Юродство о Христе и юродивые Русской Церкви. Иночество на Руси было воспроизведением иночества греческого. – Вместе с другими видами подвижничества из Греции заимствовано было русскими и юродство Христа ради. Исторические судьбы и склад древнерусской жизни особенно способствовали процветанию этого подвига в древней России. – Юродство – народный на Руси подвиг или особенно любимый народом, как об этом свидетельствовали и иностранцы в своих описаниях путешествий по России. – Современная нам Христа ради юродивая Пелагия, подвижница Дивеевского монастыря, и другие юродивые

Подвижничество на Руси было «воспроизведением подвижничества греческого»[215]. Вместе с христианством русские заимствовали из Церкви Восточной и подвижничество с его разнообразными видами. Святоотеческие Писания, Патерики и Сказания о жизни и чудесах святых подвижников Церкви Восточной появились в скором времени на Руси, по принятии христианства, и в течение многих столетий служили и, как известно, до настоящего времени служат любимым чтением русского народа[216]. Ревнители иноческого жития на Руси заимствовали и самые правила и уставы восточного иночества и положили их в основание и руководство для своей жизни и деятельности. В житии восточных подвижников русское иночество всегда искало поучительных примеров для своей жизни, им стремились подражать; их душеспасительные писания всегда были источником, из которого почерпало русское иночество наставления для себя, пищу для своей души[217]. В первые времена монашества на Руси, приблизительно до XV века, между русскими монастырями общежительными и необщежительными были в большом употреблении Патерики Скитский и Алфавитный, «Луг Духовный», Лавсаик и Лествица преподобного Иоанна[218]и др.

Естественно, что некоторые из русских подвижников, не довольствуясь только подражанием, так сказать, издали своим восточным собратиям, инокам греческим, желали непосредственно «обучаться монашеству» от них самих, под их непосредственным руководством. Так, преподобный Антоний, основатель Киево-Печерского монастыря, родоначальник русского подвижничества, как известно, принял пострижение в монашество и поучался иноческой жизни на Афоне; и, по самому существу дела, необходимо полагать, что находились отдельные лица между нашими иноками, которые уходили из России в Грецию «для монашествования в тех или других лучших и известнейших ее монастырях», и эти случаи ухода русских монахов в Грецию «начались с самой первой минуты появления у нас монашества»[219].

Вследствие такого постоянного и близкого общения иночества русского с иночеством греческим, у нас на Руси, в скором времени, после принятия христианства, появились почти все виды подвижничества, какие известны были на Востоке. С самого начала (христианства на Руси) среди руссов обнаружилось сильное стремление к иночеству, почему быстро начали возникать монастыри в разных местах Руси. В больших городах, как в Киеве и Новгороде, они считались десятками и некоторые из них были многолюдные[220]. Под живым воздействием света истины Христовой, потребность в жизни благочестивой, в жизни для Бога и спасения души была велика, а между тем действительность особенно не отвечала этим высоким стремлениям; если вообще в мире очень трудно «спасаться», то тем более в то время, когда вера Христова немало омрачалась живыми остатками язычества, когда последнее еще было сильно между новопросвещенными. При тогдашней решительной наклонности наших предков к монашеству, ревнители благочестия должны были искать лучшей жизни в стенах монастыря[221]. Почему кроме подвижничества обыкновенного, о котором ревновать по мере сил есть долг всякого истинного инока, «строжайшими ревнителями аскетизма перенесены были к нам из Греции еще необыкновенные его формы – затворничество, столпничество июродство»[222]. Первым, по времени, подвижником на Руси этого рода, Христа ради юродивый, в недавно основанном монастыре, – киево-печерский чернец Исаакий; постриженный преподобным Антонием в иноки, Исаакий сначала подвизался в затворе, но после 7-летнего жестокого подвига в нем, впал в искушение от диавола и вместе с сим искушением в тяжкую болезнь, почему и был из него выведен; после этого «оздоровев от болезни» и не возвращаясь снова в уединение, он решилсяюродствовать;одевшись во власяницу и по ней в «свиту вотоляну», «нача юродство творити и пакостити нача ово игумену, ово братьи, ово мирским человеком, да друзии раны ему даяху; и поча по миру ходити, такоже уродом ся творя, вселися в печеру, в ней же прежде был (в затворе) и совокупи к себе уных и вскладаше нань порты черенечьския, да ово от игумена Никона приимаше раны, ово от родитель тех детских; он же то все терпяше, приимаше раны и наготу и студень день и нощь»[223].

Исторические судьбы и склад жизни древнерусского общества много способствовали процветанию на Руси этого исключительного подвига. «Ни одна страна не может представить такого обилия юродивых и примеров такого необыкновенного уважения к ним, как Россия»[224]. Действительно, ни в какой другой стране[225]подвиг юродства так не процветал, как в Древней Руси: в XIV, XV и XVI веках мы видим несколько сих великих подвижников, совершавших свое и других спасение под видом юродства.

Вследствие неблагоприятных исторических условий и особенностей религиозного склада, при отсутствии большею частию просвещения, древнерусское общество нередко страдало от неправды, корыстолюбия, эгоизма, личного произвола, от притеснения и угнетения бедных и слабых богатыми и сильными. В таких тяжких обстоятельствах, истинными печаловниками русского народа являлись Христа ради юродивые. По самому существу, в основе этого подвига заключается стремление открыто и невзирая на лица обличать и, по возможности, искоренять людскую ложь, хотя бы она и прикрывалась благовидными предлогами, непосредственно, так сказать, врачевать нравственные недуги современников, говорить прямо или иносказательно правду сильным мира сего, не страшась их гнева; этою своею исключительною чертою юродивые особенно дороги простому русскому народу, который любил и ценил их более, чем остальные классы русского общества[226].

Блаженный Михаил Клопский нераз свободно обличал людей сильных мира сего. В древнем сказании о жизни и чудесах сего угодника Божия передается; «Бысть нужде некоей належати монастырю от архиепископа Евфимия первого (брадатого), овогда насильством среброимания, иногда отъятием монастырских коней. Видев же блаженный Михаил, начат глаголати первопрестольному: «Сице ли повелевают святые правила пастырю стадо расхищати? веси ли кому собиравши?» Евфимий, пораженный обличением, заболел и умер. Преподобный, убеждая удельного князя Димитрия Шемяку подчиниться великому князю, обличал первого: «Довольно бед натворил ты; если еще примешься за то же (враждовать против великого князя Василия Васильевича): со стыдом воротишься сюда, где гроб ждет тебя». В другой раз блаженный вещал ему; «Слышу, князь, земля простонала три раза и зовет тебя к себе»; известен конец Шемяки, – отравлен был ядом от своих дворян[227]. Посему и Церковь воспевает сему ревнителю правды: «Илиину ревность восприем, преподобие, не возмогоша бо ни прещения, ни моления согрешающих тебе увещати, еже тех непреподобне содеянных не обличати,не престал есиубо сие творя дондеже конечне оные исправил ecu»[228]. Общеизвестен более чем смелый поступок обличения Грозного Псковским юродивым Николою Салосом. Блаженный «под защитою своего юродства не убоялся обличать в кровопийстве и святотатстве Грозного», пришедшего в Псков разрушить его, подобно Новгороду: он поучал царя «ужасными словами», чтобы он прекратил кровопролитие и разорение святых храмов; и потом, по словам историка, предложил грозному царю кусок сырого мяса, на что царь сказал: «Я христианин и не ем мяса в Великий пост», а юродивый продолжал: «Ты делаешь хуже, питаешься человеческою плотию и кровию, забывая не только пост, но и Бога». Пораженный такою жестокою речью юродивого, Грозный с своим войском немедленно удалился из Пскова и тем город спасен был от разграбления и разрушения[229]. Василий Блаженный, как известно, нередко обличал Грозного Иоанна; блаженный Иоанн Московский беспощадно обличал Бориса Годунова, как участника, по народному голосу, в деле преступного убийства царевича Димитрия[230].

Этою своею исключительною чертою юродивые особенно дороги простому русскому народу, который любил и ценил их более, чем остальные классы русского общества. Юродство Христа ради у нас – на Руси, по преимуществу, народный подвиг или особенно любимый народом[231]. Простой народ питал к юродивым особенное доверие: ибо они, вышедши большею частью из среды его, нередко были единственными обличителями нечестивых, утешителями и защитниками несчастных, без вины страдавших. Известен художественный тип юродивого древнерусской жизни, созданный лучшим выразителем народного духа – Пушкиным в его «Борисе Годунове», и то особенное народное «благоговение», какое питали к юродивым на Руси[232].

Так при всем умственном и нередко нравственном мраке, в котором находился русский народ, нельзя не видеть того, что у этого народа нравственное чувство нередко было более развито, по крайней мере, в известных случаях, и потому отзывчивее ко внушениям истины Христовой: простому народу присуще то «чувство, которого люди интеллигентные не умеют выразить, – этосмирение и благоговейное преклонение пред величием нравственного подвига,в какой бы, по-видимому, странной и необыкновенной форме ни выразился этот подвиг[233]. Нравственное чувство народа почитало юродивых последователями заповеди Спасителя о высшем самоотвержении, понимало их, как истинных выразителей нравственного совершенства, не вдаваясь в тонкости умственных соображений, которым по-видимому, они могут противоречить своею жизнью. По словам великого учителя Церкви вселенской, Иоанна Златоуста: «К принятию евангельской истины ни мудрость нисколько не помогает мудрому, ни невежество нисколько не препятствует неученому и даже, к удивлению надобно сказать, невежество гораздо скорей и легче может принять ее, нежели мудрость»[234], ибо, при насаждении веры Христовой, «невежды убеждались в истине христианства скорее, – говорит тот же учитель Церкви, – потому что они не имели того крайнего безумия, чтобы считать себя мудрыми»[235]. «Пастух и земледелец, не увлекаясь суждениями и предавая себя Господу, скорее примут евангельскую истину. Апостолы шли не с мудростью, но с верою и явились мудрее и выше внешних мудрецов, и тем более, чем принятие предметов Божественных верою выше рассуждений; ибо это превышает человеческий разум»[236]. Поистине, по отношению к подвигу юродства умственная простота нашего народа оказалась гораздо мудрее мнимой мудрости сынов века сего, стремящихся все в делах веры подвести под законы разума, подчинить соображениям ума. Мы уже видели, что в вопросах веры разум наш должен прислушиваться к голосу Божественного Откровения, особенно же это нужно помнить по отношению к такому исключительному подвигу, каково юродство о Христе. Если многое в нем может быть оправдано соображениями ума, но несомненно, немало в нем есть также и особенностей, которые выше ума, и потому могут быть усвоены только верою; как этому учит и святая Церковь словами песнопения одному из юродивых: «Ума человеча превзыде чин,дивное на земли житие пожил еси»[237]. При сравнительной живости религиозного чувства и при отсутствии большею частью просвещения, при умственной темноте, простой русский народ, как известно, много расположен ко всему таинственному и чудесному, а рассматриваемый нами подвиг, несомненно, представляет своею «странностию» богатую пищу в этом отношении религиозному чувству народа. Что действительно русский народ считал юродивых истинными выразителями евангельского учения о высшем самоотвержении, на это указывает и самое название, присвоенное этим подвижникам – «Божий человек», как обыкновенно простой народ называет юродивых. «Для меня – интеллигента – юродивый представлялся человекомстранным,т.е. живущим не так, как все, нарушающим нормальный ход жизни; но для моего собеседника, человека очень благочестивого, проникнутого чувством народным, видевшего в юродивом«Божьего человека»,наоборот, представлялось, что именно мы не Божии люди, живем ненормально, а юродивый жил нормально, что на нашей сторонеложь,а на его –правда,потому что правда, несомненно, на стороне того, кто не имеет, где преклонить голову, кто терпит все, кто не стремится ни к каким правам, не ищет и не признает этих своих прав, кто думает, что человек не имеетникакихправ, а имеет только обязанности пред Богом, кто не имеет ничего своего, а думает, что все Божье; правда, словом, на стороне того, кто или своею мыслию и жизнию, как многие святые и подвижники, или хотя одною только жизнию отрицают ту нехристианскую общественность, среди которой, во имя которой и мыслию которой мы живем, отрицают во имя правды Божией и завета Христова, – отрицают эту общественность с ее банками, биржами,правами,с ее принципами комфорта» и т.п.[238]

Необыкновенное уважение, особенная преданность русских по отношению к юродивым, не могли быть незамеченными и иностранцами, часто посещавшими с XVI века наше отечество; почему они в своих описаниях путешествий по России довольно подробно касаются и рассматриваемого нами вопроса. И, по наблюдению иностранцев, наши юродивые «пользовались величайшим уважением среди народа». Так, между прочим,Горсей[239]описывает встречу одного юродивого в Пскове с Иоанном Грозным. «Во время военных действий в Ливонии царь прибыл в Псков. Здесь, – говорит Горсей, – его встретил один волшебник, которого считали оракулом и святым человеком; его звали Микола свят. Увидев царя, засыпал его сильными проклятиями, заклинаниями, ругательствами и угрозами; называл его царем – кровопийцею, пожирателем христианских дел и клялся ангелом, что он не избежит смерти от бывшей в то время молнии, если он, или кто-либо из его воинов, коснется волоска последнего дитяти в этом городе, который хранится Божиим Ангелом для лучшей участи, чем разграбление. Он говорил, что царь должен уйти из города прежде, чем встанет огненное облако, Божия кара, которое висит над его головою, а в это время действительно была страшная гроза[240]. Эти слова потрясли царя до того, что он просил молитв о своем избавлении. Горсей сам видел этого юродивого: он ходил нагим летом и зимою; переносил крайнюю стужу и зной и делал разные вещи с помощию диавольских навождений; его все боялись и уважали, за ним ходил вслед весь народ и царь». Ту же историю с Грозным рассказывает и Флетчер[241]. По его словам, «наши юродивые ходили совершенно нагими, закрывая лишь среднюю часть тела тряпьем, с дико распущенными волосами, которые у них ниспадали на плечи, с железною цепью на шее, с которой не расставались даже зимою. На них смотрели, как на пророков, или людей особенной святости; они пользовались свободой и говорили, что им было угодно. Если они обличали кого-нибудь явным образом, в чем бы то ни было, тот ничего не возражал, разве только со смирением приговаривал: «это по моим грехам!» Если юродивый хотел что-нибудь взять из купеческой лавки и отдать эту вещь кому-нибудь другому, то хозяин лавки еще благодарил его и славословил Бога и долго смотрел вслед за святым мужем. Впрочем, таких людей, замечает Флетчер, в России было немного, потому что в этой стране ходить нагим, особенно зимою, очень трудная вещь. Один из юродивых волновал умы народа против Годунова за то, что он допускал усилиться грабителям общественного благосостояния[242]. Другой Василий укорял Грозного за его жестокости; он причтен к лику святых и его тело перенесено в великолепную церковь подле дворца (?!)[243]. Архимандрит Павел Сирийский[244]в своем описании путешествия по России рассказывает, «что и в его время у нас были эти люди и пользовались таким же уважением. В неделю сыропустную Сирийские путешественники обедали у патриарха Никона. За обедом подле самого Никона сидел один из таких юродивых, по имени Киприан: он нагой ходил по улицам и народ питал к нему величайшее уважение. Патриарх Никон собственными руками подносил ему пищу и поил из серебряных сосудов и остатки допивал сам. Сирийцев очень удивляло такое уважение к юродивым»[245].

Вследствие особенностей древнерусской жизни этот подвиг нашел для себя особенно благоприятные условия для своего развития, почему во второй половине XVI в. в Русской земле было уже много храмов, в которых почивали святые мощи прославленных Церковью юродивых, или которые были построены во имя их. Новгород славил Николая Кочанова и Феодора, Михаила Клопского и Иакова Боровицкого, Устюг – Прокопия и Иоанна, Ростов – Исидора, Москва – Максима и Василия Блаженного, Калуга – Лаврентия, Псков – Николу Саллоса. Время Иоанна Грозного было особенно благоприятно прославлению юродивых[246]; со смертию же Иоанна Блаженного Московского (1589) количество юродивых в Русской земле заметно уменьшалось, только немногие из них достигли прославления[247]. «Появляются они иногда и теперь» – замечает И.И. Срезневский в своем рассуждении о юродивых и к числу таких истинно юродствующих, прибавим, несомненно принадлежит почти современная нам, недавно почившая, 30 января 1884 года, раба Божия, благочестивая Пелагия, Христа ради юродивая, подвижница Серафимо-Дивеевского монастыря Нижегородской губернии Арзамасского уезда. Читая «Сказания» о ее жизни, подвигах и прозорливости[248], с ясностью убеждаемся, что и теперь милосердый Господь по временам воздвигает сих чудных ревнителей жизни по Боге. Подвиг юродствовавшей о Христе Пелагии всецело проникнут тем духом, теми свойствами, какие мы видим в древних сего рода подвижниках; ее чрезвычайное самоотвержение, ее глубокое смирение, ее слезные молитвы за своих ближних, ее дар прозорливости, – все это с ясностью говорит, что и она принадлежит к сонму тех истинных подвижников христианского благочестия, о которых мы здесь говорили. Лишенная, по-видимому, разума человеческого, она прозревала в тайны сердец человеческих, предрекала будущее, врачевала недуги телесные своим словом или прикосновением – и многих из своих современников избавляла от немощей духовных своими вразумлениями и наставлениями.

Призвание к подвигу юродства чувствовалось Пелагиею с юного возраста, но окончательно она утверждается в сем необычном пути к жизни, во время поездки своей, вместе с мужем и материю в Саровский монастырь, к прославленному на всю Россию подвижнику старцу Серафиму. Благословив мать и мужа Пелагии Ивановны, он отпускает их и, оставив ее у себя, беседует с нею подряд около 6 часов. О чем они столь долго беседовали, это осталось тайною между ними. Отпуская ее, он, в виду матери и мужа, пришедших ее разыскивать, поклонился ей до земли и с просьбою сказал ей: «Иди матушка, иди не медля, в мою то обитель, побереги моих сирот-то, многие тобою спасутся и будешь ты свет миру», – и при этом дал ей четки. Последствия показали, что прозорливый старец, Саровский подвижник Серафим, поручал молитвам и заботам юродивой подвижницы основанную им Дивеевскую обитель. Тайная продолжительная беседа духовная с дивным старцем имела решительное влияние на дальнейшую ее жизнь. После этого «с молитвенными всенощными подвигами Пелагия Ивановна стала соединять и подвиг юродства Христа ради, – и как бы с каждым днем теряла более и более рассудка»: бросила мужа и его дом, стала бегать по улицам города от церкви до церкви; все, что ни давали ей из жалости, или что ни попадало ей в руки, все уносила она с собою и раздавала нищим. «Муж, бывало, поймает ее, бьет чем попало»; морит голодом и холодом, а она не унимается и твердит одно: «Оставьте, меня Серафим испортил». Неоднократно подвергали ее телесным наказаниям и заковывали на цепь; но она не переставала «безумствовать». Однажды отправили ее на богомолье в Задонск и Воронеж к святителям Тихону и Митрофану, – «не исцелится ли она?». Арзамасские богомолицы зашли с нею к преосвященному воронежскому Антонию, известному своею подвижническою жизнью. Ласково принял их владыка; благословил и отпустил, а к почитаемой ими безумной Пелагии обратился с словами: «А ты, раба Божия, останься». Три часа беседовал он с нею наедине. Бывшие тогда с нею спутницы, – как впоследствии сами они рассказывали, весьма разобиделись на это и толковали между собою: «Что уж больно он занялся с нею? чай, и мы не беднее ее; тоже может сделать пожертвование». Прозорливый владыка узнал их завистливые и нечистые мысли; и, провожая Пелагию, говорил ей: «Ну уже ничего не могу говорить тебе более. Если Серафим начал твой путь, то он же и докончит». Затем, обратившись к ее спутницам, сказал: «Не земного богатства ищу я, а душевного».

Мать Пелагии, видя, что ее дочь не «вразумилась» и после того, как сходила «на богомолье» к Воронежским святителям, снова обратилась к старцу Серафиму за молитвою и наставлением. «Как это можно? – воскликнул старец, услышав о цепях, на которые сажали юродивую. – Пустите, пустите, пусть она по воле ходит, – а то страшно будете наказаны Богом». Начала было оправдываться напуганная мать, что у этой безумной есть еще сестры, которых нужно выдавать замуж: «Ну, зазорно им с дурою-то. Ведь и ничем то ее не уломаешь: не слушает. А больно сильна; без цепи-то держать, с ней и не сладишь. Возьмет это, да с цепью-то по всему городу и бегает; срам да и только». Невольно рассмеялся старец Божий, услышав, по-видимому, столь справедливые и резонные оправдания матери и сказал: «На такой путь Господь и не призывает малосильных, матушка; избирает на такой подвиг мужественных и сильных духом.А на цепи не держите ее и не могите, а не то Господь грозно за нее с вас взыщет». После этого дали ей свободу. По целым ночам она молилась Богу под открытым небом, на погосте одной церкви (в Арзамасе), с воздетыми горе руками, со многими воздыханиями и слезами, а днем юродствовала, бегала по улицам, едва прикрытая лохмотьями. Так она провела четыре года. В 1837 году, уже по кончине старца Серафима, она, по особенному устроению Божию, нашла убежище в Дивеевской обители и оставалась в ней до самой своей блаженной кончины. И зажила юродивая, – продолжает «Сказание», – в Дивееве, – но не радостною жизнью... Приставили к ней сначала одну молодую, но до крайности суровую и бойкую девушку, которая так била ее, «что смотреть нельзя было без жалости». А юродивая Пелагия не только не жаловалась на это, но и радовалась такой жизни. Она сама как бы вызывала всех в общине на оскорбления и побои себе; по-прежнему безумствовала, бегала по монастырю, бросая камни, била стекла в кельях; колотилась головой и руками об стены монастырских построек. В келье своей бывала редко, а большую часть дня проводила на монастырском дворе, сидела или в яме, выкопанной ею же самою и наполненной всяким навозом, который она носила всегда в пазухе, или же в сторожке в углу. Всегда летом и зимою ходила босиком, становилась нарочно ногами на гвозди и прокалывала их насквозь и всячески старалась истязать свое тело. В трапезу монастырскую не ходила никогда, и питалась только хлебом и водою, да и того иногда не было. Случалось, что когда вечером проголодается и пойдет нарочно по кельям тех сестер, которые не были расположены к ней, просить хлеба, те вместо хлеба давали ей толчки и пинки. Возвращалась домой и здесь послушницы встречали ее побоями.

Далее рассказы о жизни Пелагии Ивановны в Дивееве ведутся со слов сподвижницы ее Анны Герасимовны, жившей с ней вместе. Здесь изображаются ее подвиги еще более суровые, чем в каких она упражнялась, живя в миру: говорится о ее нищете и нестяжательности, всенощном бодрствовании, покорности, терпеливости, нелицеприятии и других добродетелях. Здесь же передается ее подвиг ревности по правде «в свое время возбудивший много говора по чрезвычайно резкому проявлению этой ревности в известной многим Дивеевской истории». Приведенная составителем «Сказания» выдержка из письма в Бозе почившего святителя Филарета Московского к первенствовавшему члену Святейшего Синода, митрополиту Исидору и последующие распоряжения высшей церковной власти показывают, что правда была на стороне подвижницы и она в этом подвиге исполнила долг заботы о «сиротах» (инокинях Дивеевского монастыря), порученных ей от знаменитого Саровского подвижника[249]. Из повествований, относящихся к сему периоду жизни Дивеевской подвижницы, приведем сказание о даре слез, где выясняется между прочим и то, на какие далекие пространства простирается духовный взор у этих, по мнению мира, лишенных ума. «Дар слез был у Пелагии Ивановны замечательный, но прежде она плакала более тайком... А года вот за четыре до смерти своей, как слышно стало, что у нас творится на Руси, какие беззакония, то уж как – сердечная, бывало, плакала-то, и уже не скрывалась, и почти не переставала плакать. Глаза даже у ней загноились от этих слез. «Что это значит, матушка, говорю я, что ты все так страшно плачешь?» – «Эх, Симеон (так звала она свою подругу по келье), – говорит она, – если бы ты знала все это! Весь бы свет теперь заставила плакать"». В «Сказании» передается о многих разительных случаях прозорливости Дивеевской подвижницы, действенности ее молитв, даре исцелений.

Около двадцати лет прожила таким образом в Дивеевском монастыре блаженная Пелагия, юродствуя и претерпевая всякие злострадания и поношения. Но свет благодатных даров, в ней обитавших, все более стал сиять и привлекать к ней внимание и уважение людей. В Дивеево к ней стал стекаться народ со всех сторон, люди разных званий и состояний, – все спешили увидеть ее и услышать от нее мудрое слово назидания, утешения, совета духовного, или обличения и укора, смотря по тому, что кому потребно. И юродивая, имея дар прозорливости, говорила всякому, что для него было нужно и душеспасительно, – с иным ласково, а с иным грозно; иных же вовсе отгоняла от себя и бросала в них камнями, других жестоко обличала.

«Таковы сказания о блаженной старице Пелагии, – заключает списатель ее жития, – собранные нами от лиц, самых близких к ней. Мы старались сохранить, по возможности, подлинные слова этих лиц и их воззрения на великую подвижницу. При помощи их сказаний восстает пред нами во всем нравственном величии эта необыкновенная страдалица, эта немыслимая почти в наше времяХриста ради юродивая,эта чудная прозорливица... Она берегла и сберегла их (сестер Дивеевской обители, порученных ей старцем Серафимом) для вечности. Бережет и теперь, без сомнения, своею молитвою к Богу и своим ходатайством пред Ним.

Достопочтенный проповедник в своем надгробном слове, при отпевании блаженной Пелагии, между прочим говорит: «Прощаясь с нашей дорогой Пелагией Ивановной, помолитесь Господу Богу, чтобы ее строгие иноческие подвиги, которыми ознаменовала она жизнь свою, пребыли и для нас образцом пламенной любви к Богу и к ближним и примером истинной заботливости о нашем собственном спасении и спасении наших ближних; а еебеспримерное юродство, соединенное с величайшим самоотвержением, напоминающее нам древних великих подвижниц христианства,да утвердит в наших сердцах уверенность, что и в наши времена, по-видимому, скудные верою и благочестием,Премилосердый Господ воздвигает в наше назидание и утешение великих подвижников и подвижниц веры и благочестия»[250].