Общее понятие о юродстве Христа ради. – Значение и особенная трудность сего подвига вообще и по сравнению с другими видами христианского подвижничества. – Всегда ли Христа ради юродивые считались истинными подвижниками и учение Церкви о них

Христианство возродило и обновило древний мир, разлагавшийся от дряхлости и внутреннего растления.Небесный огоньлюбви,низведенный Спасителем на землю(Лук. XII:49), воспламенил новую жизнь в сердцах людей, подавленных чувственностью, оживотворил дух, почтиомертвевший в узах греховности(Еф. II:5), и, при содействии благодати, ревность к благочестию во многих воспламенилась с такою силою, что сделалась главной стихией духовной жизни, и вся деятельность духа сосредоточилась в непрерывном усилии –распять плоть свою со страстьми и похотьми(Гал. V:24), стать выше своей чувственности, покорить высшему духовному закону все порывы поврежденной грехом природы, чтобы по мере сил, постепенно возрастая духом, всецеложить в Боге и для Бога(Гал. II:19). Христианство,обновивши ветхого человека(Кол. III:10), соделав егопричастником Божественного естества(2 Пет. 1:4), произвело многие виды подвижничества, которыми христианин нравственно возвышается до возможного для человека совершенства. И в великом сонме угодников Божиих, прославленных Святой Церковью, юродивые Христа ради являютсядивными во святыхпо роду своего подвига и по той высокой степени самоотвержения, которому они следовали. Ради Христа и своих ближних они отрешались не толькоот мира и яже в мире(1 Ин. II:15), но и от всего лучшего, что есть в природе человека, поскольку последнее необходимо для христианина, по слову Апостола:аще внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни(2 Кор. IV:16). По истине, в них внешний человек тлел по мере того, как внутренний духовно жил и нравственно возвышался.

Юродство о Христе – один из труднейших и великих подвигов христианского благочестия, какие из любви к Богу и ближним принимали на себя особенные ревнители благочестия. «Юродство Христа ради составляет столь редкий, столь трудный и вместе с тем столь высокий христианский подвиг, на который призываются Господом Богом только особенные избранники и избранницы, сильные телом и духом»[1]. Эти славные подвижники, одушевляемые горячею ревностью и пламенною любовью к Богу, добровольно отказывались не только от всех удобств и благ жизни земной, от всех выгод жизни общественной; от родства самого близкого и кровного, но даже отрекались, при полном внутреннем самосознании, – от самого главного отличия человека в ряду земных существ – от обычного употребления разума, добровольно принимая на себя вид безумного, а иногда и нравственно падшего человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего себе иногда соблазнительные действия. «Странен сродник твоих был еси, – прославляет Святая Церковь одного из сих великих ревнителей благочестия, – и ближних любве чужд, и во твоем языце, яко иноязычен,во ином же в разуме седяй:и ничтоже от земных одеяний на теле твоем носил еси якоже Адам, дондеже не видел еси обнажения души твоея, ниже безобразие плоти твоея познал еси»[2]. Лишенные, по-видимому, простого – здравого смысла человеческого, отрешившись от общепринятых обычаев мира и правил общественного благоприличия, они под личиною юродства нередко совершали такие гражданские подвиги, на которые не решались люди,мнящиесябытьмудрыми(1 Кор. III:18), из страха ли то пред сильными мира сего или из житейских расчетов и соображений и которые (подвиги) не могли совершать с таким успехом люди обыкновенные. Непрестанно возводя очи ума и сердца своего к Богу, постоянно горя духом пред Ним, сии подвижники, подобно древним пророкам, ревнителям славы Божией, не стеснялись говорить резкую правду в глаза сильных мира сего; они своими словами или необычайными поступками то грозно обличали и подобно молнии поражали людей могучих и сильных, но несправедливых и забывающих правду Божию, то подобно весеннему благотворному солнцу радовали и утешали людей благочестивых и богобоязненных. Юродивые нередко вращались среди самых порочных членов общества, среди людей погибших в общественном мнении, с целью исправить их и спасти; и многих из таких отверженных возвращали на путь истины и добра. Имея дар предсказывать будущее, они молитвами своими нередко избавляли сограждан от грозивших им бедствий, не раз отвращали гнев Божий от своих современников, у которых были большею частью в поношении и презрении.

Совершенно свободные от всяких привязанностей к земному, отказываясь от всякой собственности, не имея, обыкновенно, определенного пристанища и потому подвергаясь всем случайностям бездомной и бесприютной жизни, эти избранники Божии самым делом с буквальною точностью, осуществляли в своей жизни заповедь Спасителя:не пецитеся душею вашею, что ясте, ши что пиете, ни телом вашим, во что облечетеся; не душа ли больши есть пищи и тело одежди?(Мф. VI:25).Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся пршожатся вам(Мф. VI:33). Этипричастники небесного звания(Евр. III:1), не имея на земле пребывающего града, но грядущего взыскуя, так как по слову Апостола,проходит образ мира сего(1 Кор. VII:31), –не сообразовались веку сему(Рим. XII:2): вся их жизнь представляла собою как бы воплощенный протест против чрезмерного тяготения людей к земным, временным интересам, как бы живое, наглядное напоминание о высшей цели жизни –о едином на потребу[3](Лк. X:41).

Взирая на образ жизни Христа ради юродивых, можно подумать, что это несчастные, осужденные влачить горькую участь безумия. Пренебрегая общепринятыми обычаями мира, не соображаясь с законами общества гражданского, в некоторых случаях и самые постановления Церкви, по-видимому, не могли привести их (юродивых) к обыкновенному порядку жизни[4]. Это были как бы пришельцы из другого мира, не считавшие для себя нужным знать и делать то, что, по общему мнению, составляет необходимую принадлежность жизни земной. Живя в теле, они считали себя как бы бесплотными или в чужом теле. Подобно божественному Павлу, восхищенному в вожделенное, горнее свое отечество, и они могли сказать о себе:аще в теле ши вне тела, – не вемы(2 Кор. XII:3). Пища, одежда, жилище, казалось, не составляли для них существенной потребности и необходимой жизненной принадлежности. По несколько дней, иногда по целым неделям, они не вкушали пищи, и только ту вкушали пищу, которую подавали им люди благочестивые, от прочих они не принимали, или принятую передавали другим[5]. Одеждою для них служило ветхое, раздранное рубище, но нередко отлагали они и этот бедный покров своей наготы. Редко входили и часто не были впускаемы в жилища человеческие, проводили большую часть жизни под открытым небом – на городских площадях и улицах, близ церковной паперти или ограды, на кладбищах, иногда даже на куче сора, страдая от холода, голода, стужи и зноя, и вообще подвергались всякого рода стихийным невзгодам и испытывали всевозможные лишения, неразлучные со скитальческою жизнию[6]. Так, о Египетском подвижнике, Христа ради юродивом Виссарионе читаем в Скитском Патерике: «Жизнь преподобного Виссариона, по сказаниям его учеников, была подобна жизни какой-нибудь воздушной птицы или рыбы, или земных животных: ибо он все время жизни своей провел без смущения и без забот. Не озабочивало его попечение о доме, не овладевало его душой желание иметь поле, ни жажда удовольствий, ни приобретение жилищ, ни переноска книг; но весь всецело являлся свободным от телесных забот, питаясь надеждою будущего и утвердившись оградою веры. Он, подобно пленнику, терпел то здесь, то там; терпел холод и наготу, опаляем был жаром солнца, всегда находясь на открытом воздухе. Он, как беглец, укрывался на скалах пустынных, и часто любил носиться по обширной и необитаемой песчаной стране, как бы по морю. Если случалось ему приходить в места такие, где ведут жизнь однообразную по уставу киновий, он садился у ворот, плакал и рыдал, как бы пловец после кораблекрушения, выброшенный на берег. Иногда кто-нибудь из братий находил его сидящим тут подобно нищему, скитающемуся по миру, и, приближаясь к нему, с сожалением говорил ему: «Что ты плачешь? Если нуждаешься в необходимом, то дадим тебе, сколько можем, только войди к нам, раздели с нами трапезу, подкрепись». Преподобный Виссарион отвечал: «Не могу оставаться под кровлею, пока не найду имущества своего». «Я, – говорил он, – различным образом лишился великого имущества. Я и попался морским разбойникам, и потерпел кораблекрушение, и лишился славы своего рода, из знатных сделался незнатным». Если же брат, прослезившись при его словах, уходил, и приносил ему кусок хлеба, и подавая говорил: «Прими это, отец, а прочее возвратит тебе Бог, по словам твоим, отечество, славу рода и богатство, о котором ты сказываешь», – то старец еще более плакал, и громко рыдал, приговаривая: «Не умею сказать, могу ли я найти, чего, потеряв, ищу. Но могу еще более потерпеть, каждый день находясь в смертных опасностях, и не имея покоя от безмерных моих бедствий, ибо мне надобно совершить течение жизни среди непрестанного блуждания»[7].

С каждым подвигом христианского самоотвержения связаны те или другие лишения: нелегко человеку, склонному к чувственным удовольствиям, отказываться от них, истощить плоть свою постом и воздержанием; нелегко также пристрастившемуся к богатству раздать свои сокровища и жить в Евангельской нищете; человеку, жившему в славе и почестях, вступить в безызвестную жизнь. Но отказаться от ума – этого лучшего украшения человеческой природы, как это мы видим в юродивых, конечно, для каждого должно показаться труднейшим подвигом, лишением, с которым не может сравниться никакое произвольное самолишение. В разуме Бог положил существенную черту в нас Своего великого образа (Еф. IV:22, 23), почему с отрешением от ума – «этого благодатного дара неба», с которым ничто не может сравниться в мире видимом, человек теряет все, что составляет истинное его величие, истинное его достоинство[8]. И, при здравом уме, – так как юродивые о Христе были людьми истинно мудрыми, по слову апостола:аще кто мнится мудр выти в вас, в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет(1 Кор. III:18) – принять на себя вид безумного – жертва великая. Не большей ли частью, чтобы не сказать всегда, бывает для человека чувствительнее укор в скудоумии, чем в каком-либо другом недостатке, даже нравственном?! Жизнь человечества не свидетельствует ли с очевидностью, сколько во все времена, из удовлетворения уму было добровольных мучеников науки, которые в беспрерывных, изнурительных своих трудах не примечали, как час от часу силы их слабели и оскудевали. Почему столь многим человек жертвует в угоду этой своей способности? Отчего такая исключительная честь уму? Оттого, что в нашей душе эта сила осталась более доступною человеческим трудам в своем развитии и образовании, потому что она одна по преимуществу свидетельствует о достоинстве духовной природы человека. Отсюда понятно, как должно быть трудно и чувствительно для человека, при полном, здравом уме, выдавать себя за лишенного простого смысла, действовать в течение всей своей жизни подобно умалишенным. Тяжело и больно смотреть на человека, лишенного ума, на безумного – свет разума там не светится; по характеру действий безумный не отличается от неразумного животного. Но несравненно тяжелее для сердца чувствительного человека смотреть на юродивых. Это не те несчастные умалишенные, которые проводят скорбную жизнь, может быть, без всякого сознания, большею частью начиная и оканчивая ее под покровом милосердия и сострадания. Пусть он представит себе людей с полным самосознанием, почти всеми оставленных и отверженных, пусть подумает, какие трудности предстояли им на поприще их жизни. Живя в обществе, они были не менее одиноки, как и живущие в диких пустынях; их души, исполненные высокими мыслями, святыми чувствами, с обетом юродства, до конца жизни, большею частью, закрыты были для других. При таком исключительном образе жизни, быть может, не каждому из них случалось в течение всей жизни найти человека, которому бы можно было открыть свою душу, высказать свои чувства, обменяться мыслями и тем обнаружить, что он не тот, каким его считают, что он знает Бога, знает присных о Христе и молится за них[9].

Пустыня по преимуществу учит посту и бдению, «удаляет пресыщение, изнеженность и излишество», но, несомненно, она должна уступить в этом отношении юродству Христа ради. В сказаниях о подвижниках пустынной жизни высказывается с ясностью та мысль, что подвизающиеся среди мира выше самых великих подвижников иночества. «Кто живет, – говорит Антоний Великий, – в пустыне и безмолвии, тот свободен от трех искушений; от искушения слуха, языка и взора; одно только у него искушение – в сердце»[10]. «Три ученых друга, – читаем в Патерике, – решились поступить в монашество. Один из них избрал себе дело – умиротворять ссорящихся, по Писанию:блажени миротворцы(Мф. V:9); другой – посещать больных, а третий пошел в пустыню на безмолвие. Первый сколько ни трудился, не мог прекратить раздора между людьми и всех успокоить. Побежденный скукою, пошел к тому, который услуживал больным и нашел, что и он изнемогает от малодушия и не в силах более исполнять заповеди. Согласившись, оба пошли посетить того, который живет в пустыне, рассказали ему свои дела, просили и его сказать им, какую он получил пользу в уединении. Тот, немного помолчав, вливает воду в сосуд и говорит им: «Посмотрите в воду». Вода была мутна. Чрез несколько времени опять говорит им: «Посмотрите, как светла сделалась вода». Те посмотрели и, как в зеркале, увидели свои лица. Тогда сказал им: «Точно то же бывает и с нами, когда кто находится среди людей. От людского шума и мирской суеты не видит своих грехов; а когда он безмолвствует, особенно в пустыне, то ясно может видеть свои грехи»[11]. Для отшельника пустыня была открытою книгою, в которой он читал неизмеримое величие Божие; она вместе с тем была и училищем самопознания, потому что человек, оставаясь один сам с собою, мог внимательно и без развлечения следить за помыслами, возникавшими из глубины его души; пустыня была для отшельника и средством к самоусовершенствованию, потому что даже страстные помыслы, не находя себе удовлетворения, в конце концов утихали и успокаивались. Брат просил совета у старца: «Мысли мои блуждают и я сокрушаюсь об этом». – «Сиди в келье своей, – сказал старец, – и они опять соберутся. Когда ослица бывает привязана, то осленок ее скачет туда и сюда, и куда бы ни уходил, опять приходит к своей матери. Так и мысли монаха, постоянно пребывающего в келье ради Бога, хотя на несколько времени и рассеиваются, но потом возвращаются к нему»[12]. Пред вступлением Симеона юродивого «из пустыни в мир» на подвиг юродства в прощальной, трогательной беседе друг его пустынной жизни Иоанн так увещевал: «Блюди, возлюбленный Симеоне, да еже собра пустыня, не рассыплет мир, и елико успе молчание, да не повредится то мирскою молвою, всенощных твоих неспаний да не погубит сон, и иноческого любомудрия да не расточит прелесть мирская; блюди, да зрение жен, от них же тя Бог до днешнего дне соблюде, не растлит твоего целомудрия, и нестяжания твоего пустынного да не окрадет любоимение, пощения твоя да не разорятся многоразличными вкушениями, и плач твой смехом и молитва леностию да не истребится»[13]. Если пустыня представляет меньше «искушений» для инока в деле спасения, то, естественно, тем больший подвиг для спасающегося в миру.

Лучшие представители иночества были того взгляда, что и среди мира возможно достигнуть такого совершенства, каким не обладают и сами отшельники; потому тех, которые в мире живут благочестиво, они, как видно из их повествований, ставят выше подвизающихся в пустыне, потому, конечно, что первые «спасались» при более неблагоприятных условиях. Так об Антонии Великом известно, что, достигши высоких нравственных совершенств, он и в мире признавал возможность спасения и благочестиво живущих среди мирских беспокойств и соблазнов признавал еще более угодными Богу, чем подвизающихся в пустыне. Однажды Антонию открыто было в пустыне: «Есть в городе некто, подобный тебе, искусством врач, который избытки свои отдает нуждающимся и ежедневно поет с ангелами трисвятое»[14]. В другой раз было указано ему, что он не достиг совершенства кожевника Александрии, который, исполняя обязанности христианина, считал себя хуже всех[15]. Великие пустынножители были того убеждения, что Господь имеет и среди мира много сокровенных рабов Своих, «благоуспешно соделывающих свое спасение», добродетель которых тем выше, чем сокровеннее. Святому Макарию Египетскому был однажды во время молитвы голос: «Макарий, ты еще не достиг в меру двух женщин, живущих в соседнем городе». И старец из пустыни пришел в город расспросить сих жен: как они живут. По просьбе Макария они рассказали, что пятнадцать уже лет, как они вышли замуж за двух братьев, и в течение сего времени жили во взаимной любви и согласии, всегда исполняли волю мужей; имели желание поступить в монастырь, но, по несогласию на то мужей, решились остаться в мире, под условием обета бдеть над своим сердцем и не произносить ни одного праздного слова.И Макарий смиренно просил Бога, чтобы Он сподобил его жить в пустыне так, как оне жили в мире[16]. Два старца просили Бога показать им, какую меру достигли они, и им открыто было, что они не достигли меры совершенства жителя одного селения Евхариста и жены его Марии[17]. Блаженный Симеон в беседе с другом своим диаконом Иоанном говорит: «Да весть любовь твоя, яко и между простыми людьми, во весех жительствующими и делающими землю, яже не в злобе и правоте сердца своего жительствующе, никогоже хулят, ни обидят, но от труда рук своих в поте лица ядят хлеб свой: между таковыми мнози суть великии святии»[18].

«В море есть более опасные места, есть и покойные, – говорит преподобный Синклитикия. – Мы (иночествующие) плывем в покойной стороне моря, а мирские – в местах опасных. Мы плывем при свете солнца правды, а они несутся в ночи неведения. Впрочем, бывает,что мирские, плывя в темноте и опасности, от страха крепко кричат пред Богом, бодрствуют и так спасают корабль:а мы по нерадению тонем, оставляя управления правды»[19]. Такими неустанно бодрствующими, «спасающими свой корабль» среди свирепствующей бури житейского моря и были Христа ради юродивые. Их постоянное самоуглубление, их зоркая бдительность над малейшими движениями своего внутреннего мира, при которых не могло ускользнуть ни одно биение их сердца, ни одно движение их духа, сообщая юродивым глубокое нравственное самонаблюдение, предохраняли сих бодрых стражей от внешних и внутренних греховных прирождений, которые могли бы повредить нравственной их чистоте или уклонить от избранного ими пути спасения. Блаженный Виссарион «увещаваше учеников своих к бодрости, еже бы им недремленно блюсти себе всегда от ловительств вражиих, и глаголаше: подобает (подвижнику), да будет весь око, якоже херувим и серафим, и егда кто пребывает мирно, не имый брани, тогда паче да блюдется, и смиряет себе пред Богом: да ни како, возмневшися стояти, падет лютейшим падением, самомнения бо ради многи на брань предани быша, множицею же немощи ради нашея не оставляет Бог принта на нас брани, да не до конца погибнем»[20]. Преподобный Михаил Клопский «клокот демонский креста знамением неявствен сотворил и клокочущееся море житейское волнами сует, скорее еленския борзости прескочил и в прудных местех греха не потопился»[21].

«Увлекаемые непреклонною силою воли ко внутренним и внешним подвигам», эти неусыпные стражи спасения старались достигнуть такого состояния, чтобы ни во внутренней, ни во внешней своей природе ничего не слышать, никаких движений не ощущать, кроме одной мысли о Боге, – это добровольные мученики, постоянно умиравшие для мира плоти и диавола ради жизни во Христе. И Церковь восхваляет блаженного Михаила Клопского чудотворца: «Волею, преподобие, преложився во юродство Христа ради, скорби и беды претерпел еси, поругания и укоризны и досады:мученицы бо вмале времени Христа ради пострадаша: ты же всю жизнь твою мученически скончал»[22]. Велик и свят подвиг предать тело свое в руки мучителей за исповедание имени Христова. Но менее ли требуется мужества, вращаясь в «мирском обществе, в этом волнистом море огня страстей, где (в мире) обычаи суть ходящия живые страсти»[23], постоянно каждый день, каждый час умерщвлять свое тело, отсекать всякую нечистую мысль?!

В трудные, решительные минуты жизни более напрягаются силы души и во время великих испытаний человек чаще выходит победителем, нежели в малых ежедневных искушениях. Сколько раз слабая воля может поколебаться в своем направлении! Сколько нужно терпения, сколько требуется бдительности над собою, чтобы, находясь среди бурных волн житейского моря – греховного мира, постоянно сохранять душу и тело чистыми от приражения греховных движений?! «Удивишася вси видящии терпение твое, воспевает церковь святому Андрею, мученицы бо во едино время страсть претерпеша, ты же вся дни живота твоего злые муки терпел еси»[24].

При всей трудности этого подвига для святого юродства какая требуется высокая мудрость, чтобы бесславие свое обращать во славу Божию и в назидание ближним, в смешном не допускать ничего греховного, в кажущемся неблагопристойном ничего соблазнительного или обидного для других? В «Сказании о блаженном Николае Кочанове передается из жизни его на улицах Новгорода: «Глоголаше тамо словеса неуместная, обаче некиим предстоящим весьма учительная и полезная: являше иногда движения странная, обаче ни единому соблазн дающая, паче же многих вразумляющая, являшеся иногда земная гонящ, в уме же бе имея помощь неимущих и нищенствующих, – из них же многих спасе от великия нужды и греха; себе же всегда бе желающ в сердце своем точию небесных и Божиих»[25]. Путь юродства – чрезвычайно трудный и опасный путь. Как, подражая иногда безрассудству людей самых низких, сохранять дух всегда возвышенный, стремящийся к Богу, постоянно ругаясь миру, обнимать однако же всех совершенною любовию?! Наконец, как удержать себя от духовной гордости тому, кто, перенося столько оскорблений и лишений, сознает, что все это терпит он невинно и что он совсем не таков, каким его считают многие. Это произвольное, постоянное мученичество, это постоянная брань против себя, против мира и диавола и притом борьба – самая трудная и жестокая. Это крестоносцы по преимуществу, так как, по доброй воле, по собственному избранию, единственно из любви к Богу и ближним, несли самый трудный и тяжелый крест.

Не всегда юродивые среди своих современников считались за носителей божественной благодати, быть может, и теперь некоторые,мнящиеся быти мудрыми века сего(1 Кор. III:18), не таковыми их считают. Говоря это, разумеемХриста радиюродивых – истинных подвижников христианского благочестия, а не мнимо-юродивых – тех тунеядцев, которые, не желая трудиться, под видом юродства любят жить на чужой счет и своими странными выходками невольно обращают внимание других. Не можем сказать с определенностью, как рано на Востоке появились такие лжеюродивые; по всей вероятности, одновременно с тем, как иночество восточное, из которого произошел подвиг юродства о Христе, стало утрачивать дух древнехристианского подвижничества, вместе с истинно-юродивыми стали появляться и мнимо-юродивые. Что же касается тунеядцев – лжеюродивых на Руси, то они, несомненно, имели здесь благоприятные условия в том умственном и нередко нравственном мраке, какими богато было прошлое нашего отечества. Да и теперь еще, как известно, многие грады и веси нашего отечества, не исключая и Москвы, часто дают гостеприимный приют такого рода мнимо-юродивым[26].

Многие из современников Спасителя считалиЕго ядцею и винопийцею, другом мытарей и грешников, беса имущим и неистовым льстецом[27]и т.п.; но что нравственно слепотствующий мир сделал по отношению к своему Божественному Учителю, то нередко повторялось и повторяется и относительно преданнейших Его последователей. Божественная благодать, действовавшая в Его избранных, не только не всегда была примечаема, но нередко была даже в презрении и поношении у мира. Особенно же это нужно сказать по отношению к святым – Христа ради юродивым[28]. От современников они нередко подвергались всякого рода оскорблениям; не от всех приемлют они должную честь и в потомстве. Эгоистический и самолюбивый мир далек от духа истинной христианской любви, готовой положить душу свою за других. За такую любовь, доходящую до самоотвержения, когда-то самих апостолов считалибуйими,и проповедь сих просветителей вселенной, преобразившая мир, казаласьиудеям – соблазн, еллинам – безумие(1 Кор. I:23).Сыны нынешнего века, ходящие по стихиям мира(Кол. II:8), нередко гордо отвергают все, что выходит из круга их обыденных взглядов, соблазняются тем, что не подходит под мерку их понятий и убеждений, часто узких, односторонних и шатких. Не могут они, конечно, не соблазняться и таким выходящим из ряда обыкновенных явлений, как жизнь Христа ради юродивых, явлением, которое может вызывать с их стороны глумление и презрение. А между тем святая Церковь, прославляя юродивых, представляет этих верных сынов своих в пример веры и благочестия, ублажая их как последователей заповеди о нищете духовной[29]и как истинных ревнителей заповеди Писания о духовной мудрости[30]:аще кто мнится мудр быти в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет(Кор. III:18). «Христа послушал еси, – говорит церковная песнь, – повелевшего тебе юроду быти, и Царство Небесное обещавша, тому последовав, неизреченная благая его восприял[31]; или преподобному Михаилу Клопскому: «Всю мысль твою Богу возложил еси от младенчества и крест твой взем, невозвратным путем Тому последовал еси и по апостолудуховную мудрость стяжал, еже есть буйство Христа ради[32].Отсюда очевидна необходимость и важность, по возможности, внимательного рассмотрения образа жизни юродивых о Христе и тем – с одной стороны отвергнуть неправильные взгляды мнимомудрствующих на сих подвижников благочестия, а с другой уразуметь истинность суда Церкви о Христа ради юродивых.

Первое и самое главное условие, какое требуется от каждого образа жизни в христианстве, – его сообразность с учением Христа, со Святым Писанием: так как христианин –законник Христу(1 Кор. IX:21). Отсюда, образ жизни, сколько бы он ни представлялся благовидным, но коль скоро не основывается на этом краеугольном камне, не может иметь важности и нравственного достоинства. Далее – главная цель учения Христа, как и всего благодатного строительства Церкви, –да ecu живот имущ(Ин. X:10); потому важность в деле спасения должна быть также необходимою принадлежностию каждого образа жизни в христианстве. Кроме того, в царстве Христовом – в царстве любви – каждый член должен заботиться не только о собственном спасении, но и о спасении других. Отсюда, естественно, возникают вопросы: заповедуется ли Словом Божиим такой необыкновенный образ жизни, который ведут Христа ради юродивые, и что такое юродство о Христе по существу? Значение в душе человека чистого, христианского разума и отношение к нему Христа ради юродивых; сообразен ли подвиг юродства вообще с духом христианства и в частности с природою человека? Ведет ли и каким образом ведет он человека к нравственному совершенству; сообразен ли он с любовию христианина по отношению к ближним и, наконец, не может ли этот подвиг служить поводом к соблазну других?