Вся наша земная жизнь от рождения до последнего вздоха в своем конечном завершении предстанет как некий единый, непротяженный акт. Его содержание и качество возможно увидеть в один миг. Представьте себе сосуд идеально чистого стекла полный воды. С первого взгляда можно сказать – чиста ли вода или нет, и насколько. Так будет с нами по переходе в иной мир. Всякое движение, даже мимолетное, сердца или мысли оставляет некий след в общей сумме нашей жизни. Предположим, что за весь срок моего земного существования лишь раз через мое сердце пробежала злая мысль, например – убийства (ср. Мф.15:19). И эта единственная мысль останется темным пятном на теле моей жизни, если не будет извергнута через покаянное самоосуждение. Ничего невозможно скрыть.«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего потаенного, что не вышло бы наружу»(Лк.12:2–3). Мы часто успокаиваем себя, думая, что никто нас не видел или никто не знает, что мы мыслим или делаем. Но когда мы полны заботы приготовления к вечности и стремимся освободиться от всякой тьмы внутри нас, тогда все меняется.«Если мы говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды»(1Ин.1:8–9). Через искреннее раскаяние с решительным самоосуждением себя пред Богом и людьми внутренний человек очищается, и вода в сосуде, проведенная через духовный фильтр покаяния, восстанавливается в своей чистоте. Отсюда, когда я исповедуюсь, то обвиняю себя во всяком зле, потому что не нахожу во всем мире такого греха, которого я не сотворил хотя бы мгновенным прикосновением ума. Самая возможность такого движения моего духа является показателем моего греховного состояния. И кто может быть совершенно уверенным, что он вне власти посещающих его идей? И где гарантия, что момент прикосновения ко мне недоброго помысла не превратится в вечность? Доколе мы живем, есть еще возможность исправления, но что будет с нами по исходе нашем отсюда, мы еще не знаем. В плане материальном: масса, получившая достаточно сильный толчок, теоретически может по выходе из сферы притяжения Земли с большой скоростью вечно лететь в беспредельность космических пространств. Не будет ли того же с душой? Увлеченная любовью к Богу, покинув тело, душа пойдет к Богу. Или, обратное сему: оттолкнувшись от Бога, она двинется «во тьму внешнюю» к нескончаемым терзаниям противоположного любви состояния? Итак, в меру нашей способности видеть себя, нужно чисто исповедывать наши грехи, чтобы не унести их с собой по смерти.

Чтобы побеждать злые помыслы или хотя бы суетные, не всегда удачным бывает метод прямого сопротивления им. Часто лучшим способом является память о величии предвечного замысла Отца о нас. Знать о себе, что еще прежде создания мира мы задуманы как полнота совершенства, необходимо для того, чтобы жить должным образом (ср. Мф.5:48; Еф.2:10, 1:4–5). Умалять инициальную идею Бога о нас не только ошибка, но действительно великий грех. Не видя в самих себе, ни тем более в брате своем непреходящего достоинства, люди становятся звероподобными в своих взаимоотношениях и легко убивают друг друга. О, какое парадоксальное смешение представляет собой человек: с одной стороны, он вызывает восторг удивления пред ним, с другой – горестное недоумение своей жестокостью и дикостью. Душа решается на молитву за мир, но сия молитва никогда не достигает своей последней цели, так как никто и ничто не может лишить людей свободы склониться ко злу, предпочесть тьму свету (ср. Ин.3:19).

Молитва, принесенная Богу истинному подобающим образом:«в духе и истине»(Ин.4:23), есть бытие нетленное, нерушимое. Психологически мы можем забыть о ней среди житейской суеты, но Самим Богом она вечно хранится (ср. Лк.10:42). В день воскресения и суда всё, что мы сделали доброго в течение нашей жизни, станет рядом с нами, оправдывая нас. И наоборот, всё, что мы сделали дурного, обличит нас, если не было принесено соответствующего покаяния. Худые поступки и недобрые слова могут быть стерты с нашей души слезами покаяния, как бы это не казалось странным и логически даже невозможным. Излечиваются, конечно, отрицательные последствия греха на нас, исчезает негативная сила совершенных нами действий по отношению к ближним. Божественной силой воссоздается полнота жизни, однако не односторонним вмешательством Бога, а всегда в соединении с покаянием и расположением людей, потому что Бог ничего не делает с человеком без человека.

Участие Бога в нашей личной жизни мы именуем Промыслом. Сей Промысл вовсе не подобен языческому року. В некоторые решительные моменты мы действительно сами выбираем из представляющегося возможным. Когда перед нами открываются различные пути, то, нормально, мы должны решительно двинуться к последнему искомому нами Благу. Сей выбор неизбежно будет связан с готовностью на жертвы. В таких случаях особенно ярко проявляется наша духовная свобода. Более часто, к сожалению, люди руководствуются временными побуждениями, уклоняясь от указанного Богом пути в Царство Света. Так человек впадает в круг обманчивых страстей, мешающих ему узреть желанную зарю. При всяком выборе все же неизбежны страдания и жертвы. И когда мы избираем волю Божию, то всякая жертва уподобляет нас Христу:«Отче, о если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Но не Моя воля, а Твоя да будет»(Лк.22:42).

Достоинство молитвы превосходит ценность всякой иной деятельности, будь то в сфере социальной или политической, научной или искусства. Познавший сие на опыте легко жертвует своим материальным благосостоянием ради досуга для беседы с Богом. Великая привилегия останавливать свой ум на непреходящем, на том, что выше и дальше всех самых выдающихся достижений науки, философии или общественного служения. Вначале борьба за духовную свободу может показаться чрезмерно тяжкой и рискованной, но все преодолевается, когда молитва всецело захватит душу.

Молитва глубокого покаяния может привести человека в такое состояние, когда он получает опыт свободы в Духе Истины:«и истина сделает вас свободными»(Ин.8:32). Сия святая свобода, к сожалению, не ведома большинству людей. Первый симптом освобождения – нежелание властвовать над кем бы то ни было. Последующая ступень – внутреннее раскрепощение от власти других над тобою. И это не по призрению к установленным от Бога властям и управителям внешней жизни народов, но в силу страха Божия, не допускающего преступить заповедь о любви к ближнему. Победить в себе стремление к доминации – чрезвычайно важный этап вырастания человека. Тогда всякое насилие над братом уже вызывает отвращение. Безначальный Бог открылся нам в Своем неизъяснимом смирении. Он, Творец всего существующего, не властвует над нами. Правда, и над Ним никто не властен. Человек – образ сего смиренного и свободного Бога. Нормально бы нам стремиться уподобиться Ему в образе Бытия: отстраняться от господствования над другими и самим«стоять в свободе, которую даровал нам Христос»(ср. Гал.5:1; 1Кор.15:23–28). Страсть преобладания над братом искажает образ Божий в человеке. В душе поработителя создается провал в небытийную пустоту, свет истинной жизни угасает, и в сердце приходит гнетущая тоска. Жизнь лишается смысла. Свет Божий своим пришествием в душу молящегося изымает ее из рабства страстям и возводит в светоносную сферу богоподобной свободы, полной любви, исключающей всякую склонность к рабовладению, которое противоположно любви. Там, где нет свободы и любви, все бессмысленно. Даже такие дары, как пророчества, ведения всех тайн и силы чудотворения, без любви – теряют ценность (ср. 1Кор.13:1–3).

Велик и дивен мир святой свободы. Вне ее невозможно спасение как обожение человека, как сообщение ему божественного образа бытия.

Необходимо, чтобы он сам (человек) свободно определился на вечность. Единственно верный путь в борьбе за реализацию этого чрезвычайно высокого призвания нам может указать только заповедь Христа.«Вся тварь стремится к освобождению от рабства тлению в свободу богосыновства»(ср. Рим.8:21–23). Повсюду ныне происходит борьба за свободу и независимость, но едва ли найдешь человека, которому открылась тайна богоподобной свободы детей Отца Небесного.

Характерно для усиленной молитвы, что увлекает она и сердце и ум в их стремлении к вечному настолько, что все прошлое забывается и сознанием владеет единственная забота – стать достойными Бога. Чем сильнее наше устремление к беспредельному, тем медленнее кажется нам наше движение. Подавляющее ощущение своей ничтожности, с одной стороны, и величие Искомого, с другой, создают ощущение медлительности. Все в этом положении происходит вне возможности для нас сравнения с кем-либо иным, а отсюда невозможность и относительного суждения о нашем движении вперед или назад. В созерцании святости Бога человек растет быстрее, чем прогрессирует в своей способности сообразовать свою жизнь с заповедью. Отсюда впечатление, что расстояние между нами и Богом не перестает возрастать. По аналогии, хоть и отдаленной, это явление знакомо каждому настоящему художнику или ученому. Вдохновенная идея всегда недосягаемо выше, чем возможность ее исполнения. Обыкновенно живописец чувствует, что намеченная цель ускользает все дальше и дальше в процессе ее реализации.

И если так бывает в области искусства, то тем более в области духа, влекущегося к познанию безначального непостижимого Божества. Каждый художник, реализуя свой творческий замысел, познает муки творчества, но несравнимы они с мучениями молящейся души. Когда ум христианина бывает оторван от своего пребывания в Вечном дурными помыслами, тогда страх, разумеется, духовный, овладевает им. Видеть себя в рабстве низким страстям, отвлекающим его от Бога, – оскорбляет его до боли великой. От отчаянного горя молитва собирается внутрь, в самую сердцевину существа нашего. Это сосредоточение внутрь может принять форму «спазмы»: весь человек сжимается воедино, подобно крепко сжатому кулаку. Молитва становится воплем без слов. И сожаление о нашей удаленности от Бога принимает характер невыразимого горя. Да, нет большего горя, чем видеть себя в темной яме греха, недостойным Святого Святых.

Часто молитва идет без слов. Слова, если и приходят, то медленно, через длительные интервалы. Наше человеческое слово есть образ Слова, которое«было в начале»(Ин.1:1). Интеллектуальное познание выражается словами, метафизическими по своей природе, особенно же когда речь идет о богопознании. Потому отцы Церкви в стремлении выразить то, что невыразимо в ограниченных понятиях и образах нашего земного существования, проводили некую параллель в отношениях между Богом-Отцом и Богом-Словом с тем, как соотносятся наш ум и наше слово. Внутреннее, имманентное слово нашего ума (έμφυτος λόγος) они отличали от слова изреченного, выраженного (εναρθρος λόγος). Первое представляет некую аналогию с Богом-Словом,«сущим в недре Отчем»(Ин.1:18). Второе рассматривается как аналогия Воплощения Слова. В Своем вечном Бытии Бог-Слово – единосущный, равный и соцарствующий Отцу, но в Своем Воплощении Он мог, как Сын Человеческий, говорить:«Отец Мой больше Меня»(Ин.14:28). Так, человеческое слово не способно выразить полноту Божественной реальности, познание о которой было дано пророкам, апостолам и отцам в видениях и откровениях. Пророческое видение, возвещенное слушателям, не достигало их сознания в той полноте, как оно было дано самим пророкам. Однако, как Воплощение Сына не умалило Его пред Отцом, так и откровение, облеченное в словесную форму, пребывало в самих пророках неумаленным.

Во все века учители Церкви искали пути и средства сообщить миру воспринятое ими познание о Божественном Бытии. В своих стремлениях они ощущали некий разрыв: с одной стороны, они не желали отойти от сверх-образного созерцания тайны Божественного Бытия; с другой, любовь толкала их на возвещение тайн Его людям. Да, действительно, Бог понуждал и понуждает святых угодников Своих возвещать людям о дарованиях Свыше. Мы видим это из писаний апостола Павла:«Ибо если я благовествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовествую! Ибо если делаю это добровольно, то буду иметь награду (то есть дар благодати), а если недобровольно, то исполняю только вверенное мне служение»(1Кор.9:16–17). Так было со многими подвижниками в многовековой истории Церкви. Мы видим это и у Старца Силуана, который пишет: «Любит душа моя Господа, и как скрою огонь сей, который согревает душу мою? Как скрою милости Господни, которыми увлечена душа моя? Как забуду милости Господни, в которых душа моя познала Бога? Как могу я не говорить о Боге, если душа моя пленена Им? Как буду молчать о Боге, когда дух мой распален любовью к Нему день и ночь?»

Невозможно молчать, невозможно и говорить. Не из-за того только, что всякая попытка изобразить словом духовные реальности – заранее обречена на провал, но еще и потому, что Божественный Дух склоняет ум к глубокому безмолвию, возводя его в иной мир. Опять, блаженный Силуан говорит: «Господь дал нам Духа Святого, и мы научились песни Господней и от сладости любви Божией забываем землю...

Милостив наш Господь.

И на сем пределе кончается мысль».