Смерть и Время царят на земле;

Их владыками ты не зови:

Bce кружась исчезает во мгле;

Недвижимо лишь солнце любви.

I

Поэзия Вл. Соловьева представляет собой прекрасный художественный комментарий к его философским взглядам. Правда, некоторые из его стихотворений сами по себе требуют комментария и становятся понятными только при ближайшем знакомстве с основными идеями его философии, но вместе с тем они служат важным дополнением к его отвлеченным сочинениям, бросают яркий свет на некоторые черты его миросозерцания, на некоторые из его излюбленных мыслей, проходящих красной нитью через все его творения. В своей поэзии он не был связан требованиями строгой систематичности, всегда стеснительной для философа с поэтическим темпераментом, каким был Вл. Соловьев; поэтому в ней он мог свободно излагать свои задушевные верования и чаяния, которые определяли собой направленность диалектической работы его ума, господствовали над течением его мысли. Эта работа не была процессом чисто логической переработки накопленного материала, но вся была проникнута светом, исходившим из глубины его души; «мысли ясная прохлада» соединялась у него с теплом непосредственного чувства, так что представляется почти невозможным провести в его миросозерцании определенную границу между логическими и эмоциональными элементами. Вместе с тем его поэтическое творчество бросает яркий свет на личность философа, дает обильный материал для ее изучения, а это весьма важно, когда дело идет о мыслителе с таким субъективным складом ума, каким наделен был Соловьев. Отсюда видно, насколько важным является знакомство с его поэзией для полного понимания его миросозерцания и его философских взглядов.

Но вместе с тем не должно упускать из вида, что поэтическое творчество Соловьева находилось в тесной и неразрывной связи с его философской деятельностью, что вся поэзия его насыщена мыслью и что отдельные стихотворения его являются образными иллюстрациями руководящих идей его философской системы; поэтому знакомство с этими руководящими идеями представляется иногда существенно необходимым для ясного понимания его поэтических образов. Соловьев поэт–мыслитель по преимуществу. Правда, в русской литературе он не стоит в этом отношении одиноко, так как к этому же типу поэтов принадлежит целый ряд наших выдающихся писателей: Тютчев, Баратынский, Ал. Толстой, Фет, Случевский и некоторые другие. Но ни у кого из них мысль не достигает такой законченности, никто из них не является философом в собственном смысле этого слова, каким бесспорно был Соловьев. С названными поэтами сближает Соловьева особенность его поэтического творчества, что для него, как и для них, художественный образ является носителем некоторого отвлеченного содержания, что, воспроизводя внутреннюю или внешнюю действительность, они не довольствуются ее простым изображением, не остаются, так сказать, на поверхности вещей, а стараются проникнуть в их сокровенный смысл, уразуметь их внутреннюю зависимость и взаимоотношение. Поэтам такого душевного склада противостоят те поэты, у которых преобладает пластическая сила воображения над силой отвлекающего и обобщающего ума. Таким, например, был у нас Пушкин. Пушкин поэт феноменологического мира, материалом для его творческой деятельности служили жизнь и действительность в том виде, в каком они протекают во времени и в пространстве. Он показал нам, сколько важно в этой, открывающейся нашим чувствам действительности, в этом мире явлений, прекрасного и ценного и воплотил это прекрасное в бессмертные художественные образы.

Творчество Пушкина есть по преимуществу животворение. Мы видим, мы осязаем созданные им образы во всей их жизненности, во всей их пластичности: для нас они почти так же реальны, как наши собственные ощущения и восприятия. Пафосом поэзии Пушкина, по верному определению Белинского, была глубокая художественность. Он облекал неувядаемою красотой всякое явление действительности, до которого касался, но он в своем творчестве не останавливался на том, что скрывается за сменою этих явлений, не искал их внутреннего смысла, не становился их истолкователем; он ограничивался тем, что возводил их в «перл сознания». Отсюда удивительная простота и законченность его художественных образов, их, если можно так выразиться, принудительная художественная ценность: со всяким истолкованием можно не согласиться, против всякой отвлеченной идеи можно спорить, но что же можно выразить против оживотворенного сознанием фантазией художника поэтического образа, вдруг возникающего как мгновенья видения перед нашими глазами, со всею ясностью очертаний и красок, нам остается только погрузиться в созерцание его, «благоговея богомольно пред святыней красоты».

Этой пластичности не доставало Соловьеву. Как поэт, он стоял от Пушкина очень далеко, хотя преклонялся перед ним и знал его произведения наизусть. Впрочем, и у Соловьева встречаются отдельные стихотворения всецело проникнутые Пушкинским духом, например, «Неопалимая купина»; здесь все Пушкинское: и образы, и способ выражения, и даже синтаксические уклонения, так что для человека, умеющего чувствовать индивидуальность в поэзии, сразу становится ясным, кем внушено данное стихотворение. Но такие стихотворения являются у Соловьева лишь в виде исключения, так как по характеру своей поэзии он принадлежит к типу поэтов–мыслителей, противоположному тому типу поэтов–пластиков, к которому принадлежал Пушкин.

Мы уже назвали несколько русских поэтов, родственных Соловьеву по характеру творчества. Из них ближе всего стоит к Тютчеву, которого он ставил очень высоко и которому посвятил прекрасную критическую статью[48]. Хотя мы не решаемся в данном случае говорить о влиянии Тютчева на поэзию Соловьева, но для нас является существенно важным отметить совпадение некоторых основных идей у обоих поэтов, повторение некоторых одинаковых мотивов и образов, при существенном различии в преобладающем настроении. Поэтому нам кажется нелишним напомнить в кратких чертах характерные мотивы поэзии Тютчева, именно те из них, которые встречаются у Соловьева.

Тютчев, как мы уже указывали выше, принадлежит к числу тех поэтов, которые в своем творчестве не ограничиваются простым воспроизведением явлений действительности в их жизненной полноте и художественной законченности. Не останавливаясь на этом, он старается проникнуть в таинственный смысл этих явлений, старается постигнуть то, что скрывается за ними и чему они служат только внешнею оболочкой, проникнуть взором в таинственную область, лежащую позади явлений и недоступную нашему непосредственному созерцанию. Таким образом, поэт как бы становится «ясновидящим», «пророком» в смысле древнего vates: он видит в окружающей действительности более того, что видят в ней другие, взор его проникает глубже в сущность вещей, не останавливается на внешней оболочке явлений и эта трансцендентная сущность земной действительности представлялась Тютчеву в виде темного, безобразного и без–образно- го Хаоса, «праотца вселенной». Сильнее, чем кто‑либо другой, Тютчев чувствовал таинственную основу мировой жизни, ее уходящий в глубину космического бытия корень. Это глубокое проникновение в сферу первобытного хаоса, в темную область изначального бытия, представляет собой характерную черту Тютчева как поэта, является principium individuationis всей его поэзии.

С точки зрения Тютчева, мир явлений есть только «златоткан- ный покров», распростертый над «бездной безымянной» хаотического бытия. Когда же ночью спадает с мира «ткань благодатная покрова», то человек, как «сирота бездомный», стоит вдруг полный ужаса «лицом к лицу пред этой бездной темной»; он всматривается в эту бездну, и все светлое, дневное, кажется ему уже давно минувшим сном.

Это наследье роковое, живущее в душе человека, в затаенной глубине его существа, сближает его с таинственной жизнью природы, напоминает ему «про древний хаос, про родимый». Голос природы, голос ночного ветра будит в нем сочувственный отзвук, будит темные чувства и порывы, под которыми «хаос шевелится». Это роковое наследие космической основы сказывается в нас прежде всего как «злая жизнь» эгоистических страстей и инстинктов, губящих то, что встречается на их дороге.

Или же эта слепая сила страсти словно в каком‑то опьянении обращается против самой себя:

Но вскрывая в жизни природы и в жизни человеческой души однородную основу космического бытия, Тютчев чувствовал себя бессильным воплотить в адекватную форму «те чувства и мечты свои», которые, «как звезды ясные в ночи», ярко отделялись на фоне полусознательного созерцания. Его проникновение в таинственную область, лежащую за пределами мира явлений, было скорее мистическим ясновидением, чем отчетливым сознанием, его «вещая душа», как бы остановившаяся «на пороге двух миров», не чувствовала в себе силы перевести на общепонятный язык словесных образов то, что открывалось ей в минуту поэтического экстаза. Отсюда его проповедь молчания, убеждение, что «мысль изреченная есть ложь». Поэтому в известном стихотворении своем «Silentium»:

Сознание этого рокового разъединения, рокового одиночества человека среди других людей является весьма характерным мотивом для Тютчева, так как основной мотив его поэзии есть мотив разьединения, проникающего все бытие и отражающегося мучительными противоречиями в человеческой среде; этого сознания нет у Соловьева, так как первоначальное раздвоение снимается и примиряется у него в высшем единстве.

II

Подобно Тютчеву, Соловьев так же предполагает, что в основе всей мировой жизни лежит какое‑то темное стихийное начало, таинственный и лишенный всяких определений хаос. Этот хаос представляет собой то «сумрачное лоно», из которого выросла вся наша действительность; он послужил материалом для создания всего существующего и поэтому влияние этого хаотического начала до сих пор ясно сказывается, как в жизни природы, так и в жизни человеческой души.

Одним из главнейших признаков истинного поэтического дарования Соловьев считал, и совершенно справедливо, способность поэта к одушевлению природы; эту способность он особенно высоко ценил в Тютчеве. Однако это одушевление природы не было для Соловьева постоянною поэтической фиксацией, поздним следом давно пережитого доисторического миросозерцания. Подобно Тютчеву он видел в природе «не слепок, не бездушный лик», а гигантское целое, живущее своей таинственной стихийной жизнью. Сущность этой жизни, поскольку она недоступна нашему пониманию, сводится к борьбе против всякого стеснения, заключается в диком разгуле слепых, безудержных сил, в неуклонном стремлении к полной, безграничной свободе. <… >

В этом стихийном волнении, под которым «хаос шевелится», слышится голос неукрощенной первобытной силы… И человеческая душа также носит на себе отпечаток «родного хаоса», она также сохраняет его роковое наследие. Наследие это сказывается в ней, как «злая жизнь»[50] страстей и инстинктов, выражающихся, с одной стороны, в мучительной чувственной любви, с другой стороны, в эгоистическом самоутверждении личности, в ее роковом стремлении к счастью и наслаждению, хотя бы оно покупалось ценою счастья других людей.

Однако светлое, примиряющее миросозерцание Соловьева не позволяло ему долго останавливаться на этой темной стороне бытия, на его стихийной основе, которую так глубоко чувствовал Тютчев и к которой не переставало возвращаться его воображение. Признавая эту стихийную, космическую основу бытия, Соловьев в то же время уже в самой природе находил противоположное ей светлое начало, противоборствующее ей и побеждающее ее темную силу. Этим началом является красота.

Красота, по мнению Соловьева, не есть только субъективный психологический факт, не есть нечто привнесенное в мир человеком и до его появления в природе не существовавшее; напротив того, она присуща самой природе, как космосу и имеет вполне объективное значение. Она реальна так же, как реальны другие естественные явления, и существует независимо от воспринимающего субъекта. Но будучи вполне реальной, красота является в то же время символом, отражением противоположного космической жизни светлого начала. — Она есть преображение материи через воплощение в ней иного, сверхматериального начала, причем материальная стихия, воплощая в себе идеальное содержание, тем самым просветляется и одухотворяется.

Таким образом, красота в природе является как бы посредующим звеном между двумя противоположными началами мировой жизни. Отсюда глубокое сочувствие поэта к ней, соединенное в нем с чувством неразрывного органического сродства с природой[51].

<…> Природа, одетая «светлой ризой красоты», из бесформенного хаоса ставшая стройным космосом, является человеку уже не той «бездной безымянной», пред которой он останавливается в ужасе беспомощности «как сирота бездомный», к голосу которой он прислушивается в вое ночного ветра, образ которого видел в бушующей пучине моря.

Поэтому и созерцание прекрасной действительности вызывает в его душе уже другой отголосок, другие более светлые чувства. Эти чувства могут быть смутны, неопределенны, невыразимы, но они уже далеки от тех тягостных ощущений и темных порывов, в которых открывался ему «мир души ночной». Это светлое, мажорное настроение, которое вызывается в душе человека любовным созерцанием красоты, природы, Соловьев изобразил в своем прекрасном стихотворении «В Альпах»[52]. <…>

Миросозерцание Соловьева несомненно дуалистично, но дуализм этот является у него в значительно смягченном виде и заключается не в упорной борьбе двух равносильных исконных начал: добра и зла, света и тьмы, Ормуза и Аришана, а в постепенном просветлении темного начала, не имеющего самостоятельного значения и оказывающего сопротивление противоположному началу только вследствие своей косности. Зло и тьма не суть самобытные, активные силы, ведущие борьбу за обладание миром: они являются лишь чистым отрицанием всех основных принципов противоположного, светлого начал, и прежде всего самого основного из этих принципов, принципов бытия. Хаос, лишенный всяких определений, представляющий собой чистое отрицание, ближе всего напоминает Платоновское понятие «не бытия», противополагаемое Платоном миру идей, как истинному бытию. Чтобы стать причастным этому бытию, хаос должен принять какую‑либо определенную форму, которая есть не что иное как внешнее выражение соответствующего внутреннего, т. е. идеального содержания: а такое выражение, когда оно достигает полной законченности и совершенства, мы называем красотой.

Соловьев, как мы уже видели, определял красоту, как преображение материи через воплощение в ней другого, сверхматериального начала. Это начало, будучи вполне реальным, принадлежит, однако, иному, идеальному миру, отблеск которого ложится на земную действительность в виде красоты. С этой т. з. красота есть воплощение идеи, ее проявление в феноменальном мире.

Красота, или воплощенная идея, есть та зиждительная сила, которая вызывает формы бытия из первоначального космического без–об- разия, дает стихийной основе жизни действительное содержание, переходя от менее совершенных к более совершенным и законченным формам проявления, эта сила все более и более овладевает миром и вносит гармонию и порядок во все явления, начиная с движения бездушной материи и кончая высшими стремлениями человеческого духа. Правда, космическая первооснова, лежащая в глубине всякого бытия, противится этому воплощению идеального начала, ограничивающего свободу ее дикой силы, вносящего строй и порядок в буйный разгул ее стихийного волнения. Это упорное, хотя чисто пассивное, сопротивление ведет к тому, что идеальное начало не может вполне победить окончательно косность вещества и вполне одухотворить его. Вместе с тем эти темные силы стихийной основы проникают также и в создания творческой красоты, искажают их идеальный облик, накладывают на них свою печать. Однако все эти несовершенства и искажения не могут задержать конечного торжества светлого, божественного начала. Если земная красота только неполным образом воплощает в себе идеальное содержание, если это содержание затемнено в ней влиянием первичной хаотической основы жизни, то существует еще другая, духовная, божественная красота, которой это влияние не может коснуться и которая несет с собой спасение людям и миру. <…>

III

Но если победа света над хаосом уже заранее обеспечена, то все- таки человек не должен быть лишь праздным зрителем этой борьбы, а призван деятельно служить торжеству светлого начала. Одна из областей, в которой он исполняет это призвание, есть область искусства. Материал для своей деятельности искусство заимствует из внешней природы, но оно преображает и просветляет его, из области случайного и преходящего переносит его в область идеального и вечного. Только одному искусству дана возможность

Творя в красоте, художник приобщает образы, заимствованные из внешней действительности, вечному бытию идеального мира, выносит их из круговерти естественных процессов, дарует им высшее неувядаемое бытие. С особенной силой мысль эта выражена поэтом в стихотворении, посвященном Случевскому[54]. <…>

Красота разлита и в природе, она одевает своей «светлою ризой» земную действительность, даже более того: она создает эту действительность, вносит строй и порядок в бессмысленное брожение хаоса, приобщая его своему идеальному бытию. Но хаотическая бесформенная мировая основа оказывает упорное пассивное сопротивление этому воплощению в ней идеального начала, носителем которого является красота. Поэтому начало это при своем воплощении оказывается искаженным и затемненным, а самое проявление его неполным и незаконченным. А главное, красота является в природе только подобно минутной радуге, она еще всецело находится во власти времени и беспощадно обречена на уничтожение естественными законами, господствующими во внешнем мире. Победа над временем, вот существенная задача искусства; победа эта достигается путем пересоздания взятого извне материала творческой силой художественного гения, причем все случайное, излишнее или несоответствующее идее предмета, отпадает, но зато сама идея эта получает более полное и законченное воплощение. Это становится возможным потому, что в области духовного творчества воплощение идеи уже не встречает себе противодействия, какое оказывает ему материальная среда. Поэтому идеальное начало полней и непосредственней открывается в произведениях искусства, чем в конкретных явлениях жизни.

Таким образом, искусство как бы дополняет природу, преображая и осмысливая ее. Свое содержание оно берет из внешнего мира, но освещает его светом, падающим из мира идеального. Чем полнее будет воплощение идеи в произведении искусства, тем это последнее будет прекраснее и совершенней: красота является его лучшим показателем степени совершенства этого воплощения. Но вместе с тем красота имеет и более универсальное значение, являясь наряду с истиной и добром одним из видов проявления Абсолютного. Задача искусства, по мнению Соловьева, заключается в том, чтобы воплощать в ощутительных образах тот самый высший смысл жизни, который в области разумных понятий определяется как истина, который в жизненных отношениях осуществляется как добро. Вера во внутреннее торжество этих трех атрибутов Абсолютного составляла глубочайшее убеждение Соловьева, отражавшееся на всем строе его миросозерцания. Общим их признаком и общим принципом является полная гармония частей в единстве целого. Нарушение этой гармонии сказывается в области нравственных отношений как зло, или как грех, в области отвлеченных утверждений как ложь, в области художественного восприятия как безобразие.

Идеальное бытие Соловьев определял, как бытие достойное существования, а таковым является лишь такое, в котором частные элементы не исключают друг друга, но утверждают свое частное существование на единой всеобъемлющей основе и в котором эта всеединая основа, или Абсолютное начало, не подавляет частных элементов, а раскрывает себя в них, дает им полный простор в себе. Та полнота бытия, которую мы понимаем как абсолютное благо, как абсолютную истину, как абсолютную красоту, есть Бог и только бытие в Боге есть действительное бытие. Служа делу воплощения в мире этих атрибутов Абсолюта, мы тем самым приобщаемся к идеальному миру, приобщаемся к его вечному бытию, несмотря на все наши слабости и несовершенства. <… >

Но это радостное сознание часто затемняется в нас наплывом внешних впечатлений, напором земных чувств, и часто «поток минутных жизненных тревог» уносит нас прочь от берегов заветного идеала. Темная космическая сила еще не утратила своей власти над человеком: она сказывается и в «злом огне страстей», и в эгоизме личности, и в «суете случайной» нашей порывистой воли. Но все‑таки, несмотря на все наши слабости и падения, в глубине души человеческой остается гореть искра божественного огня, не позволяющая нам вполне примириться с нашею земною действительностью, призывающая нас к свету и возрождению. Отсюда сознание робкой неудовлетворенности, жажда абсолютного, смутное томление по далекой духовной родине.

В этой духовной тоске и заключается залог спасения личности, не теряющей сознания своей связи с Абсолютом, с Богом. Но для того, чтобы это спасение могло осуществиться, необходимо предварительное очищение и просветление человеческой души; путь к такому очищению существует только один и заключается в любви, той великой всеобъемлющей любви, носителем которой явилось в мире Божественное Слово.

Как у большинства других лирических поэтов, так и у Соловьева значительная часть стихотворений посвящена любви. Однако, особенностью ему присущею является полное отсутствие в его поэзии чувственного элемента, что, конечно, находится в непосредственной связи с его проповедью аскетизма. Муза Соловьева никогда не служила прославлению «мирской Афродиты»; любовь его была свободна от «злого пламени страстей», и постепенно, просветляясь и одухотворяясь, приводила поэта непосредственно к религиозному идеалу. <…>

Любовь важна для человека не как одно из его чувств, а как перенесение всего жизненного интереса на другую человеческую личность, как перестановка самого центра его личной жизни. Это перенесение жизненного центра за пределы индивидуальной особенности, эта способность человека жить не только в себе, но и в другом, обеспечивают ему победу над природным эгоизмом и устанавливают связь с другим существом, эмпирически раздельным, но внутренне родным и близким ему. Однако в этом соединении человек вовсе не теряет своей индивидуальности, так как смысл любви заключается именно в оправдании и спасении индивидуальности через упразднение эгоизма.

<…> Любовь Соловьева идеалистична, относясь всецело к тому «вечно–женственному», которое в живой действительности находит себе слабое и неполное воплощение. Это чистое, светлое начало обыкновенно бывает затемнено проявлениями страстей, эгоизма и ограниченности, всего того, в чем сказывается роковая двойственность человеческого существа, его родственная связь с первобытным хаосом.

Темные силы хаоса проникают и в создания красоты, искажают прекрасный образ «Мирской Афродиты», заставляют ее служить себе. Этим затемняется божественная природа любви, любовь отдается во власть времени и случая. Истинная же любовь независима от времени и случая, так как она основана на изначальном, коренном сродстве двух душ, тяготеющих друг к другу. Это сродство побеждает взаимную непроницаемость индивидуального сознания и устанавливает между людьми непосредственную неразрывную связь. Если Тютчев останавливается в раздумье перед роковым вопросом: «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?», если Фет восклицал с такою же беспомощностью: «О, если б без слова сказать душой было можно!», то для Соловьева такого затруднения, такого метафизического препятствия для непосредственного сношения человеческих существ, связанных любовью, не существует вовсе: любовь побеждает их эмпирическую особенность и разобщенность и дает им предвкушение будущего полного единства.

Но будучи независимой от времени и случая, любовь в то же время независима и от нашей воли. Хотя она основывается на «родстве по выбору», но самый выбор этот является строго предопределенным, так как для каждой отдельной личности может существовать только одна единственная дополнительная личность, заключающая в себе все условия, необходимые для осуществления духовной связи. Этот женственный alter ego и есть действительный объект истинной человеческой любви, его именно и имеем в любимом существе.

Этот элемент предопределения сообщает любви Соловьева мистический характер. С этой точки зрения является несущественным, произойдет ли соединение с любимым существом еще здесь, на земле: важна лишь встреча душ там, за пределами феноменального мира, так как только там осуществляется то вечное их единение, к которому человек стремится в любви, и которое только редко и неполно совершается здесь, в те краткие моменты, когда душа, тоскуя и любя, стряхивает с себя «тяжелый сон житейского сознания» <…>

V <… >

В своем кратком очерке мы останавливались только на одной стороне его деятельности, именно на его поэтическом творчестве, стараясь выяснить основные мотивы его поэзии и привести их в связь с его философскими взглядами и религиозными верованиями. Такая характеристика Соловьева, как поэта, казалась нам существенно необходимой потому, что в лирическом творчестве мы ближе, чем в какой‑либо другой области духовной деятельности и можем познакомиться с личностью автора, войти в круг его наиболее интимных, задушевных чувств и мыслей, а это чрезвычайно важно для понимания такого субъективного писателя, как Соловьев, на мысли и деятельности которого лежал такой яркий отпечаток его личности. Все его миросозерцание было обусловлено внутренними, нравственными запросами духа, мысль его была насыщена скрытою энергией чувства; вот почему она, не довольствуясь строго логическим изложением в отвлеченной форме, искала и находила себе другой способ воплощения, в поэзии, в лирическом творчестве. Это светлое всепримиря- ющее миросозерцание, в котором платоновский идеализм переплетается с христианскими религиозными представлениями, всецело было проникнуто идеей любви, покоряющей мир и спасающей его от зла и тьмы. Делу этой любви и служил Соловьев всею своею деятельностью, в твердом уповании на ее конечное торжество и светлую вечность Царства Божия.