(1837–1904)[73]

LUX AETERNA (Вечный свет)

Когда свет месяца бесстрастно озаряет

Заснувший ночью мир и все, что в нем живет,

Порою кажется, что свет тот проникает

К нам, в отошедший мир, как под могильный свод.

И мнится при луне, что мир наш — мир загробный,

Что где‑то, до того, когда‑то жили мы,

Что мы — не мы, послед других существ, подобный

Жильцам безвыходной, таинственной тюрьмы.

И мы снуем по ней какими‑то тенями,

Чужды грядущему и прошлое забыв,

В дремоте тягостной, охваченные снами,

Не жизнь, но право жить как будто сохранив…

* * *

Шли путем неведомым…

Шли тропинкой скрытою,

Бог весть кем проложенной

И почти забытою!..

* * *

В сердце человеческом

Есть обетованные

Тропочки закрытые,

Вовсе безымянные!

Под ветвями темными

Издавна проложены,

Без пути протоптаны,

Без толку размножены…

И по ним‑то крадутся,

По глубокой темени,

Чувства непонятные

Без роду, без племени…

Чувства безымянные,

Сироты бездомные,

Робкие, пугливые,

Иногда нескромные.

* * *

В глухом безвременье печали

И в одиночестве немом

Не мы одни свой век кончали,

Объяты страшным полусном.

На сердце — желчь, в уме — забота,

Почти во всем вразумлены;

Холодной осени дремота

Сменила веянье весны.

Кто нас любил — ушли в забвенье,

А люди чуждые растут,

И два соседних поколенья

Одно другого не поймут.

Мы ждем, молчим, но не тоскуем,

Мы знаем: нет для нас мечты…

Мы у прошедшего воруем

Его завядшие цветы. —

Сплетаем их в венцы, в короны,

Порой смеемся на пирах…

Совсем, совсем Анакреоны,

Но только не в живых цветах.

* * *

Мне грезились сны золотые!

Проснулся — и жизнь увидал…

И мрачным мне мир показался,

Как будто он траурным стал.

Мне виделся сон нехороший!

Проснулся… на мир поглядел:

Задумчив и в траур окутан,

Мир больше, чем прежде темнел.

И думалось мне, отчего бы —

В нас, в людях, рассудок силен —

На сны не взглянуть, как на правду,

На жизнь не взглянуть, как на сон!

ОСЕННИЙ МОТИВ

Мой старый клен с могучею листвою,

Еще ты густ, и зелен, и тенист,

А между тем чуть видной желтизною

Уже слегка озолочен твой лист.

Еще и птиц напевы голосисты,

Ты ими полн, как плеском бег реки;

Еще висят вдоль плеч твоих монисты —

Твоих семян созревших мотыльки.

В них бывший цвет — твои воспоминанья,

Остатки чувств, испытанных тобой;

Но ты сказал им только: «До свиданья».

Ты будешь жить и будущей весной.

Глубокий сон зимы обледенелой —

Додремлешь ты и, покидая сны,

Весь обновлен, листвой своей всецело

Отдашься ласкам будущей весны.

Для нас — не то. Хотя живут стремленья,

И в сердце песнь, и грез душа полна,

Но, старый друг, нет людям обновленья,

И жизнь идет, как нить с веретена.

* * *

Здесь счастлив я, здесь я свободен, —

Свободен тем, что жизнь прошла,

Что ни к чему теперь не годен,

Что полуслеп, что эта мгла

Своим могуществом жестоким

Меня не в силах сокрушить,

Что светом внутренним, глубоким

Могу я сам себе светить.

И что из общего крушенья

Всех прежних сил, на склоне лет,

Святое чувство примиренья

Пошло во мне в роскошный цвет…

Не так ли в рухляди, над хламом,

Из перегноя и трухи.

Растут и дышат фимиамом

Цветов красивые верхи?

Пускай основы правды зыбки,

Пусть все безумно в злобе дня, —

Доброжелательной улыбки

Им не лишить теперь меня!

Я дом воздвиг в стране бездомной

Решил задачу всех задач, —

Пускай ко мне, в мой угол скромный,

Идут и жертва, и палач…

Я вижу, знаю, постигаю,

Что все должны быть прощены;

Я добр — умом, я утешаю

Тем, что в бессильи все равны.

Да, в лоно мощного покоя

Вошел мой тихий Уголок —

Возросший в грудах перегноя

Очаровательный цветок.

* * *

Воспоминанья вы убить хотите!

Но — сокрушите помыслом скалу,

Дыханьем груди солнце загасите,

Огнем костра согрейте ночи мглу!..

Воспоминанья — вечные лампады,

Былой весны чарующий покров,

Страданий духа поздние награды,

Последний след когда‑то милых снов.

На склоне лет живешь, годами согнут

Одна лишь память светит на пути…

Но если вдруг воспоминанья дрогнут, —

Погаснет все, и некуда идти…

Копилка жизни! Мелкие монеты!

Когда других монет не отыскать —

Они пригодны! Целые банкеты

Воспоминанья могут задавать.

Беда, беда, когда средь них найдется

Стыд иль пятно в свершившемся былом!

Оно к банкету скрыто подберется

И тенью Банко сядет за столом.

* * *

Дайте, дайте мне, долины наши ровные,

Вашей ласковой и кроткой тишины!

Сны младенчества счастливые, бескровные,

Если б были вы второй раз мне даны!

Если б все, — да, все, — что было и утрачено,

Что бежит меня, опять навстречу шло,

Что теперь совсем не мне — другим назначено,

Но в минувший срок и для меня цвело!

Если б это все возникло по прошедшему, —

Как сумел бы я мгновенье оценить,

И себя в себе негаданно нашедшему

Довелось бы жизнь из полной чаши пить!

А теперь я что? Я — песня в подземелии,

Слабый лунный свет в горячий полдня час.

Смех в рыдании и тихий плач в веселии.

Я — ошибка жизни, не в последний раз…

* * *

Молчи! Не шевелись! Покойся недвижимо.

Не чуешь ли судеб движенья над тобой?

Колес каких‑то ход свершается незримо,

И рычаги дрожат друг другу в перебой…

Смыкаются пути каких‑то колебаний,

Расчеты тайных сил приводятся к концу,

Наперекор уму без права пожеланий,

И не по времени, и правде не к лицу…

О, если б, кажется, с судьбою в бой рвануться!

Какой бы мощности порыв души достиг…

Но ты не шевелись! Колеса не запнутся,

Противодействие напрасно в этот миг.

Поверь: свершится то, чему исход намечен.

Но, если на борьбу ты не потратил сил

И этою борьбой вконец не изувечен, —

Ты можешь вновь пойти… твой час не наступил.

* * *

Горит, горит без копоти и дыма

И всюду сыплется по осени листва…

Зачем, печаль, ты так неодолима,

Так жаждешь вылиться и в звуки, и в слова?

Ты мне свята, моя печаль родная, —

Не тем свята ты мне, что ты — печаль моя;

Тебя порою в песни оглушая,

Совсем не волен я, пою совсем не я!

Поет во мне не гордость самомненья…

Нет, плач души слагается в размер,

Один из стонов общего томленья

И безнадежности всех чаяний, всех вер!

Вот оттого‑то кто‑нибудь и где–то

Во мне отзвучия своей тоски найдет;

Быть может, мной яснее будет спето,

Но он, по–своему, со мной одно споет.

* * *

Ты не гонись за рифмой своенравной

И за поэзией — нелепости оне:

Я их сравню с княгиней Ярославной,

С зарею плачущей на каменной стене.

Ведь умер князь, и стен не существует,

Да и княгини нет уже давным–давно;

А все как будто, бедная, тоскует,

И от нее не все, не все схоронено.

Но это вздор, обманное созданье!..

Слова — не плоть… Из рифм одежд не ткать!

Слова бессильны дать существованье,

Как нет в них также сил на то, чтоб убивать.

Нельзя, нельзя… Однако преисправно

Заря затеплилась; смотрю, стоит стена;

На ней, я вижу, ходит Ярославна,

И плачет, бедная, без устали она.

Сгони ее! Довольно ей пророчить!

Уйми все песни, все! Вели им замолчать.

К чему они? Чтобы людей морочить

И нас, то здесь — то там, тревожить и смущать!

Смерть песни, смерть! Пускай не существует!..

Вздор рифмы, вздор стихи! Нелепости оне!..

А Ярославна все‑таки тоскует

В урочный час на каменной стене…