Данилок*
Поросенок-годовик
Себе туда норовит,
Поганая курица
Себе туда суется…
Вошли в хату – тишина, темнота и жуть. Где тут портной живет, сделать из штанов галифе?
– Стой, – закричал Елпидифор, – я сообразил: живые люди воняют.
Понюхали: дух везде чистый, и вдруг понесло махоркой и жженой бородой.
– Вот он портной – вылазь!
Заскрипела спальная снасть, и невидимое тощее тело сморкнулось и забурчало. Для света и вежливости я спокойно закурил.
– Здорово, Данил Данилыч! Раскачивайся!
– Здравия желаю, православные, – как кувалдой по чугуну гвазданул дед Данил, портной. В чистом воздухе, тишине и тьме хранился такой голос! Как огурец зимой в кадке.
Зажгли коптильный светильник. Скамейка, стол, вода в ведре и спящий глубоко пушистый щегол под потолком в тепле. Данилок надел очки и привязал их веревочкой к ушам – приспособление самодельное. Данилок был угрюм, покоен, похожий на сон и хлеб – коричневый, ласковый и тепловатый, как хлебное мякушко. Из сапожной кожи был человек: если царапнуть щеку, никакого рубца не останется. Но в желтых глазах его было ехидство и суета – Данилок был сатана мужик, разбойник, певец и ходил женишком. Засиделым девкам в воскресенье лимонад покупал. Не женился потому, что подходящей ласковой бабы не подыскал, и впоследствии купил щегла.
– Так, говоришь, тебе две галифы изделать?
– Да, желательно бы, Данил Данилыч.
– Так-так. Одна галихва выйдет, а на другую матерьялу подкупай, – задумчиво сказал Данилок и поглядел через очки.
– А стоимость какову скажете?
– Да что ж с вас – один алимон, чаю попить.
– Прекрасно, прекрасно, – сказал Елпидифор – интеллигент. – До свиданья.
– Прощевайте. Посветить вам, может?
– Не нужно, мы так.
И мы полезли к монастырю, на гору. Чудесно тут держались дома – на сваях и каменьях. Из города лилась сюда нечисть, и если наверху кто оправлялся, в окно Данилку брызги летели. Непрочное и пагубное стояло везде жилье. Ни подойти, ни подъехать. Весной и в дожди Данилок и его соседи становились туземцами, и о них писали в газетах, но они их не читали. В старое время, бывало, полицейские гнали отсюда все народонаселение, как подходила весна. Но никто не уходил – лезли на крышу, тащили туда детишек, поросят, петуха, самовар – и сидели. А когда ночью поднималась вода и уплывали безвозвратно табуретки, захлебывался телок, то и на крыше начинали орать жители. А с бугра утром махал городовой:
– Я ж тебе говорил, – упреждал он, – гуни пожалел – постись теперь, угодник чертов.
А на третий день чуть просохло – и городовой жителю в бок.
Бывали дела.
На другой же день Елпидифор купил свои штаны на базаре – клеймо на них было. Он к Данилку – хотел ему чхнуть разок, а Данилок в деревню уехал. Тем дело и кончилось.
Ехал Данилок в деревню и похохатывал:
– Дела твои, Господи!
Приехал в деревню, продал хату и купил лошадь. Поехал на Дон купать ее и утопил.
– Машка, Машка, а ну на песок, на песочек. Милая моя, делай ногами, надуйсь, вызволяй, Машенька… – Долго уговаривал ее Данилок и орудовал поводьями, а сам плавать не умел.
Так и пошла кривая кобыла по быстряку, а потом в тихую заводь и на дно.
– Эх ты, животное существо, – сказал Данилок и пошел в хату.
Пожил в деревне неделю-другую; съел все и пошел побираться. Ходил по всей округе и тосковал. Начиналась осень, ветер выл в проволоках, обдутые стояли древние курганы, и шел с мешочком картошек Данилок. Стар стал, некому любить и жалеть. Кажется, чем-то легким придавлено горе на земле и когда-нибудь все заплачут и прижмутся друг к другу. Это будет, когда наступит потоп, засуха или лютая хворь или из сибирской тайги тучею выйдет восставший зверь. Одно горе делает сердце человеку.
Стал нищим Данилок и многое полюбил.
В глухой деревне Волошине, в овраге, приютила Данилка одна старушка:
– Живи, старичок, у нас картохи есть, теперь ходить не по нашей одеже, не объешь небось, поставь палочку в уголок.
Прожил Данилок у старушки до весны. Стонали оба всю зиму по ночам от голода, стужи и старого горя. Запеклась душа у Данилка. Выглянет в окно – снег, буран, кладбище на бугре, кончается тихий день. Куда тут пойдешь?
Прогремела весенняя вода по оврагу, подсохли дороги, вылезли воробьи на деревенскую улицу. Стал собираться Данилок.
– Ничего тебе не надобно? – спросила старушка.
– Ничего, – сказал Данилок.
– Ну, иди с богом.
– Прощай, Лукерья. И Данилок тронулся.
Ветер был тихий и тонкий, как нежная музыка. На плешивом кургане, обмытом водами и воздухом, Данилок вздохнул, поглядел на дальнюю кайму лесов, на трепещущее марево, на все живое и далекое, потом спустился и попил водички из протока.
Маленькая речка разлилась в озера, и за нею дымилась деревня и пела петухами.
Ничего не кончилось – все начинается.
И Данилок пошел и пошел, как будто сама грустная радость взяла его за руку и повела.
<1922>
