки о техническом творчестве трудящихся людей» (1930): «Этот нестарый мастеровой был истинный интеллигент: он знал и чувствовал теорию, как инженер, он пережил практику, как рядовой рабочий».

Желание немного подправить судьбу и приписать себе недостающее образование, вероятно, возникло после того, как выяснилось, что именно профильного образования ему не хватило для успешной карьеры в Москве, куда он переехал из Воронежа летом 1926 года.

Воронежский период жизни и творчества Платонова

На десятилетия утвердилась легенда, что воронежский период жизни и творчества Платонова был совершенно безоблачным. Печаталось все, что выходило из-под пера поэта, журналиста и прозаика.

Однако выяснилось, что не все было так гладко. С первых его шагов в литературе были замечены расхождения Платонова с официальной идеологией. Все более углублявшееся несогласие Платонова с переменчивой «генеральной линией» партии станет главной причиной обострения конфликта писателя с властью.

Первые сомнения Платонова в организационных способностях вождей советской власти возникли в 1919 году, когда, направленный в командировку от большевистской газеты «Известия Совета обороны Воронежского укрепленного района» в Новохоперск, он столкнулся с их неспособностью обеспечить красноармейцев всем необходимым для успешных боевых действий. Шли ожесточенные бои Красной Армии против наступающих на Воронеж и его окрестности конных корпусов генералов Шкуро и Мамонтова, а руководитель Воронежского укрепрайона К. С. Еремеев ограничивался трескучим революционным пустословием.

После пережитого Платонов признавался, что «тогда стоял на душевном распутьи – истории и личной жизни».

В декабре 1919 года редактору газеты «Воронежская коммуна» Г. 3. Литвину-Молотову пришлось через газету разыскивать Платонова, чтобы привлечь его к сотрудничеству в советской печати.

1920–1921 годы – время активной работы Платонова в воронежских газетах «Красная деревня», «Воронежская коммуна», «Наша газета». Платонов становится известным публицистом, печатает в газетах рассказы и стихи.

От рабочего-поэта современники ожидали пролетарского творчества.

Для них оказалось неожиданным обращение Платонова к проблемам деревни.

Уже на первом творческом вечере «местного рабочего поэта Андрея Платонова» 3 июля 1920 года, в субботу, в воронежском клубе журналистов «Железное перо» вспыхнул острый спор об отношении рабочего-поэта к деревне. Стало ясно, что Платонов испытывает боль за судьбу деревенской России, сочувствует мужикам, в которых новая власть видела для себя опасность и силу, враждебную городу и техническому прогрессу.

Платонову указали «на некоторую двойственность содержания его произведений», объяснив ее «переломом, происшедшим в психике и чувствах поэта в революцию» (Вор. ком. 1920. № 149. 7 июля. С. 2).

Платонов не послушался совета подправить свою идейную позицию, он и год спустя в автобиографии, написанной для книги стихов «Голубая глубина», продолжал упрямо настаивать на родстве жизненного уклада деревенской России и Ямской слободы, где он вырос. В то время сочувствие крестьянской России было синонимом контрреволюционной позиции.

О крестьянском восстании, известном как тамбовское, но охватившем в 1919–1920 годах и Воронежскую губернию, Платонов напишет в романе «Чевенгур». Для Платонова главным аргументом, подтверждающим, что советская власть обманула надежды народа, стало недовольство крестьян, вызванное продразверсткой, повсеместно переходившей в насилие над людьми.

На пути к первой книге Платонову пришлось пережить горькое разочарование и крушение надежд.

7 февраля 1921 года Платонов отправил письмо в московский Госиздат, где написал, как тяжело он переживал отсрочку издания сборника стихов в Воронеже: «Местное Воронежское Отделение Госиздата продержало их целый год и не могло издать сборника этих стихов за неимением бумаги и технических средств.

Кроме того, тут громадная косность, лень, отсутствие всякой энергии и мещанская мелочность, так что я встретил только старую гадость и оскорбления сонных людей»(Субботин,с. 439).

Платонов выслал в московский Госиздат рукописи трех сборников: стихов, рассказов и публицистики. После долгого ожидания пришел ответ, что все книги отвергнуты издательством, хотя рецензенты признали его литературный талант.

Отказ московского Госиздата издать его книги, окончание политехникума, разочарование в качестве обучения в губсовпартшколе подтолкнули Платонова к трудному, но осознанному решению о выходе из рядов партии большевиков.

При вступлении в кандидаты в члены партии в автобиографии летом 1920 года Платонов писал: «Я люблю партию – она прообраз будущего общества людей, их слитности, дисциплины, мощи и трудовой коллективной совести; она – организующее сердце воскресающего человечества»(Ласунский,с. 155–156). Но его романтическая вера в партийное братство не выдержала проверки реальной жизнью.

8 декабре 1921 года он был исключен из числа кандидатов в члены РКП (б) и из губсовпартшколы.

Платонов лукавил, когда потом писал в автобиографиях, что вышел из партии «по мальчишеству» – случилось это по его собственной инициативе.

Все эти события конца 1921 года привели Платонова к тяжелому духовному кризису.

Усугубил ситуацию ужасающий голод 1921 года: Платонов понял полную экономическую беспомощность советской власти.

Жестокая засуха в Воронежской губернии заставила Платонова сделать нелегкий выбор: отказаться от «созерцательной» литературной деятельности, чтобы все силы отдать практической технической и общественной работе.

Необходимость скрывать от окружающих то, что для него было смыслом жизни, Платонов избрал как осознанную позицию с самого начала своего творческого пути.

В автобиографии, написанной в июле 1920 года при вступлении в кандидаты в РКП (б), Платонов сделал редкое по исповедальности признание: «были какие-то полудетские мечты, которые ели зря мою жизнь, мешали глазам видеть действительный человеческий мир…». Расшифровку откровения он дает в другом месте: «теперь исполняется моя долгая детская мечта – стать самому таким человеком, от мысли и рук которого волнуется и работает весь мир ради меня и ради всех людей»(ГГ.Предисловие).

Однако со временем писатель усомнился в способности человека управлять миром: «правильно ли действует частный разум людей и их небольшое чувство в сердце, когда человечество желает отрегулировать течение мира, – или человек лишь мнимое существо и ярость его действий есть бой невесомого, а стихия всемирного вещества исчезает мимо в неизвестном гремящем направлении к своему торжественному концу» («Хлеб и чтение»).

Платонов стремился следовать программе строительства пролетарской культуры, в которой главным действующим лицом был социальный инженер, инженер-организатор. Один из руководителей Пролеткульта В. Плетнев писал: «Эпоха ставит перед нами задачу выработки нового типа ученого: социального инженера, инженера-организатора, способного оперировать с явлениями и заданиями крупнейшего масштаба. Этот инженер должен быть техником и экономистом в равной степени»[6].

Эта идея стала поводом для ожесточенной критики со стороны В. Ленина, а вскоре – полного идеологического разгрома Пролеткульта. Принципиальное разногласие Пролеткульта и партии большевиков состояло в том, что пролетарские теоретики видели руководителем строительства социализма инженера, а не партийного идеолога-функционера. Эту идею принял и разделял Платонов, таким инженером он стремился быть. Верность убеждению, что главными условиями эффективной работы являются мастерство и высокий профессионализм, на всю жизнь определила расхождения Платонова с ортодоксальной партийной идеологией.

Платонов мечтал стать великим инженером и стал им. Свои преобразовательные проекты планетарных масштабов Платонов описал в ранних рассказах. Вновь опубликованные во второй половине XX века забытые рассказы «Сатана мысли», «Маркун», «В звездной пустыне» были восприняты как фантастические. Но для автора они являлись реальным руководством к действию.

Программный характер носил рассказ Платонова «Сатана мысли (Фантазия)», напечатанный в журнале «Путь коммунизма» (1922, кн. 2), издание которого наладил в Краснодаре Г. 3. Литвин-Молотов.

В рассказе продолжен мотив глобальной переделки мира. Герой рассказа Вогулов «решил пересотворить вселенную ультрасветом». И сам он «был воплощением того сознания, <…> которое одно способно взорвать вселенную в хаос и из хаоса сотворить иную вселенную…» (Соч., т. 1, кн. 1, с. 203, 201).

Платонов не только считал свои преобразовательные проекты осуществимыми, но и сумел их реализовать в годы работы губернским мелиоратором и строителем электростанций. Свой технический и организаторский талант он убедительно подтвердил успешной практической деятельностью.

В издательстве, созданном Литвиным-Молотовым в Краснодаре, в июне 1922 года тиражом 800 экземпляров, «из коих 50 именных на меловой бумаге», с обложкой работы А. Юнгера (автора первого портрета Сергея Есенина), вышла книга стихов Платонова «Голубая глубина». В обзоре современной поэзии авторитетный Валерий Брюсов заметил книгу Платонова и признал, что ее автор – «настоящий поэт»[7].

«Работы по орошению кажутся ему важнее стихов…»

С 1921 года Платонов создает проекты гидрофикации Воронежской губернии. Однако устроиться на работу в Воронежское губернское земельное управление ему удалось с огромным трудом, только благодаря поддержке известного партийного деятеля, профессионального революционера, участника первой русской революции 1905–1907 годов Н. Г. Божко-Божинского, с дореволюционных времен знакомого и работавшего с Лениным.

В это время углубился его разлад с партией большевиков. Достаточно просмотреть воронежские газеты конца 1921–1923 годов, чтобы заметить, какой резкий перелом произошел во взглядах Платонова. Политическая публицистика Платонова с этого времени фактически исчезла со страниц воронежской печати, уступив место статьям по электрификации и гидрофикации. Его полностью поглощают проблемы организации хозяйства. Его фамилия исчезает из списков участников собраний и кружков, обсуждающих трудности партийной жизни и вопросы идеологии; нет ее и среди тех, кому газета делает выговоры за неявку на партсобрания.

Инженер-организатор – губернский мелиоратор Платонов

Летом 1924 года становится ясно, что засуха уничтожила урожай. Из голодающих губерний России в Москву поступает информация о том, что население подвержено панике, повсюду «потребление суррогатов, наличие… опухших от голода… бегство крестьян с насиженных мест»(Наркомзем,on. 1, ед. хр. 1425, л. 6).

В выписке от 3 июля 1924 года из Постановления Воронежского губисполкома по докладу губземуправления о состоянии посевов и мерах, необходимых для борьбы с последствиями недорода, сказано, что «яровые-зерновые посевы близки к полной гибели…»(там же,л. 84).

7 августа 1924 года Совет Народных Комиссаров принял решение о помощи двенадцати неурожайным губерниям, в число которых вошла и Воронежская.

11 августа в Воронежский губисполком поступила телеграмма председателя Совнаркома А. И. Рыкова о выделении 1118 800 рублей на противозасушливо-мелиоративные работы в Воронежской губернии на сезон 1924–1925 годов.

Эти деньги, прежде всего, предназначались для финансовой помощи беднейшим крестьянам, наиболее пострадавшим от засухи и голода. Но получить их можно было как заработную плату за участие в мелиоративных работах.

У Платонова наконец появилась возможность осуществить проекты гидрофикации и мелиорации, которые он страстно пропагандировал в воронежской печати с 1921 года.

Платонов был подготовлен к проведению противозасушливых мероприятий, поэтому оказался способен быстро составить их план на 1924 год и организовать работы(Наркомзем,оп. 7, ед. хр. 2627, л. 5).

С августа 1924 года Платонов руководил мелиоративными работами в 60 пунктах Богучарского, Россошанского, Острогожского, Валуйского уездов Воронежской губернии. Занято в них было ежедневно более пяти тысяч пеших и конных рабочих. Шло строительство колодцев, ремонт и строительство новых прудов.

В самом начале общественно-мелиоративных работ Платонов познакомился с инженером наркомата земледелия А. А. Прозоровым, направленным из Москвы для контроля за их организацией.

А. А. Прозоров 23 августа составил доклад, где сообщал «о состоянии дела организации общественно-мелиоративных работ…» и давал высокую оценку деятельности Платонова: «Должен еще раз подчеркнуть блестящую организационную работу завмелиочастью Платонова»(Наркомзем,оп. 7, ед. хр. 2627, л. 51).

Губернский мелиоратор А. Платонов стремительно приобретает авторитет и признание у московских сотрудников наркомата земледелия, контролирующих ход общественно-мелиоративных работ.

И сам Платонов, и его помощники работали, не жалея сил. Дорогой ценой далось им выполнение плана общественно-мелиоративных работ.

В «Личном листке ответственного работника», заполненном 26 сентября 1924 года, губернский мелиоратор и заведующий работами по электрификации сельского хозяйства А. П. Платонов указал, что его основная профессия – мелиоратор, электротехник. Он сообщал, что он посвятил себя этой работе с конца 1921 года.

Платонов писал о техниках-организаторах Воронежского ГЗУ: «Мы пустили в деревни техперсонал, который оброс передовым крестьянством…», и оно само стало учиться и проводить мелиоративную работу.

По мысли Платонова, «блестящий успех Воронежского ГЗУ, в смысле массовой мелиоративной кооперации <…> стал возможен только потому, что крестьянское хозяйство никогда не встанет на ноги без мелиорации».

Платонов предвидел и предупреждал: «Если мелиоративного кредита не будет, мелиорация у нас не пойдет. Такая огромная, в производственном отношении, крестьянская кооперированная масса, как организация, погибнет»[8].

Но засуха и голод повторились и в 1925 году.

В сводке о голоде в Воронежской губернии, направленной в Наркомзем в середине марта 1925 года, завгубземуправлением Архипов напишет о кровной заинтересованности крестьян в кредитах и мелиоративных товариществах.

В марте 1925 года в статье «Как единственно можно ликвидировать засуху»[9]о цене избавления от голода Платонов говорит языком цифр: «Орошение 100 000 десятин земли стоит 5 миллионов рублей. <…> пропорционально орошенной площади будет избавлено от голода <…> 138 000 душ, или <…> 4,5 % от теперешнего населения губернии». Он подводит итог: 5 миллионов рублей навсегда застрахуют от голода 138 000 человек и создадут условия для роста 23 000 хозяйств. Он убежден, что только за счет правительственного кредита можно навсегда избавить население России от непрекращавшихся засух и голода.

Однако уже в 1925 году работы были свернуты – так же быстро, как начались.

В незаконченной и оставшейся неопубликованной статье 1926 года «Победим ли мы засуху?» Платонов подведет трагический итог мелиоративных работ 1924–1925 годов: «Если первую задачу – оказание продовольственной помощи пострадавшему от недорода населению – эти работы выполнили, то вторую задачу <…> – вложить в сельское хозяйство элементы сопротивления засухе в виде гидротехнических сооружений – эти работы не выполнили. <…> Специалисты работали с огромным перенапряжением и личным техническим интересом, сооружения строились качественно отлично, количественно план был превзойден. Носооружения общественных работ сейчас десятками разрушаются, стихии крестьянской некультурности и паводковых вод совместно равняют с землей и расстилают по балкам сотни тысяч кубических саженей плотин(курсив мой. – Я. М.).

Отчего это? Работы были непродуманы, неправильно организованы, земельные аппараты не выдерживали такой нагрузки,бюрократизм душил строительствои т. д. и т. д. Теперь, после такого испытания, кажется проще было бы 10 миллионов рублей раздать крестьянской бедноте, а только 4 миллиона пустить на мелиоративное строительство, но это строительство совсем не так надо поставить, как оно было поставлено в 1924–1925 гг., когда заведующий земельным органом ехал и открывал работы, а следом ехавший инженер-мелиоратор их закрывал, или когда строились сотни плотин без укрепленных водосливов, а с простыми земляными канавами, т. к. деньги давались только на рабсилу, а на материал нет. Тогда строить не надо, чтобы никого не компрометировать»[10].

Американский экскаватор «Марион»

В удостоверении, которое Платонов получил при отъезде из Воронежа, всего несколько строк посвящено экскаватору по имени «Марион»: «под руководством А. П. Платонова спроектирован и начат постройкой плавучий понтонный экскаватор для механизации регулировочно-осушительных работ»(Живя главной жизнью,с. 163). Однако история борьбы Платонова за приобретение американской машины для Воронежской губернии продолжалась три года.

Первую попытку получить американское оборудование Платонов сделал весной 1923 года, когда занимался проектированием сельскохозяйственной гидроэлектрической станции на реке Воронеж.

В материалах Наркомата земледелия сохранилось обращение председателя Воронежской губернской комиссии по гидрофикации и электрофикации сельского хозяйства при Губземуправлении Платонова в Центральное бюро Общества технической помощи Советской России.

Это общество создали в США эмигранты из России. Они ставили своей целью содействие развитию сельского хозяйства и промышленности. В мае 1922 года в Советскую Россию из Америки отправилась первая сельскохозяйственная трудовая коммуна (артель). Все уезжающие из Америки коммуны и союзы везли с собой оборудование, машины для мастерских(Наркомзем,оп. 7, ед. хр. 697, л. 37).

Платонов написал в ЦБ Общества письмо с просьбой о помощи оборудованием или средствами «для постройки сельскохозяйственной гидроэлектрической станции на реке Воронеж».

От Платонова потребовали согласовать эту просьбу с комиссией Совета труда и обороны по сельскохозяйственной и промышленной иммиграции.

Обращение Платонова в эту комиссию вызвало у ее сотрудников недоумение. На обращении была сделана запись красными чернилами от 27 июня 1923 года: «Комитет <нрзб> арестован, организация не функционирует».

В Воронежскую губернскую комиссию по гидрофикации 7 июля 1923 года ушло решение и. о. начальника Центромелиозема Миртова: «Организация сбора за границей пожертвований для постройки гидроэлектрической станции нежелательна как по политическим, так и по прочим основаниям»(Наркомзем,оп. 7, ед. хр. 697, л. 72).

Первая сельскохозяйственная образцовая коммуна из Америки работала в Кирсановском уезде Тамбовской губернии. Сведения о ней относятся к апрелю 1923 года(Наркомзем,оп. 7, ед. хр. 697, л. 55). Когда Платонова направили на работу в Тамбовское губземуправление, он первым делом обратился с просьбой о поездке в Кирсановский уезд.

Летом 1923 года в «Рассказе о многих интересных вещах» впервые в художественной прозе Платонова возник сюжет путешествия героя в Америку. В Америке герой «Рассказа…» Иван находит ответы на главные для него вопросы: «что такое электричество и как построен и строится из него наш мир и вся вселенная».

Вопрос «Отчего устроился весь мир?» не переставал мучить героев повести «Котлован». Услышав от Вощева этот вопрос, инженер Прушевский «задержался вниманием на Вощеве: неужели они тоже будут интеллигенцией, неужели нас капитализм родил двоешками».

В цикле рассказов «Родоначальники нации, или Беспокойные происшествия» (1927) Платонов сохранил сюжет путешествия в Америку того же героя, но менялась цель его поездки: найти средство, чтобы «построить вечные здания в древних балках его родины, и в этих зданиях поселятся довольные, счастливые мужики со своими многочисленными семействами»(ЕШ,с. 253).

Интерес к американской экономике и культуре заметен в рассказе «Антисексус». Американский сюжет был продолжен в повести «Эфирный тракт», где ученый Кирпичников собирался попасть в знаменитую физическую лабораторию в Риверсайде, «принадлежащую Американскому электрическому униону».

Отправлялись в Америку герои повести «Ювенильное море».

Завершился американский сюжет в последнем произведении – пьесе Платонова «Ноев ковчег».

Истоки американского сюжета в творчестве Платонова обнаружились в его производственной инженерной практике.

Пережив неудачу с обращением в ЦБ Общества технической помощи Советской России, осенью 1924 года Платонов начал хлопотать о приобретении американского экскаватора «Марион» для очистки русла реки Тихая Сосна.

Однако теперь ситуация кардинально изменилась: теперь он заручился поддержкой авторитетных инженеров наркомата земледелия. Дорогой ценой досталась Платонову эта поддержка – ценой сезона подвижнической работы губернского мелиоратора в августе-сентябре 1924 года.

Под напором Платонова Наркомзем обращался в ВСНХ с просьбой о выделении одного из пяти приобретенных американских экскаваторов для Воронежской губернии. Дело о передаче Воронежскому губземуправлению экскаватора «Марион» № 3608 выглядело безнадежным, однако в октябре 1924 года Госплан постановил отдать в распоряжение Наркомзема 11 экскаваторов, находившихся до того в ведении ГЭК ВСНХ. Вопрос «О распределении 11 экскаваторов» решался на коллегии НКЗ: «Марион» – одночерпаковый на тракторном ходу, «предназначен наркомземом для производства общественно-мелиоративных работ по осушению заболоченных пойм рек в Воронежской губернии»(Наркомзем,оп. 7, ед. хр. 3387, л. 51; документ публикуется впервые).

В декабре 1924 года экскаватор «Марион» был выделен наркоматом земледелия для Воронежской губернии.

В конце 1924 года Платонов отправился в командировку в Ленинград, о чем написал в заметке «Огни Волховстроя»: «Для работ по регулированию стока вод в Воронежской губернии Губземуправлению потребовались экскаваторы (землечерпательные снаряды). Дело это новое, поэтому для ознакомления с работой экскаваторов я поехал предварительно на Волховстрой, а оттуда на заводы Ленинграда для заключения договора на изготовление экскаватора» (Вор. ком. 1925. 1 янв.).

Платонов разработал конструкцию переделки экскаватора «Марион» в плавучий понтонный экскаватор и заключил договор на осуществление этого проекта с Ленинградской государственной экскаваторной технической конторой.

История с экскаватором продолжалась и после отъезда Платонова из Воронежа. Он сделал все, что мог, чтобы довести дело до конца. Воронежские газеты в конце лета 1926 года сообщили, что перестроенный по проекту Платонова американский экскаватор «Марион» прибыл на реку Тихая Сосна.

Работа экскаватора «Марион» на очистке русла реки Тихая Сосна началась в конце июля 1927 года.

Документальную историю о плавучем экскаваторе Платонов включил в повесть «Впрок».

Триумф и трагедия Платонова

Лишь десятилетия спустя после смерти Платонова стало возможно изучение засекреченных архивов, и выяснилось, что Платонов за два года общественных мелиоративных работ в Воронежской губернии (1924–1926) достиг успеха в своей инженерно-организационной деятельности, стал ответственным государственным служащим, получил известность на правительственном уровне.

Подвижническая, каторжная землеустроительная работа Платонова, его беспощадность к себе и подчиненным объяснялись очень просто. Общественные мелиоративные работы проводились для спасения жизни тысяч голодающих крестьян Воронежской губернии. Платонов с группой подчиненных ему техников-мелиораторов работал «бессменно и бессонно», под его руководством и при его непосредственном участии были построены пруды, плотины и колодцы, осушались и орошались огромные территории.

Общественные мелиоративные работы в голодающих губерниях России контролировал один из авторитетных членов советского правительства и ЦК партии А. И. Рыков (1881–1938) – председатель президиума Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и председатель Совета народных комиссаров РСФСР.

В 1924 году А. И. Рыкова назначили председателем комиссии по борьбе с последствиями неурожая. Документы, подписанные Платоновым, не раз направлялись в ВСНХ и попадали к А. И. Рыкову.

Платонов поверил, что началась героическая эпоха мелиорации, которая приведет к полной победе над засухой и голодом.

Но оправдались худшие его опасения. Мелиоративные работы были краткосрочной внеплановой кампанией, которая закончилась самым жалким образом, свернутая так же стремительно, как и началась. Очевидно, цели ее были сугубо политическими – пред-отвратить продолжение массовых крестьянских выступлений против советской власти. Платонов тяжело переживал, что гибнут результаты нечеловеческих усилий, разрушаются брошенные без присмотра пруды и плотины, зря пропадают вложенные средства.

Когда Платонов понял, что правительство прекратило выделять средства на мелиорацию и мелиоративную технику, отчаяние его было настолько велико, что возникли мысли о самоубийстве. Он чувствовал личную ответственность за судьбы крестьян, которые, поверив ему, добровольно объединялись в крестьянские товарищества для продолжения мелиоративных и землеустроительных работ, готовы были работать бесплатно, чтобы избежать повторения засухи.

При отъезде из Воронежа Платонов получил удостоверение «в том, что он состоял на службе в Воронежском Губземуправлении в должностях Губернского Мелиоратора (с 10 мая 1923 г. по 15 мая 1926 г.) и Заведующего работами по электрификации с. х. (с 12 сентября 1923 г. по 15 мая 1926 г.). За это время под его непосредственным… руководством исполнены в Воронежской губернии следующие работы: построено 763 пруда… построено 315 шахтных колодцев… построено 16 трубчатых колодцев… осушено 7600 десятин… орошено (правильным орошением) 30 дес… исполнены дорожные работы (мосты, шоссе, дамбы, грунтовые дороги) – и построены 3 сельские электрические силовые установки.

<…> Под непосредственным его же руководством проведена организация 240 мелиоративных товариществ…»(Живя главной жизнью,с. 163).

В биографию Платонова много лет включали краткое перечисление построенных под его руководством сооружений. Упоминалось о том, что его именем называли крестьянские товарищества, созданные в Воронежской губернии в 1924–1925 годах. Однако замалчивалось то, что было предметом особой гордости Платонова – работа «в системе ВСНХ». С Высшим советом народного хозяйства была тесно связана деятельность Платонова в период его службы в Воронежском губернском земельном управлении с 1922 по 1926 год. Причастность к работе высшего органа, управляющего хозяйством страны, означала, что Платонов достиг максимально возможного успеха в карьере инженера.

Для Платонова прекращение «героической эпохи мелиораций» стало причиной глубоких сомнений в пролетарской идеологии. Он признавался, что в 1926 году пережил «идеологическую катастрофу»(Стенограмма,с. 104).

Свои натурфилософские и социальные взгляды того времени Платонов вкладывает в уста героев повести «Строители страны», которая впоследствии в переработанном виде вошла в роман «Чевенгур». Герой «Строителей страны» Дванов, подобно автору, былуверен,что знает, как «создать социалистический мир в степи, а ничего еще не исполняется»(Строители страны,с. 322).

Из этой повести становится ясно, что Платонов воспринимал свою мелиоративную деятельность как устройство социализма в засушливой степи: для этого «из долин редких степных балок, из глубоких грунтов надо дать воду в высокую степь»(там же,с. 318).

Автобиографический герой повести «Хлеб и чтение» «предлагал создать социализм на простой силе рек и ветра, из которых будет добываться электричество для освещения и отопления жилищ и движения машин».

Мелиоратор, занимаясь орошением степи, строит социализм, действует наравне с силами природы. Проявляя единое для человека и природы жизнетворческое начало, он осознает себя не только строителем страны, но и спасителем ее народа.

В первый сезон общественно-мелиоративных работ губернский мелиоратор Платонов спас от голодной смерти около шестисот тысяч жителей Воронежской губернии.

Жизненный подвиг губернского мелиоратора А. Платонова в 1924–1925 годах остался почти не замеченным и не оцененным властью. Однако приобретенный опыт стал основой литературного творчества Платонова. Его проекты землеустройства, изменения климата, оздоровления рек становились темами его произведений. Оригинальность его творчества в значительной мере определялась глубиной естественнонаучных и технических знаний.

В личности Платонова преодолевалось то, что Богданов назвал разрывом «трудовой природы человека»: гениальный писатель Платонов был талантливым инженером. В нем соединялись способность к научным и техническим изобретениям и литературному творчеству[11].

«…это мое основное и телесное»

В начале 1926 года в составе воронежской делегации из пяти человек Платонов едет в Москву на первое Всероссийское мелиоративное совещание, проходившее с 15 по 22 февраля. На этом совещании Платонов был избран для работы в Мелиоративно-землеустроительной секции ЦК Всероссийского профсоюза сельскохозяйственных рабочих.

Казалось, приглашение в Москву означало, что карьера воронежского мелиоратора круто взметнулась вверх. Он надеялся, что работа в Москве даст возможность осуществлять мелиоративные проекты уже не только в масштабах губернии.

Но успех землеустроительных работ и усилий Платонова по электрификации губернии привел к трагическим результатам: он обернулся полным крушением его карьеры инженера и надежд на продолжение мелиоративной деятельности.

Платонов оказался в Москве в безвыходной ситуации, без работы, когда приходилось голодать, продавать вещи, чтобы купить лекарства для больного сына, носить к Китайгородской стене ценные книги, необходимые для работы. Он писал об этом времени: «Травля. Невозможность отстоять себя… Единственный выход: смерть и устранение себя»(Воспоминания,с. 314).

В этих обстоятельствах Платонов обратился за помощью к А. К. Воронскому в письме от 27 июля 1926 года:

«Эти два года я был на больших и тяжелых работах (мелиоративных), руководя ими в Воронежской губернии.

Теперь я, благодаря смычке разных гибельных обстоятельств, очутился в Москве и без работы. Отчасти в этом повинна страсть к размышлению и писательству. И я сную и не знаю, что мне делать, хотя делать кое-что умею (я построил 800 плотин и три электростанции и еще много работ по осушению, орошению и пр.)

Но пишу и думаю я еще более по количеству и еще давно по времени, и это мое основное и телесное.

Посылаю вам 4 стихотворения, 1 статью и 1 небольшой рассказ – все для „Красной нови“. Убедительно прошу это прочитать и напечатать. <…>

Мой адрес: Москва, Б. Златоустинский пер., 6. Центральный Дом Специалистов. А. П. Платонову»[12].

В 1926 году А. К. Воронский не помог Платонову, потому что сам попал в трудное положение. Рапповцы написали на Воронского донос в ЦК ВКП(б), обвиняя в нарушении партийной этики за памфлет «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» (Красная новь. 1926. № 5). Они требовали ликвидировать «Перевал». Воронского сняли с поста редактора «Красной нови». Журнал после этого перешел в ведение РАППа. Воронский был арестован и выслан в Липецк.

После этого Платонову пришлось утаивать свои связи с репрессированным Воронским и «Перевалом».

Изгнание в Тамбов

Не найдя работы в Москве, Платонов отправляется в Тамбов по командировке от Наркомзема.

Высланный в Тамбовскую губернию, опустошенную после разгрома крестьянского восстания частями регулярной армии, обреченный на верный провал своих усилий, Платонов отказывается поверить озарившей его догадке: «Иногда мне кажется, что у меня нет общественного будущего, а есть будущее, ценное только для меня одного»(Живя главной жизнью,с. 165).

Столкновение с советской бюрократической машиной сделало невозможной его инженерную деятельность.

В Тамбове он пробыл с 8 декабря 1926 по 23 марта 1927[13]. Здесь написаны повести «Эфирный тракт», «Епифанские шлюзы» и «Город Градов». Все они тесно связаны между собой и составляют единое целое.

Повести создавались одна за другой: сначала фантастическая – «Эфирный тракт», затем – историческая «Епифанские шлюзы», потом сатирическая – «Город Градов». Впрочем, последовательность эта была условной – работа над повестями продолжалась параллельно: «с головой уйдя в эпоху Петра, он неоднократно возвращался к тексту фантастической повести, внося в него поправки и как бы корректируя одно произведение другим…»[14].

Платонов постоянно соотносил все три произведения между собой. Но эта работа отразила трудный переход Платонова от планетарных научно-технических проектов преобразования земного шара к пониманию сложности их осуществления. Узловыми, совпадающими и задающими тон повествованию фрагментами повестей являются описания гидротехнических проектов и истории их осуществления.

В «Эфирном тракте» показаны последствия научных экспериментов над «веществом существования». Ученый Фаддей Попов создает проект выращивания электронов, уверенный, что электрон – живая частица, только жизнь в нем замедлена. Ученики Попова – отец и сын Кирпичниковы – верили, что путем выращивания электронов можно решить энергетические проблемы человечества, достигнуть гармонии между растущими потребностями человека и возможностями природы.

В феврале 1927 года написана первая редакция сатирической повести «Город Градов». В описании Градова узнаваем Тамбов – «гоголевская провинция», о которой Платонов писал жене. Ощутив в Тамбове атмосферу глухой провинции, писатель почувствовал, что здесь почти невозможны перемены: «Город живет старушечьей жизнью, шепчется, неприветлив… Город обывательский, типичная провинция…»(Живя главной жизнью,с. 164–165).

Главный герой повести чиновник Иван Федотович Шмаков командирован из Москвы в уездный город в глубине России. Платонов создает образ своего двойника, примеряя на себя роль бюрократа и пытаясь вжиться в нее. Шмаков тайно трудится над «Записками государственного человека», в которых моделирует бюрократическую пародию на утопию «гармонизации» природы. Его сочинение – аллюзия на гоголевские «Записки сумасшедшего».

В Тамбове Платонову не дают работать: «Обстановка для работ кошмарная. Склока и интриги страшные. Я увидел совершенно неслыханные вещи… Есть форменные кретины и доносчики. Хорошие специалисты беспомощны и задерганы. Возможно, что меня слопают… Тысячи препятствий самого нелепого характера… Сопротивление моей системе работ огромное…»(там же). Делодошло до прямых угроз в его адрес, и Платонов уехал из Тамбова.

Возвращение в Москву

Вернувшись весной 1927 года в Москву, Платонов переключился на профессиональную литературную работу. Первая книга его прозы – «Епифанские шлюзы» – привлекла внимание А. М. Горького. В письмах своим корреспондентам он постоянно упоминает имя Платонова.

Платонов не любил вспоминать свое воронежское прошлое, возможно потому, что его коллеги – воронежские мелиораторы были вскоре подвергнуты репрессиям, арестованы и казнены или отправлены в лагеря. Сталину ненужныбыли свидетели массовой гибели сотен тысяч людей от голода.

С 8 июня до конца 1927 года в Москве семью Платонова преследовала угроза выселения. В письме из ЦК профсоюза сельскохозяйственных и лесных рабочих СССР от 7 сентября Платонову было предъявлено требование: «в недельный срок очистить занимаемую Вами комнату, предоставленную вам временно». На Платонова подавали в суд Бауманского района Москвы, его вызывали по делу о выселении его семьи. Платонову пришлось бороться, чтобы сохранить за собой комнату в ведомственном общежитии Центрального дома специалистов. До конца 1927 года Платонов указывал для своих корреспондентов этот адрес: «Большой Златоустинский переулок, 6, Центральный Дом Специалистов».

С 1928 и до конца 1931 года Платонов с женой и сыном провел в скитаниях по Москве. Снимали комнаты, пользовались гостеприимством знакомых. Одно время жили на квартире Бориса Пильняка на улице Ямского поля (нынешняя улица Правды). В 1929 году переехали в бывшие меблированные комнаты дома № 7 в Псковском переулке, рядом с улицей Варварка. В 1930 году Платонов с семьей поселился на даче в Покровском-Стрешневе. Платонов снимал две комнаты в квартире № 14 на верхнем этаже писательского дома № 2 в проезде Художественного театра. Квартиру снимали пополам с Михаилом Голодным, окна семьи Платонова выходили во двор.

Платонов тяжело переживал вынужденную бездомность. 7 февраля 1931 года он написал Л. Авербаху: «Прошу тебя дать распоряжение… чтобы мне дали жилище. Переселение в дом должно совершиться сегодня-завтра. Я же не могу существовать 3 с лишним года без квартиры – это предел любому человеку. Я не могу доказать некоторым людям, что имею первоочередное право на жилище. Легче доказать что-нибудь более трудное». (РГАЛИ, ф. 1698, on. 1, ед. хр. 1319. Публ.:Лангерак.С. 183)

Авербах просьбу Платонова выполнил. В конце 1931 года писатель получил квартиру из двух комнат на Тверском бульваре, 25, кв. 27, где прожил до самой смерти, надолго отлучаясь лишь дважды: в эвакуацию в начале войны и на фронт.

«Испорчен влиянием Пильняка…»

Одна из легенд о Платонове, против которой он очень возражал, преувеличивала влияние Пильняка на его личность и творчество.

Первое упоминание о личном знакомстве Платонова с Пильняком относится к 8 мая 1928 года. В 1928 году у Платонова в издательстве «Молодая гвардия» выходит книга «Сокровенный человек». На повести «Сокровенный человек» и «Ямская слобода» напишет рецензию авторитетный критик Николай Замошкин, замечая, что от фигуры пролетария Фомы Пухова «веет какой-то подлинной корневой правдой» (Новый мир. 1928. № 3).

В письме Платонова от 18 июля 1928 года Н. И. Замошкину есть красноречивая фраза о Пильняке: «Если случайно увидите Бориса Андреевича Пильняка, то скажите, что я его помню и соскучился по нему…»(Воспоминания.С. 224).

Лето 1928 года семья Платонова жила на даче Пильняка. Платонов очень ценил помощь Пильняка, в которой нуждался. Это время стало периодом их творческого сотрудничества. В конце 1928 года в «Новом мире» были напечатаны «областные организационно-философские очерки» «Че-Че-О», датированные 20 сентября того же года и подписанные: Андрей Платонов, Бор. Пильняк.

Рапповские критики тут же поспешили причислить Платонова к «подпильнячкам»[15].

Похоже, что соавтором легенды об особом влиянии Пильняка на Платонова был секретный отдел ОГПУ. Осведомитель ОГПУ 10 декабря 1930 года сообщал в секретный отдел: «Сказывается здесь и та закваска, которую Платонов получил в начале своей литературной работы. Ведь когда он только начал писать, на него сразу же обратил внимание Пильняк, помог ему овладеть грамотой. Приобрел этим влияние на него и, конечно, немало подпортил» (Документы ОГПУ, с. 849–850).

На вечере 1 февраля 1932 года во Всероссийском Союзе советских писателей Платонову задали вопрос, как он оценивает итоги работы с Пильняком. Он ответил, что настаивал на своем единоличном авторстве очерков «Че-Че-О»: «„ЦЧО“ я написал один, совершенно самостоятельно, когда даже лично не был знаком с Пильняком. Он увидел впоследствии и сказал – надо поправить. И поправил. Многие думают, что он ухудшил. Это неверно, она идеологически и в моей редакции была плоха»(Стенограмма,с. 106).

Арестованный Пильняк в показаниях на следствии назвал «первое троцкистское произведение» «Повесть непогашенной луны». Второе – очерк «Че-Че-О»(Шенталинский,с. 197).

Скитаясь по Москве, страдая от бездомности, отсутствия денег и работы, Платонов не знал, что в эти годы – с 1927 по 1929 – переживает свой самый счастливый и яркий творческий период.

В 1928 году Платонов вошел в группком Московского товарищества писателей, образованного в 1924 году как кооперативная издательская артель. Оно работало до 1934 года, когда вместе с «Издательством писателей в Ленинграде» и «Советской литературой» вошло в издательство «Советский писатель».

В 1932 году секретарь групкома А. И. Вьюрков составил «Первый подлинный список писателей членов горкома Советских писателей на 1932 год». Позднее на обложке машинописи этого списка писателей появилось пояснение: «До организации Союза Советских писателей»[16]. В этом списке фамилия Платонова значилась под номером 39. Имя писателя было вписано карандашом.

Накануне славы

С 1926 по 1928 год Платонов работал над романом «Чевенгур». Чевенгур – вымышленное название, напоминающее название уездного города Воронежской губернии Богучар[17].

Появление в 1928 году в «толстых» московских журналах отрывков романа «Чевенгур» приносит Платонову настоящее признание литературной Москвы. Публикации фрагментов романа привлекли внимание авторитетных критиков из группы «Перевал» А. Лежнева и Д. Тальникова.

В четвертом номере журнал «Красная новь» печатает повесть «Происхождение мастера», а в 1929 году издательство «Федерация» издает повесть в книге. В шестом номере журнала «Красная новь» появляется отрывок «Потомок рыбака» с подзаголовком «Из повести». Журнал «Новый мир» в шестом номере за 1928 год опубликовал отрывок из романа «Чевенгур» под заголовком «Приключение».

В обзоре «толстых» журналов за 1928 год известный критик А. Лежнев отметил творческий рост молодого писателя[18].

Критик Д. Тальников в «Литературных заметках» оценил отрывок «Приключение» из романа «Чевенгур» в контексте прозы о деревне, увидел в Платонове продолжателя традиций Чехова и Бунина: «Творчество этого молодого писателя говорит, что мы имеем дело с подлинным художественным дарованием, требующим самого внимательного и бережного отношения к себе».

Фрагмент из романа «Приключение» дал возможность Тальникову увидеть его «превосходную художественную силу»: «Язык Платонова – крепкий, сжатый, свежий…». У Платонова «все… глубоко российское» (Красная новь. 1929. № 1. С. 247).

Платонов надеялся опубликовать «Чевенгур» в журнале «Красная новь», в издательствах «Молодая гвардия» и «Федерация». Но судьба романа складывалась трудно. Из «Федерации» автор получил текст обратно, исчерканный красным карандашом.

Платонов решил обратиться за поддержкой к Горькому. Летом 1929 года Платонов встретился с Горьким у него дома. В августе 1929 года он передал Горькому рукопись романа с письмом: «говорят, что революция в романе изображена неправильно, что все произведение поймут даже как контрреволюционное. Я же работал совсем с другими чувствами, и теперь не знаю, что делать… В романе содержится честная попытка изобразить начало коммунистического общества»(Письма Горькому,с. 176).

Горький в письме Платонову о «Чевенгуре» в октябре 1929 года высоко оценил талант автора, но предсказал, что цензура не пропустит роман в печать из-за «анархического умонастроения» автора. Упреки в «анархическом умонастроении» полностью совпадали с выводами рапповской критики о рассказе «Усомнившийся Макар».

Ситуация несовпадения замысла произведения и его результата повторится у Платонова год спустя с повестью «Впрок». Платонов сам был удивлен тем, что его «бедняцкую хронику» признали вредным произведением: «первичные намерения автора не меняют дела – важен результат», – писал он[19].

Публикация романа «Чевенгур» сорвалась из-за скандала в 1929 году с рассказом «Усомнившийся Макар».

«Усомнившийся Макар»: «…где же тут наука и техника?»

С 1928 по 1930 год вместе с воронежскими писателями А. Новиковым и Н. Тришиным Платонов работал в «Крестьянской радиогазете». Об этой странице творческой биографии Платонова свидетельствует фотография с подписью «Трое воронежских писателей», где они были сфотографированы в редакции «Крестьянской радиогазеты»(Воспоминания,с. 165).

Платонов написал для радиогазеты серию «былей» о Макаре. Рассказ «Усомнившийся Макар» представляет собою переработку одной из них.

Герой рассказа, деревенский мужик Макар Ганушкин усомнился в правильности того, что в его селе «умнейший» Лев Чумовой присвоил себе право думать за всех и «руководил движением народа вперед, по прямой линии к общему благу». В первых строках рассказа возникал вполне узнаваемый образ «вождя», живущего «голым умом», от которого народ постоянно ждет «какого-нибудь принятия мер».

За истиной Макар едет в Москву. В столице, в поисках пролетариата он попадает в ночлежку.

Уснув на государственной койке, Макар видит сон: на горе стоял научный человек, «не видя горюющего Макара и думая лишь о целостном масштабе…».

Платоновский «частный Макар» почувствовал свою ненужность в бюрократическом государстве, где лишь декларировалась забота о «великих массах»: «– Что мне делать в жизни, чтоб я себе и другим был нужен? – спросил Макар…» во сне. В его вопросе звучала вариация темы, волновавшей героя «Котлована»: «Вощев <…> не знал – полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется?»

В рассказе «Усомнившийся Макар» разворачивается вариация сюжета «Котлована»: тот же «задумавшийся» о смысле жизни «государственный житель» отправляется в путь за истиной.

На его пути встречается строительство – «Вечный дом из железа, бетона, стали и вечного стекла», в котором читатель мог узнать реальный «дом на набережной», строившийся в Москве по проекту архитектора Б. Иофана. Отощавший в дороге Макар, как и Вощев, отправился в барак строителей к общему котлу, где наелся каши.

Макар всюду интересуется техникой – «будущим благом для всех людей», верит в улучшение жизни деревни с помощью машин: герой Платонова принимает индустриализацию.

Однако новые технические устройства, которые постоянно изобретает Макар, оказываются никому не нужными.

В рассказе продолжается платоновский мотив «строительства души». В ночлежке Макар говорит пролетариям о непорядках в государстве, но в ответ слышит требование: «Даешь душу, раз ты изобретатель!»

Намерение участвовать в «строительстве души» высказывал герой «Рассказа о многих интересных вещах»: «А я буду делать хорошие души из рассыпанных, потерянных слов. Я слеплю их все сначала».

В «Котловане» инженер Прушевский боялся возводить «пустые дома», не умея предвидеть устройства души их будущих жителей.

Публикация рассказа «Усомнившийся Макар» в рапповском журнале «Октябрь» вызвала гнев Сталина и громкий политический скандал. Сталин впервые обратил внимание на Платонова. По его указанию руководитель РАППа Леопольд Авербах написал о рассказе «Усомнившийся Макар» разгромную статью.

Л. Авербах вычитал в рассказе «идеологическое отражение сопротивляющейся мелкобуржуазной стихии», «нигилистическую распущенность и анархо-индивидуалистическую фронду»[20]. Статья влиятельного рапповского лидера была напечатана трижды: в журналах «На литературном посту» и «Октябрь» и в партийной газете «Правда».

Выступление Леопольда Авербаха выглядело зловещим не только потому, что он возглавлял РАПП и был генеральным секретарем Федерации советских писателей. Авербах руководил пролетарской литературой благодаря родству с Г. Ягодой – в то время заместителем шефа ОГПУ Менжинского. Современники прекрасно знали, что Авербах близок к Сталину.

Вслед за Авербахом, как по сигналу, повторяя те же обвинения, на Платонова обрушились другие рапповские критики. Репутация Платонова как пролетарского писателя была навсегда разрушена.

Редактор журнала «Октябрь» А. Фадеев в письме деятелю партии Р. Землячке в декабре 1929 сообщал: «Я прозевал недавно идеологически двусмысленный рассказ А. Платонова, за что мне поделом попало от Сталина – рассказ анархистский»[21].

После пережитого Платонов писал Горькому: «Быть отвергнутым мучительно», «жить с клеймом классового врага невозможно», «мне тяжело» (21.IX.1929).

Вскоре на Платонова обрушился еще один тяжелый удар: «В 1930 году в издательстве „Молодая гвардия“ вышла верстка романа, более того, на ней есть и редакторская, и авторская правка, свидетельствующая о подготовке романа к печати»[22].

Уже подготовленный к печати роман так и не вышел в свет.

Настораживает совпадение: травля Платонова началась именно в тот момент, когда к нему должно было прийти заслуженное признание.

За свое правдивое пророческое слово Платонов заплатил судьбой мученика.

Его травили собратья по перу, бездарности, управлявшие литературой. Они же дрались между собой за то, чтобы привлечь Платонова в свой журнал, в свою литературную группу, в свой круг.

Несмотря на уничтожающую критику, Платонов продолжал много работать. По совету Горького обратился к драматургии: в ответ на просьбу помочь с публикацией романа «Чевенгур» он получил совет переделать роман в пьесу.

Комедию «Шарманка» Платонов написал для МХАТа в 1930 году. В комедии с самого начала обозначен мотив странствия «в даль страны», его звучание усиливается повтором в песне, которую поют юные культработники Мюд и Алеша.

Девочка-подросток Мюд – «дитя всего международного пролетариата», ее спутник Алеша – странник, музыкант и изобретатель железного человека-робота Кузьмы, исполняющего функции аттракциона. «Механический гражданин» скрежещущим голосом произносит лозунги и является авторской пародией на замыслы «нормализованного работника». Но робот Кузьма одухотворен, и Мюд испытывает к нему привязанность и жалость.

Герои «Шарманки» встречают на пути «постройку в пустоте», в их песне звучат слова о построении «счастливого… дома».

В комедии возникает тема продажи души: духовную «надстройку» и энтузиазм советских людей хочет купить прибывший в страну социализма европейский профессор Стервенсен.

Сюжетная ситуация покупки души социализма повторяет известный сюжет продажи души дьяволу. Но автор «Шарманки» хранит в памяти еще один вариант этого сюжета – результат внимательного чтения трудов А. А. Богданова. В его статье «Возможно ли пролетарское искусство?» высказывалось предостережение, что для пролетариев существует опасность: «продать им (творцам буржуазной культуры. – Я. М.)… свою классовуюдушу»[23].

Европейский ученый желает получить недостающую капиталистическому миру «небесную радость земного труда».

Вместо стройки нового мира Стервенсен, Мюд и Алеша попадают в организацию, исказившую социалистическую идею, – пищевой кооператив, возглавляемый бюрократом Щоевым.

В кооперативе изобретают искусственную пищу, устраивают для иностранных гостей показной бал новой еды, непригодной для людей.

В стране социализма западный ученый находит единственного человека, который выдержал проверку на преданность новому миру – это Мюд. Алеша не выдерживает испытания капиталистическим искушением и соглашается продать душу за дирижабль.

В финале враждебный принципам социалистического мира кооператив исчезает с лица земли, освобождая место для истинной стройки социализма.

Бедняцкая хроника

В 1931 году разразился громкий политический скандал, вызванный публикацией повести «Впрок» в журнале «Красная новь». Повесть привела в бешенство Сталина, он исписал поля журнала ругательствами в адрес Платонова. Сведения об этом событии мгновенно распространились по литературной Москве. Мнение Сталина о повести передано в статье Фадеева «Об одной кулацкой хронике», написанной на основе сталинского разноса.

В. Каверин в мемуарах о том времени рассказал легенду о вине Фадеева перед Платоновым: она состояла в его редакторской небрежности – в повести при публикации были выделены особенно острые места, что привлекло к ним внимание Сталина.

Каверин совершенно прав: на страницах «Красной нови» в повести «Впрок» действительно были выделены строки (но не жирным шрифтом, а разрядкой). Однако вина Фадеева в истории политического скандала вокруг платоновской повести была гораздо более серьезной.

«Решение работать над рукописью „Впрок“, несмотря на ее огромные идеологические ошибки, было принято редакторами именно для того, чтобы попытаться вырвать Платонова из рук этой банды. Такую попытку надо сделать, тем более, что Платонов сам хочет изменить свои позиции. Сейчас, как уже сказано, большой помехой является материальный момент», – сообщал в ОГПУ осведомитель(Документы ОГПУ,с. 849–850).

Речь идет о том, что Фадеев, вопреки желанию Платонова, настоял на печатании рукописи «Впрок», а потом отошел в сторону и скрыл, что принял решение о ее публикации.

Сталин открыто назвал Платонова «кулацким агентом» и врагом народа за его повесть «Впрок», заметив связь взглядов писателя с осужденными идеями экономистов-аграрников Кондратьева и Чаянова.

Платонов был очень удивлен столь яростной реакцией. Он искренне считал литературу делом второстепенным и не придавал ей политического значения.

После скандала из-за публикации повести «Впрок» Платонов оказался в положении изгоя.

1 февраля 1932 года во Всероссийском Союзе советских писателей был устроен творческий вечер Андрея Платонова. Правда «творческим» его можно было назвать с большой натяжкой.

Вечер проводился в связи с объявленной во Всероссийском союзе советских писателей «реформой» – «приучения писателя к советской действительности», как сказал П. Павленко в докладе на пленуме ВССП 1931 года. Главная задача, по его словам, состояла в том, чтобы «писатели поняли необходимость сначала твердо перестроиться политически, найти политические взгляды, их оформить, а затем уже переходить к творческой работе» (РГАЛИ, ф. 2129, on. 1, ед. хр. 161, л. 1, 27).

В выступлении на вечере Петр Павленко сообщил, что происходило с Платоновым после политического скандала 1931 года: «За последний год Платонов был популярнейшей личностью»; «его раскулачивали как писателя, занимавшего враждебные позиции, проводящего идеи, несовместимые с именем советского писателя, и мы все были свидетелями, как в результате этой кампании Платонов как бы оказался вне советской и писательской общественности»(Стенограмма,с. 98).

Из этой речи Павленко о Платонове становится понятно, что именно признание Платонова в литературной среде явилось главной причиной того, что писатель попал в положение изгоя. Платонова замалчивали и не печатали из-за того, что он был талантливым художником.

Критик Н. И. Замошкин, выступая на «творческом вечере» Платонова, отметил «двойственность» героев романа «Чевенгур» и повести «Сокровенный человек» – «отсталых рабочих – полукрестьян, полурабочих»: «С одной стороны, мы видим этих рабочих, „святых людей“, мечтающих о социализме как о рае, необыкновенно честных людей. Это поражало какой-то чистотой, верой.

С другой стороны – совершенно отсталые люди, показанные в виде этих честных ребят. Отсталость их заключалась в непонимании Октябрьской революции, принципов революции <…>.

Его творчество надо понимать как творчество с явно кулацким уклоном, с явно резким оппозиционным уклоном, и только теперь раскрылась вся эта картина»(Стенограмма,с. 110–111).

Появление повести закрепило мнение о Платонове как о гениальном писателе, что подтверждено свидетельствами многих его современников.

На многих произвело впечатление то, что Платонов изобрел приемы органичного синтеза художественной прозы с описаниями технических проектов и решений производственных задач.

И. А. Сац во внутренней рецензии на повесть Платонова «Впрок» для издательства ОГИЗ высоко оценил в книге «технические очерки, очень хорошо написанные и показывающие, как глубоко и серьезно автор, не в пример большинству очеркистов, думал над техническими и экономическими вопросами»(Воспоминания,с. 283).

По накалу обрушившейся на Платонова травли можно понять, что она была вызвана не только публикацией повести «Впрок». Властям, пристально следившим за писателем, было известно содержание «Котлована», где Платонов вывел беспощадно правдивую формулу эпохи лагерного социализма.

Платонов показал, что попытка строительства «общепролетарского дома» всеобщего счастья обернулась бездонной могилой – дорогой в ад – для землекопов, которые рыли яму под фундамент «дома». Гениальная интуиция художника позволила ему – первому в русской литературе XX века – увидеть и показать тот дощатый барак, в котором ночуют обессиленные каторжным трудом невольники лагерных строек социализма.

Именно со времени окончания работы над «Котлованом», с 1930 года, за Платоновым было установлено постоянное наблюдение ОГПУ-НКВД.

Повесть «Котлован» – самое совершенное творение Платонова – не была опубликована при жизни автора.

Писатель надеялся напечатать «Котлован»: тщательно правил текст повести, устранял опечатки, планировал отдать ее в издательство «Пролетарий»(Корниенко Н.Андрей Платонов: «Не отказываться от своегоразума»// Дружба народов. 1989. № 11), надеялся напечатать в журнале «Красная новь».

По отношению к судьбе повести «Котлован» сбылись худшие опасения Платонова.

Через два-три года после безрезультатных хождений по редакциям Платонов увидел изуродованное повторение своего замысла в чужой книге: в 1934 году вышла в свет коллективная книга о строительстве Беломоро-Балтийского канала.

В коллективной книге о жизни заключенных в советском концлагере (на строительстве Беломоро-Балтийского канала имени Сталина) ложь была умело перемешана с правдой. И далеко не каждый читатель смог бы отделить здесь вымысел от реальности.

Вместо полных достоинства инженеров, которых Платонов боготворил, сравнивая с Леонардо да Винчи, на строительстве канала трудились заключенные, которых пригнали для принудительной работы. Их назвали вредителями по сфабрикованным обвинениям, вынудили работать бесплатно и жить в нечеловеческих условиях.

В письме Платонова Горькому от 23 сентября 1933 года есть полное отчаяния признание: «я работаю, как в запертом сундуке»(Письма Горькому,с. 182).

Лишь несколько лет спустя, после того как административное замалчивание творчества Платонова, равносильное его запрещению, приобрело хронические формы, на поверхность случайно вырвалось признание, приоткрывшее отношение писателя к ситуации.

Поэт Виктор Боков, с которым Платонов познакомился в 1936 году, написал ему 1 мая 1940 года:

«Дорогой Андрей Платонович! Я понимаю ваше внутреннее состояние последнего времени, и оно беспокоит меня и отдается во мне страданием <…> я был потрясен <…> с ужасом видя, что уровень всех литераторов настолько низок, что они не могут не только создать что-либо выдающееся, но даже почувствовать, понять выдающееся. Мне хотелось кричать: „Караул, помогите, грабят!“ С чем же это можно сравнить, как не с разбоем, замалчивание Вас как писателя.

Я имею в виду замалчивание административное, которое в наши дни равносильно запрещению <…>. Я знаю людей, которые не признают вас, и знаю людей, которые говорят „изумительнейший писатель“. Но мне приходилось убеждаться, что вторые так же мало понимают вас, как и первые, они это говорят из маленького оппозиционного зуда, который щекочет их и которым они в меру щеголяют, чтобы показаться умными. Эти люди чуть похитрее простаков, вообще ничего не понимающих, но нисколько неумнееи не одареннее их»(Творчество Андрея Платонова.Исследования и материалы. СПб., 1995. С. 175).

Слова Бокова о том, что Платонова ограбили, более всего относятся к запрету повести «Котлован». Сравнить с разбоем можно то, к чему привело замалчивание повести «Котлован».

Особое и, возможно, менее зависимое положение Платонова в литературной среде было обусловлено тем, что он и в Москве продолжал работать инженером.

В 1931 году Платонов встретил старого знакомого – переведенного в Москву Божко-Божинского, который возглавил Республиканский трест по производству и ремонту мер и весов («Росметровес»). В этот трест Божко-Божинский принял Платонова на должность старшего инженера-конструктора.

Платонов работал там с 1932 по 1936 год. Он продолжал с успехом изобретать: «В последних числах сентября и в начале октября я дважды разговаривал с Андреем Платоновым. В первой беседе он рассказывал о своих технических изобретениях (электровоздушном подшипнике и об электро-кварцевых весах). Идея обоих изобретений одобрена БРИЗом (Бюро рационализаторства и изобретательства) и соотв<етствующим> трестом, сейчас производятся расчеты, в 1932 г. подшипник будет сдан для производства; весы должны проверяться на ряде опытов. Однако, материальное положение Платонова тяжелое. За изобретения он не получил еще денег, кроме тех, которые полагаются ему как работнику треста Метровес», – сообщает в ОГПУ 20 октября 1933 года человек из близкого окружения писателя(Документы ОГПУ,с. 852).

В справке, составленной на Платонова оперуполномоченным 4-го отделения секретно-политического отдела ОГПУ Н. X. Шиваровым в 1932 году, сказано: «Среду профессиональных литераторов избегает»(Шенталинский,с. 283).

Однако в начале 30-х годов складывается московский круг литературного общения Платонова: Андрей Новиков, Сергей Буданцев, И. Сац, Эм. Миндлин, Константин Большаков, Лев Гумилевский, Василий Гроссман, Михаил Шолохов и др.

В 1933 году Платонов написал рассказ «Мусорный ветер» о фашистском концлагере. В 1934 году он отослал рассказ на отзыв Горькому.

Горькому показалось, что рассказ «граничит с мрачным бредом». На самом деле «Мусорный ветер» был произведением честным и пророческим.

Этот рассказ материализовался из атмосферы эпохи: он был написан почти одновременно с документальным коллективным произведением о лагерном строительстве Беломоро-Балтийского канала (книга вышла в 1934 году), куда выезжала большая группа писателей во главе с Горьким.

В «Мусорном ветре» создан достоверный образ концлагеря, превратившего «физика космических пространств» Лихтенберга в существо, мало похожее на человека.

Осведомитель НКВД сообщал: «положение о вырождении искусства при социализме и коммунизме в силу давления на него требований диктатуры Платонов прежде упорно и неоднократно высказывал и как развитие этого положения – приравнивал социалистический строй СССР к фашизму Германии…»(Документы ОГПУ, с.860).

Повесть «Ювенильное море (Море юности)» (1932) попала в категорию арестованных произведений и нашлась в деле, заведенном на Платонова в ОГПУ в 1933 году.

Платонов тщетно добивается публикации пьесы «Высокое напряжение» (1931), одобренной Горьким.

В марте 1934 года в составе бригады московских писателей Платонов едет в Туркмению. Вернувшись из командировки 19 мая 1934 года, он подает заявление о вступлении в Союз советских писателей (Шенталинский, с. 280).

В 1934 году произошел прорыв запрета на публикацию произведений Платонова: журнал «Тридцать дней» (редактор П. Павленко) печатает рассказ «Любовь к дальнему», представленный как отрывок из романа «Счастливая Москва». Над романом о судьбе юной девушки – «сироты революции» Платонов в то время работал.

В девушке с именем города и символической фамилией Честнова автор видит черты человека будущего – «высшей» духовной личности. Она встречает на своем пути «нового человека» Виктора Божко, который помогает ей выучиться на парашютистку и приобщиться к элите социалистического общества. Однако наметившийся в первых главах романа стремительный взлет героини резко обрывается. Достигнув успеха, она переживает катастрофу и опускается с неба под землю, а потом – на дно жизни.

В 1936 году перед Платоновым вновь открылись двери журнала «Красная новь». Здесь опубликованы рассказы «Третий сын» и «Глиняный дом в уездном саду» (под названием «Нужная родина»).

В рассказе «Третий сын» Платонов раскрылся как мастер психологического анализа. Здесь он обратился к бесконечно дорогому для него образу матери. Мать всегда являлась для Платонов идеалом служения и самоотдачи. Материнская любовь была для детей опорой и защитой. Переживание сыновьями смерти матери изображено в рассказе как мера их человечности.

В рассказе «Нужная родина» в доме кузнеца Якова Саввича появляется мальчик-сирота и остается у него жить. Ребенок пытается найти «в деревьях, в мелких насекомых и в неизвестных мертвых предметах какого-либо родства себе, привязанности и взаимного горя одиночества».

Платонов всегда старался даже для самого обездоленного человека проложить путь к спасению через жертвенное служение еще более слабым и беспомощным. Мальчик нашел в глиняном доме на задворках сада брошенную всеми старуху и обрел то, что искал – человека, которому он нужен.

В это время Платонов хлопочет о судьбе повести «Джан» и вновь надеется на помощь Горького. Он узнает, что Всеволод Иванов едет в Крым на встречу с Горьким.

22 января 1936 года Платонов пишет Всеволоду Иванову с мольбой о помощи:

«Уважаемый Всеволод Вячеславович!

Я к Вам обращаюсь с одной просьбой. <…> От В. Шкловского я случайно узнал, что Вы едете к А. М. Горькому. <…> По договору с редакцией „Две пятилетки“ я написал повесть под названием „Джан“ (душа). <…> Повесть эта, если она подойдет, будет напечатана в специальных книгах, выпускаемых к 20-летию Октябрьской революции, то есть в 1937 году.

У меня есть надежда, что если бы эта повесть была опубликована, она сняла с меня тяжесть, которую я ношу за многие свои ошибки. Но опубликование ее категорически запрещено впредь до издания книги „Люди пятилетки“, то есть до 1937 года.

<…> для меня это очень важное дело: мне будет сильно облегчена жизнь и главное – дальнейшая работа». (РГБ. Архив Вс. Иванова, ф. 673. к. 45. ед. хр. 35).

28 января 1936 года главный редактор «Красной нови» В. Ермилов пишет Платонову: «Дорогой Андрей. Как обстоят дела с твоим рассказом? Очень прошу Тебя не задержать – нам необходим он не позже послезавтра. Черкни, пожалуйста, как обстоят дела. Привет. В. Ермилов.

P. S. Кстати, твой рассказ в первом номере пользуется широкой популярностью»

(Воспоминания,с. 474).

В письме, несмотря на слова одобрения, сквозит небрежность: редактор не помнит, что в журнале напечатан не один, а два платоновских рассказа, и непонятно, какой из них удостоился похвалы.

В начале 1936 года Платонова пригласили участвовать в работе над новой коллективной книгой о героях-железнодорожниках, где редактором назначен В. Ермилов(Воспоминания,с. 327).

Платонов получил для разработки две темы. Ему предстояло создать литературные портреты героев-орденоносцев: начальника станции Красный Лиман Донецкой железной дороги Э. К. Цейтлина и главного конструктора Краснолиманского отделения службы эксплуатации А. П. Ворона. Сделать порученную работу требовалось всего за один месяц.

В этой ситуации Платонов решился уйти из «Росметровеса». Попытки уволиться из треста, сохранив за собой возможность выполнять сдельную работу, чтобы обеспечить минимальный прожиточный уровень семьи, Платонов предпринимал с середины 1935 года. В марте 1936 года управление треста «Росметровес» приняло решение о переводе Платонова на сдельную оплату за его конструкторскую работу.

О начальнике станции Красный Лиман Платонов написал рассказ, который стал ярким событием литературной жизни 1930-х годов.

Рассказ «Бессмертие» был единственным произведением Платонова 1930-х годов, за которое он удостоился похвалы секретаря СП В. П. Ставского в докладе на собрании московских писателей 10 марта 1936 года. После этого рассказ «Бессмертие» благосклонно приняла критика.

Однако судьба рассказа складывалась трудно и драматично. Попытка Платонова его напечатать обернулась громким литературным скандалом[24].

Из-за того, что редакторы журналов боялись связываться с опальным Платоновым (за публикацию его произведения можно было лишиться работы), рассказ не удавалось напечатать. Тогда его поместил на своих страницах журнал «Литературный критик». Необычность события состояла в том, что теоретический и литературно-критический журнал не печатал художественные произведения ни до, ни после рассказов Платонова.

Считалось, что с публикации этих рассказов начался «роман» Платонова с журналом «Литературный критик» и обращение к литературной критике: в журналах «Литературный критик» и «Литературное обозрение» с 1936 по 1941 год регулярно публиковались критические статьи Платонова.

Однако дебютом Платонова-критика стала драма-пародия в стихах «Лепящий улыбку», напечатанная в «Литературном обозрении» – журнале, который был «тонким» спутником «Литературного критика»[25].

В 1936 году Платонов получил новое задание – написать еще об одном герое труда, железнодорожнике. Для встречи с ним Платонов получил командировку в поселок Медвежья Гора – место ссылки, где жили репрессированные инженеры, работавшие на постройке Беломоро-Балтийского канала.

Платонов напишет о стрелочнике из поселка Медвежья Гора рассказ «Среди животных и растений».

В феврале 1937 года Платонов получил командировку журнала «Литературный критик» в поездку из Ленинграда в Москву по маршруту Радищева, собирать материал для романа «Путешествие из Ленинграда в Москву в 1937 году». Он решил проделать этот путь, как и Радищев, – на лошади. С этой целью он намеревался купить лошадь.

Тем временем творчество Платонова продолжали противопоставлять советской литературе: «Порочность метода Платонова выявляется с особенной силой», ибо он является «носителем темы одиночества», «все времяостро ощущает свою отчужденность от окружающих, страдает от этого»(курсив мой. –КМ.)[26].

В 1939 году Платонов составил книгу критических статей «Размышления читателя». Писатель радовался выходу сигнального экземпляра книги в августе 1939 года, на который «Вечерняя Москва» 27 августа успела напечатать рецензию[27].

Издание книги сорвалось из-за кампании ожесточенной травли журнала «Литературный критик», развернутой в 1939 году.

Настоящую войну против журнала организовал Фадеев. Дружеское отношение редколлегии «Литературного критика» к Платонову стало одним из пунктов обвинения редколлегии журнала: «Шаг „Литературного критика“ был не проявлением минутного увлечения, а началом глубокой и прочной привязанности журнала к А. Платонову»[28].

Публикации платоновских статей в журнале подверглись ожесточенной критике в редакционной статье журнала «Большевик» «О некоторых литературно-критических журналах»[29].

10 сентября 1939 года в «Литературной газете» появилась статья Ермилова «О вредных взглядах „Литературного критика“»[30]с нападками на Платонова. Это было дурным предзнаменованием.

«Сейчас Е. Усиевич и „Литературный критик“ в целом покровительствуют Андрею Платонову, он у них в редакции чуть ли не „пророк“…» – сообщал Ермилов в письме Фадееву 1939 года.

Ермилов доносил А. Фадееву на писателей, которые осмеливались сочувствовать Платонову: «сейчас выяснились болельщики за Платонова… Даже у таких людей, как В. Катаев, Е. Петров, не говоря уже о Рыкачеве, Мунблите, Ф. Левине, имеется нечто вроде культа Платонова. Благоговеют перед ним…» (Письма В. Ермилова А. Жданову и А. Фадееву //Воспоминания,с. 228).

Платонов знал, какую роль играли тогда в литературной жизни и в его судьбе Фадеев и Ермилов. В сообщении о «беседе» с Платоновым 4 октября 1939 года осведомитель писал: «По мнению Платонова, общие условия литературного творчества сейчас очень тяжелы, так как писатели находятся во власти бездарностей, которым партия доверяет. К числу таких бездарностей относятся Фадеев и Ермилов»(Документы ОГПУ,с. 864–865).

Можно не сомневаться, что мнение Платонова о Фадееве и Ермилове стало им известно.

Донос Ермилова на Платонова был звеном в цепи продуманных действий А. Фадеева, направленных на уничтожение журнала «Литературный критик». В борьбе против него бывшие руководители РАПП не гнушались любыми средствами. Обнаружилась докладная записка А. Фадеева и В. Кирпотина секретарям ЦК ВКП(б) Сталину, В. Молотову, А. Жданову, А. Андрееву и Г. Маленкову «Об антипартийной группировке в советской критике», поданная адресатам 10 февраля 1940 года.

В записке Сталину А. Фадеев и В. Кирпотин особо обращали внимание вождя на то, что сборник критических статей Платонова «Размышления читателя», «редактировавшийся Е. Усиевич, был изъят как антисоветская книга»[31].

Статьи и донос Ермилова на Платонова в 1939 году предварили партийное постановление 1940 года, по которому были закрыты журналы «Литературный критик» и «Литературное обозрение» и уничтожена секция критики в Союзе писателей.

Положение Платонова усугубилось арестом 4 мая 1938 года сына Платона (1922–1943). Он был приговорен к 10 годам тюремного заключения и сослан в Норильлаг. Платон был освобожден 26 октября 1940 года. Вдова писателя Мария Александровна (1903–1983) рассказывала, что сын вернулся домой уже смертельно больным, его вынесли из вагона на простыне вместо носилок: он был так истощен, что не мог ходить. Платон скончался 4 января 1943 года от туберкулеза, которым заболел в лагере.

Освобождению сына Платонова помог Шолохов, лично обратившийся к Сталину. Свидетельства, раскрывающие характер участия Шолохова в судьбе юноши, сохранились в донесениях осведомителей НКВД от 12 марта 1939 года и 1 апреля 1939 года. Хлопоты Шолохова продвигались медленно и трудно: «в каждый свой приезд обещает помочь ему, берет у него письма для передачи тов. Сталину. Теперь он говорит, что передавал их не Сталину, а непосредственно Ежову, а Ежов все письма и заявления, не читая, бросал в корзину».

Осведомитель сообщал: «Шолохов обещал передать письмо тов. Сталину и сам советовал, что писать: он говорил „прямо проси освобождения“. Ответа Платонов не получил. Через два месяца Шолохов приехал снова, очень удивился, почему нет ответа, и взялся передать еще одно письмо; кроме того он обещал лично переговорить с тов. Берия, которого уже однажды видел. <…>

После этой встречи с Шолоховым Платонов впал в отчаяние: Шолохов рассказал ему об антисоветских методах допросов, которые, по его словам, применялись широко в системе НКВД в 1937 году не только на периферии, но и в центре для получения сознания своей вины со стороны абсолютно невиновных людей»(ДокументыОПТУ, с. 880, 883).

За все 30-е годы у Платонова издана только одна книга. Небольшой сборник «Река Потудань» (1937) вызвал единственный известный отклик эмигрантской критики. О книге Платонова написал в заметках о советской литературе за 1938 год Г. Адамович.

Вопреки мрачным обстоятельствам, предвоенные рассказы Платонова озарены светом. В сентябре 1939 года в сдвоенном номере 8–9 журнала «Тридцать дней», сразу за официальными сообщениями о фактическом начале Второй мировой войны, был напечатан рассказ Платонова «Свет жизни».

В 1941 году в журнале «Дружные ребята» был напечатан рассказ Платонова «В прекрасном и яростном мире» под названием «Воображаемый свет». Платонов по-новому раскрыл постоянный мотив своего творчества – мотив «погасшего солнца», связанный с грозящим человечеству Апокалипсисом.

«Воображаемый свет» – это мир, который герой продолжает видеть в своем воображении после того, как ослеп.

С первых дней войны Платонов стремился на фронт. В октябре 1941 года Платонов с женой были отправлены в эвакуацию в Уфу. Платонов рвался в Москву. Добиться разрешения вернуться в столицу было нелегко. Пришлось обращаться за поддержкой в Президиум Союза советских писателей и военную комиссию ССП.

В сентябре 1942 года в редакцию фронтовой газеты «Красная звезда» впервые вошел Андрей Платонов: «В простой солдатской шинели – ее носили в ту пору не только военнослужащие, – мешковато сидевшей на его плечах, видавших виды сапогах, небритый. Он произвел… впечатление человека неказистого, сумрачного».

Но стоило ему заговорить, «сосредоточенный взгляд его голубых глаз, скупая улыбка и немногословные реплики выдавали личность незаурядную»(Воспоминания,с. 105–106).

Портрет Платонова времен войны: «высокий лоб мудреца, жилистая шея и нос, печально склоненный над верхней губой, как падающая Пизанская башня… Он был очень добрым человеком…» (А. Кривицкий).

Для членов редколлегии он оказался совершенно неизвестным автором.

П. Павленко поспешил сообщить редактору газеты «Красная звезда» Д. Ортенбергу о скандале 1931 года. Редактор не поленился разыскать журнал «Красная новь» и перечитать «Впрок». Ожидаемый эффект был достигнут: Ортенберг смертельно боялся последствий появления имени Платонова на страницах «Красной звезды». В редколлегии газеты проклинали В. Гроссмана за его просьбу принять Платонова на работу.

Первый военный рассказ Платонова «Броня» был напечатан чудом: осмелившись на эту публикацию, Ортенберг напряженно ждал, что на следующий день непременно позвонит сам Сталин и устроит им разнос. Когда этого не случилось, в редакции вздохнули с облегчением. К тому же Платонов сразу покорил газетчиков мастерством своих военных очерков и рассказов. Он всегда умел быть необходимым там, где требовалась реальная работа.

Осенью 1942 года Платонова утверждают военным корреспондентом в действующую армию. В ноябре он отправляется на фронт. Люди из близкого окружения Платонова считали, что в годы войны его творческая судьба изменилась к лучшему. Но Л. Гумилевский ошибался, когда утверждал: «Военные и первые послевоенные годы были самыми полными и творчески счастливыми в жизни Платонова. Печаталось и издавалось все, что он писал».

На самом деле в его рассказах вычеркивалось то, что раскрывало духовный смысл героических поступков советских людей. На первой странице книги «Одухотворенные люди» (1942) Платонов сделал помету: «Сокращенное издание, сильно переработанное редактурой – до искажения»(Корниенко 1993).

В дни Белорусской битвы медлительный Платонов проявил редкую оперативность: в «Красной звезде» появились его очерки «Прорыв на Запад», «Дорога на Могилев», «В Могилеве» (1944).

По отношению к написанным в годы войны гениальным рассказам и очеркам Платонова создалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, военные рассказы Платонова, представлявшие собою подлинные шедевры, должны были по справедливости стоять в одном ряду с рассказами А. Толстого, Шолохова, Леонова. Они не только не уступали им, а возможно и превосходили по художественному уровню и писательскому мастерству. Причем сами Шолохов и Леонов это прекрасно понимали. С другой же стороны, та часть критиков, которая вроде бы высоко ценила творчество Платонова 20-30-х годов, упрекала Платонова в том, что писатель в годы войны подчинился требованиям официальной идеологии, из-за чего его военная проза утратила художественную оригинальность.

Платонов прошел всю войну вместе с пехотой. Писать о том, что он не пропустил через себя, не испытал на себе, Платонов не умел. Здесь он делал все, чтобы разделить участь своих героев – рядовых пехотинцев.

Писатель изобрел новые приемы изображения воина-освободителя, защитника своего народа и матери-земли. Уникальность платоновского метода – в предельной честности художника.

Его мужество в это время проявилось не только в том, что Платонов рвался на линию фронта и не раз бывал под огнем противника, сохраняя самообладание; гораздо большей смелости требовало то, что он полностью отказался от изображения руководящей роли партии во время войны.

Платонов был демобилизован с фронта в чине майора в 1944 году из-за болезни.

Подвиг, совершенный Платоновым во время войны, не был замечен и вознагражден по заслугам, хотя писатель совершал его не ради наград. Наградой был дар творчества, не подводивший его в самых суровых условиях.

Главная тайна платоновских рассказов, повестей, романов и пьес – в том, что даже лежащие на поверхности ключи в закрытый от посторонних глаз внутренний мир его долго оставались незамеченными.

Последний акт трагедии, в которую превратилась жизнь Платонова из-за усилившейся травли, пришелся на послевоенные годы. Вернувшемуся с фронта, пережившему смерть 20-летнего сына Платонову был нанесен сокрушительный удар.

Поводом для преследований стала публикация рассказа «Семья Иванова» («Возвращение»)[32]. Замысел рассказа возник в 1943 году. В архиве писателя сохранился небольшой рассказ «Страх солдата (Петрушка)», главным героем которого был десятилетний Петрушка. С ним встречается солдат в освобожденной от врага деревне. Солдат, знакомый со страхом смерти в бою, испытывает страх перед ребенком, душа которого искалечена войной.

Редактором «Нового мира», напечатавшего рассказ, незадолго перед тем назначили К. Симонова. Он хорошо знал Платонова, служил с ним в газете «Красная звезда». Особых симпатий к Платонову он, по его откровенному признанию, не испытывал. Но случившееся с Платоновым его потрясло, о чем Симонов написал много лет спустя: «Едва успел выйти номер журнала, как Ермилов тиснул в „Литературной газете“ погромную статью»[33].

Симонов считал, что поспешный отзыв Ермилова появился по указанию Фадеева, который припомнил Платонову разнос, устроенный ему Сталиным за публикацию повести «Впрок». Симонова больше всего возмущало, что Ермилов «вцепился» в рассказ, хотя «никакой инспирации сверху для этой статьи не было».

Между тем выступление Ермилова определялось партийной политикой тех лет. Ермиловская статья о «Возвращении» появилась сразу после постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», имевшего целью запугать писательскую интеллигенцию, ощутившую в годы войны неожиданную духовную свободу.

Запоздалое раскаяние Ермилова прозвучало в его беседе с критиком В. Левиным, опубликованной в 1964 году в «Литературной газете». Но Ермилов умолчал о том, что после его статьи Платонов до конца жизни был лишен возможности печатать свои произведения и оказался обречен на нищету и голод.

В 1946 году Платонов пытался издать книгу «Вся жизнь». Книга была запрещена. Напечатать удавалось только обработанные Платоновым русские и башкирские сказки.

Одно из последних произведений писателя – пьеса «Ноев ковчег» (1949), над которой он работал в последние дни своей жизни. Здесь образ «корабля спасения» связан с темой единого человечества, которое должно общими усилиями решать судьбу планеты.

Последние годы Платонова прошли в борьбе с тяжелым недугом. Особенно угнетала писателя мысль о том, что хорошие лекарства и необходимое лечение могли вернуть ему здоровье: он был полон нереализованных творческих замыслов.

Тягостная ситуация усугублялась атмосферой постоянной слежки. Писатель находился в изоляции. По воспоминаниям его вдовы Марии Александровны, к ним домой приходили «люди в штатском», но, видя смертельно больного человека, оставляли его в покое.

Платонов умер 5 января 1951 года в своей квартире в Москве. Гражданская панихида прошла в Центральном Доме литераторов. Слово о Платонове произнес В. Гроссман.

Похоронен Платонов на Армянском кладбище, рядом с сыном.

Творческая биография и судьба Платонова – это трагический опыт беспримерной стойкости гениального художника, который в условиях постоянной травли до конца жизни сохранил талант, желание и способность писать.

Непрочитанный Платонов

«Возвращение» Платонова к читателю произошло в 1958 году, когда был издан сборник его рассказов. Настоящие масштабы его творчества открылись в конце 1980-х годов, после издания «Чевенгура», «Котлована» и «Ювенильного моря», запрещенных более полувека – с момента создания.

Времени, прошедшего с тех пор, оказалось недостаточно для того, чтобы принять и освоить оставленное им наследство – его «художественное сокровище».

Платонов мечтал, чтобы «завещанное им слово» не убывало, а умножалось пониманием читателей. Он знал, чтосуществуетединственный способ проникнуть в созданный поэтом или писателем художественный мир: «Великий художник требует, чтобы его завоевывали или по крайней мере осваивали»(РЧ,с. 111).