(1819–1898)

НА МОГИЛЕ

Сто лет пройдет, сто лет; забытая могила,

Вчера зарытая, травою порастет,

И плуг пройдет по ней, и прах, давно остылый,

Могущественный дуб корнями обовьет —

Он гордо зашумит вершиною густою;

Под тень его любовники придут

И сядут отдыхать вечернею порою,

Посмотрят вдаль, поникнув головою,

И темных листьев шум, задумавшись, поймут.

1842

* * *

Уже над ельником из‑за вершин колючих

Сияло золото вечерних облаков,

Когда я рвал веслом густую сеть пловучих

Болотных трав и водяных цветов.

То окружая нас, то снова расступаясь,

Сухими листьями шумели тростники;

И наш челнок шел, медленно качаясь,

Меж топких берегов извилистой реки.

От праздной клеветы и злобы черни светской

В тот вечер, наконец, мы были далеко —

И смело ты могла с доверчивостью детской

Себя высказывать свободно и легко.

И голос твой пророческий был сладок,

Так много в нем дрожало тайных слез,

И мне пленительным казался беспорядок

Одежды траурной и светло–русых кос.

Но грудь моя тоской невольною сжималась,

Я в глубину глядел, где тысяча корней

Болотных трав невидимо сплеталась,

Подобно тысяче живых зеленых змей.

И мир иной мелькал передо мною —

Не тот прекрасный мир, в котором ты жила;

И жизнь казалась мне суровой глубиною

С поверхностью, которая светла.

1844

НОЧЬ

Отчего я люблю тебя, светлая ночь, —

Так люблю, что страдая любуюсь тобой!

И за что я люблю тебя, тихая ночь!

Ты не мне, ты другим посылаешь покой!..

Что мне звезды — луна — небосклон — облака —

Этот свет, что, скользя на холодный гранит,

Превращает в алмазы росинки цветка,

И, как путь золотой, через море бежит?

Ночь! — за что мне любить твой серебряный свет!

Усладит ли он горечь скрываемых слез,

Даст ли жадному сердцу желанный ответ,

Разрешит ли сомненья тяжелый вопрос!

Что мне сумрак холмов — трепет сонных листов —

Моря темного вечно шумящий прибой —

Голоса насекомых во мраке садов —

Гармонический говор струи ключевой?

Ночь! — за что мне любить твой таинственный шум!

Освежит ли он знойную бездну души,

Заглушит ли он бурю мятежную дум —

Все, что жарче впотьмах и слышнее в тиши!

Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, —

Так люблю, что страдая любуюсь тобой!

Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, —

Оттого, может быть, что далек мой покой!

ДВОЙНИК

Я шел и не слыхал, как пели соловьи,

И не видал, как звезды загорались,

И слушал я шаги — шаги, не знаю чьи,

За мной в лесной глуши неясно повторялись.

Я думал — эхо, зверь, колышется тростник;

Я верить не хотел, дрожа и замирая,

Что по моим следам, на шаг не отставая,

Идет не человек, не зверь, а мой двойник.

То я бежать хотел, пугливо озираясь,

То самого себя, как мальчика, стыдил…

Вдруг злость меня взяла — и, страшно задыхаясь

Я сам пошел к нему навстречу и спросил:

— Что ты пророчишь мне или зачем пугаешь?

Ты призрак иль обман фантазии больной?

— Ах! — отвечал двойник, — ты видеть мне мешаешь

И не даешь внимать гармонии ночной;

Ты хочешь отравить меня своим сомненьем,

Меня — живой родник поэзии твоей!..

И, не сводя с меня испуганных очей,

Двойник мой на меня глядел с таким смятеньем,

Как будто я к нему среди ночных теней —

Я, а не он, ко мне явился привиденьем.

1862

НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Кто этот гений, что заставит

Очнуться нас от тяжких снов,

Разъединенных мыслей сплавит

И силу новую поставит

На место старых рычагов?

Кто упростит задачи сложность?

Кто к совершенству даст возможность

Расчистить миллион дорог?

Кто этот дерзкий полубог?

Кто нечестивец сей блаженный,

Кто гениальный сей глупец?

Пророк–фанатик вдохновенный,

Или практический мудрец?

Придет ли он как утешитель

Иль как могучий, грозный мститель,

Чтоб образумить племена;

Любовь ли в нужды наши вникнет,

Иль ненависть народам кликнет,

Пойдет и сдвинет знамена?

Бог весть! напрасно ум гадает,

А там предтеча, может быть,

Уже проселками шагает,

Глубоко верит и не знает,

Где ночевать, что есть и пить.

Кто знает, может быть, случайно

Он и к тебе уж заходил,

Мечты мечтами заменил

И в молодую душу тайно

Иные думы заронил.

1865

* * *

Блажен озлобленный поэт,

Будь он хоть нравственный калека,

Ему венцы, ему привет

Детей озлобленного века.

Он как титан колеблет тьму,

Ища то выхода, то света,

Не людям верит он — уму,

И от богов не ждет ответа.

Своим пророческим стихом

Тревожа сон мужей солидных,

Он сам страдает под ярмом

Противоречий очевидных,

Всем пылом сердца своего

Любя, он маски не выносит

И покупного ничего

В замену счастия не просит.

Яд в глубине его страстей,

Спасенье — в силе отрицанья,

В любви — зародыши идей,

В идеях — выход из страданья.

Невольный крик его — наш крик,

Его пороки — наши, наши!

Он с нами пьет из общей чаши,

Как мы отравлен — и велик.

* * *

Детство нежное, пугливое,

Безмятежно шаловливое, —

В самый холод вешних дней

Лаской матери пригретое,

И навеки мной отпетое

В дни безумства и страстей,

Ныне всеми позабытое,

Под морщинами сокрытое

В недрах старости моей, —

Для чего ты вновь встревожило

Зимний сон мой— словно ожило

И повеяло весной? —

Оттого, что вновь мне слышится

Голосок твой, легче ль дышится

Мне с поникшей головой?!

Не без думы, не без трепета,

Слышу я наивность лепета:

— Старче! разве ты — не я?!

Я с тобой навеки связано,

Мной вся жизнь тебе подсказана,

В ней сквозит мечта моя; —

Не напрасно вновь являюсь я, —

Твоей смерти дожидаюсь я, —

Чтоб припомнило и я

То, что в дни моей беспечности,

Я забыло в недрах вечности, —

То, что было до меня.

1890

* * *

Не то мучительно, что вечно–страшной тайной

В недоуменье повергает ум,

Не то, что может дать простор для вдохновенья

И пишу для крылатых дум,

А то мучительно, что и в потемках ясно,

Что с детских лет знакомо нам, о чем

Мы судим сердцем так любовно, так пристрастно,

И так безжалостно — умом…

Не мириады звезд, что увлекают дух мой

В простор небес, холодный и немой,

А искры жгутся, и одной из них довольно,

Чтоб я простыл, сгорев душой….

ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН

Вечерний звон… не жди рассвета;

Но и в туманах декабря

Порой мне шлет улыбку лета

Похолодевшая заря…

На все призывы без ответа

Уходишь ты, мой серый день!

Один закат не без привета…

И не без смысла — эта тень…

Вечерний звон — душа поэта,

Благословен ты этот звон, —

Он не похож на крики света,

Спугнувшего мой лучший сон.

Вечерний звон, и в отдаленье,

Сквозь гул тревоги городской,

Ты мне пророчишь вдохновенье,

Или — могилу и покой?..

Но жизнь и смерти призрак — миру

О чем‑то вечном говорят,

И как ни громко пой ты, — лиру

Колокола перезвонят.

Без них, быть может, даже гений

Людьми забудется, как сон, —

И будет мир иных явлений,

Иных торжеств и похорон.

1890

* * *

И любя и злясь от колыбели,

Слез немало в жизни пролил я;

Где ж они — те слезы? Улетели,

Воротились к Солнцу бытия.

Чтоб найти все то, за что страдал я,

И за горькими слезами я

Полетел бы, если б только знал я,

Где оно — то Солнце бытия?..

В. Ф. Саводник[72]

* * *

Есть край иной! —

Но нет ему названья,

Как нет имен моим пугливым снам…

— Скажи, поэт, где родины желанья?

И где предел несбыточным мечтам?

Им тесен мир лазурного чертога,

И солнца зной их губит, как цветы, —

Иных светил они хотят от Бога

И в край иной уносятся мечты…

* * *

В полночный час, когда преданья новы,

И чары сна всевластны над землей,

Провидит дух, забыв свои оковы,

Далекий блеск страны своей родной…

Но — миг один: зарницею немою

Блеснет миров забытых красота —

И вновь с высот падучею звездою

Скользит к земле бессильная мечта.

* * *

Внимая слову моему

Поймешь ли ты его значенье,

И сердца смутное волненье

Доступно ль сердцу твоему?

Иль непонятна и мертва

Живая мысль в одежде речи,

И в памяти от нашей встречи

Останутся — одни слова?..

* * *

Плывут, плывут волнистые туманы,

Плывут, плывут, цепляясь за тростник;

Грустят берез седые великаны,

И старый клен задумчиво поник…

Плывут, плывут — и тают, как надежды…

Гляжу им вслед — и грустно мне глядеть!

Оделась ночь в печальные одежды, —

Томится грудь, — устала грудь скорбеть!..

Плывут, плывут волнистые туманы, —

Конца им нет — и скорби нет границ…

О, если б вновь промчался вихрь нежданный,

О, если б вновь блеснул обман зарниц!

МГНОВЕНЬЕ

Как бесконечной цепи звенья,

В узоре жизни мировой,

Бегут пугливые мгновенья

Неудержимой чередой.

Конца им нет, им нет начала,

Но чует сердце их полет, —

И с каждым — вечность миновала,

И с каждым — вечность настает…

Не вопрошай: куда? — откуда? —

Не нам их бег заворожить…

Но все же сердце жаждет чуда, —

Ему без чуда страшно жить!

* * *

Уходят дни в немую даль былого,

Печальные, как узника виденья,

И тщетно ждут спасительного слова

Неразрешимые сомненья.

Уходят дни, растет сомнений бремя…

Напрасно вдаль я устремляю очи:

Надежды нет, не даст ответа время,

И гаснет свет во мраке вечной ночи.

Вокруг меня — зияющие бездны,

И тонут в них прожитые мгновенья,

И тщетно мысль уносит в край надзвездный

Свои надежды и сомненья:

В немой дали безвестного простора

Следов надежд душа искать готова, —

Но нет, увы! — там нет границ для взора

И для души ответного нет слова!

* * *

Наша жизнь подобна сновиденью:

Что ни миг, то грезится обман,

И скользит поспешно тень за тенью, —

Наша жизнь подобно сновиденью —

И не сон, лишь боль сердечных ран.

Впереди темно и безотрадно,

Как в груди отвыкнувшей любить…

Что ж, душа, ты вдаль стремишься жадно:

Впереди темно и безотрадно —

Погоди, еще устанешь жить!

Далека бесцельная дорога:

Нет ни звезд, ни света на пути…

Попроси ты новых грез у Бога, —

Далека бесцельная дорога —

И без грез нельзя ее пройти!

* * *

Молчи, скрывайся и таи

И думы, и мечты свои.

Тютчев

Поэт, таинственною властью

Не оживляй своей мечты:

Она чужда земному счастью,

И чужд блаженству неба ты!

Пускай надежды и сомненья

В душе твоей безмолвно спят,

Пусть песни, полные томленья,

Твоей тоски не разгласят;

Пускай твои угаснут грезы,

Как гаснет день в прозрачной мгле,

Когда, с последним вздохом, розы

Устало клонятся к земле, —

Беззвучно роз благоуханье,

Безмолвно небо в час зари, —

У них учись хранить молчанье,

Пойми ничтожество страданья

И дверь души своей запри!

* * *

В час задумчивых видений,

В час бессоницы больной,

Чьи‑то трепетные тени

Реют — веют надо мной.

Неустанными крылами

Рассекая ночи тьму,

Мучат сердце мне речами,

Непонятными уму…

Чужды им мечты и ласки,

И тревога не нова, —

Точно внемлешь страшной сказки

Позабытые слова.

И растет в душе недужной

Неисходная печаль, —

Словно счастия не нужно

И прошедшего не жаль!