Глава перваяМузыка. — Овлиянии христианства на музыку

Теперь мы перейдем к изящным искусствам, родным братьям поэзии: стоило христианской религии появиться на свет, как они признали ее своей матерью и с тех пор неразлучны с нею; они наделили ее своими земными прелестями; она подарила им свою божес твенность; музыка положила на ноты песнопения религии, живопись изобразила ее мученические победы, скульптура полюбила имеете с нею грезить на могилах, а архитектура воздвигла в ее честь храмы, величественные и таинственные, как се учение.

Платон превосходно определил природу музыки. «Не следует, — сказал он, — ни судить о музыке по доставляемому ею удовольствию, ни искать такую музыку, единственная цель которой — доставлять удовольствие; в музыке должно содержаться подобие прекрасного»[259].

Действительно, музыка, если рассматривать ее как искусство, — не что иное, как подражание природе; она тем совершеннее, чемболее прекрасна природа, которой она подражает[260]. Удовольствие же — субъективное, изменяющееся вместе с эпохами, нравами и народами понятие; оно отлично от понятияпрекрасного, ибопрекрасноеедино и абсолютно. Поэтому всякое установление, которое очищает душу, ограждает ее от сомнений и противоречий и приобщает кдобродетели,благоприятствует тем самым возникновениюпрекраснейшеймузыки, то есть той, что наиболее совершенно подражаетпрекрасному идеалу. Установление же религиозное обладает, помимо того, двумя качествами, без которых не может существовать гармония: онопрекрасноитаинственно.Церковному пению научили нас ангелы; оно нисходит к нам с небес.

Именно религия заставляет девственницу стенать среди ночи в мирной монастырской келье; именно религия тихими песнями утешает несчастных страдальцев на смертном одре. Плач Иеремии, величественные псалмы Давида вдохновлены религией. В ветхозаветные времена она была исполнена большей гордыни и пела лишь о горестях царей и пророков; повинуясь новому закону, она, не утратив царственности, обрела смирение и теперь возносит молитвы не только за сильных мира сего, но и за слабых, ибо в Иисусе Христе кротость и величие нераздельны.

Добавим, что христианская религия благозвучна уже потому, что любит уединение. Она не отвергает свет; напротив, она живет с ним в согласии; и все же небесная Филомела предпочитает неведомые миру укрытия. В че· ловеческом жилище она всего лишь гостья; ее дом — лес; здесь — владения ее Отца и ее древняя родина. Здесь она возносит свой глас к небесам под музыку природы: ведь природа никогда не перестает восхвалять Создателя; нет ничего религиознее гимнов, которые поют ветры, дубы и тростник в пустыне.

Поэтому музыкант, желающий творить в согласии с религией, должен научиться воспроизводить гармонию уединения. Ему должны быть ведомы голоса деревьев и воды, он должен слышать гул ветра в монастырских стенах и тот шепот, что звучит в готических храмах, в кладбищенской траве, в подземных склепах.

Христианская религия подарила миру орган, и самая медь обрела способность стенать[261]. В эпоху варварства христианство спасло музыку: там, где оно воздвигло свой престол, люди стали петь, как птицы. Христианские гимны просвещали американских дикарей, и ирокеза, не желавшего верить в догматы, обращали в истинную веру песнопения. Религия мира! в отличие от всех других религий, ты учила людей не ненависти и раздору, но любви и гармонии.

Глава вторая О григорианском пении[262]

Если бы история не свидетельствовала, что григорианское пение продолжает традиции античной музыки, о которой рассказывают столько чудесного, достаточно было бы обратиться к его звукоряду, дабы убедиться в древности его происхождения. До Гвидо д’Ареццо он не превышал квинты: до, ре, ми, фа, соль. Эти пять нот составляют естественную гамму человеческого голоса и представляют собой законченную и приятную для слуха музыкальную фразу.

Благодаря г–ну Бюретту нам известно несколько греческих мелодий. Система их сходна с системой церковного пения. Большая часть псалмов возвышенна и торжественна, особенно «Dixit Dominus Domino meo», «Confiteor tibi» и «Laudate, pueri»[263]. «In exitu», известный нам в аранжировке Рамо, не столь древнего происхождения; быть может, он создан во времена «Ut queant Iaxis»[264], то есть при Карле Великом.

Христианство серьезно, как человек, и даже улыбка его исполнена строгости. Может ли быть что–нибудь прекраснее стонов, которые наши несчастья исторгают у религии? Нет ничего совершеннее панихиды; кажется, будто сама могила глухо стенает. Если верить древним преданиям, «пение, воскрешающее мертвых», как назвал его один из наших лучших поэтов[265], раздавалось еще в Афинах времен Перикла.

В службу Страстной недели входят Страсти по Матфею. Речитатив апостола, крики иудейской черни, благородство ответов Иисуса сливаются в трогательную драму.

Перголези явил в «Stabat Mater»[266]все богатство своего дарования, но удалось ли ему превзойти безыскусное церковное пение? Он разнообразил мелодию в каждой строфе; однако основное в печали — повторение одного и того же чувства и, можно сказать, монотонность скорби.Различныепричины исторгаютодинаковогорькие слезы; впрочем, мало кто оплакивает сразу несколько бед; а если раны многочисленны, одна, самая мучительная, в конце концов заставляет забыть обо всех прочих. Секрет очарования наших старинных французских романсов в том, чтоповторяющаясяв конце каждого куплета мелодия, сопровождая различные слова, превосходно подражает природе: мысли страждущего человека переходят от одного образа к другому, однако суть его печали остается неизменной[267].

Перголези, пожелавший сделать всякий стон души не похожим на предыдущий, не учел одной из основ теории страстей. Разнообразие неизбежно рассеивает внимание и тем самым исключает печаль: чувству необходима сосредоточенность; скорбящий человек слаб, хотя скорбь —единственный источник его силы.

«Плач Иеремии» своеобразен: возможно, он был переработан в новое время, но основа его представляется нам древнееврейской, ибо музыка эта совершенно не похожа на песнопения восточной церкви. Пятикнижие пели и Иерусалиме, подобно пастушеским песням, нежным и полным голосом; пророчества — сурово и взволнованно; и псалмах же звучало особое исступление[268]. Здесь мы погружаемся в величественные воспоминания, неизменно пробуждаемые католическим богослужением. Моисей и Гомер, Ливан и Киферон, Солим и Рим, Вавилон и Афины — трофеи их покоятся на наших алтарях[269].

Наконец, самый чистый энтузиазм вдохновил создателя «Те Deum»[270]. Когда поредевшая or вражеских пуль французская армия, остановившись близ Ланса или Фонтенуа[271], при свете молний, среди еще дымящейся крови, под звуки труб и рожков преклоняла колени и возносила гимн всемогущему Богу; или когда среди блеска лампад, золота, факелов, среди вздохов органа, звона колоколов и благоухания ладана от звуков этого гимна, сопровождаемого серпентами и басами, содрогались витражи, подземелья и купола храмов, то не было человека, который не ощутил бы восторга, не было человека, который не пришел бы в исступление, подобно Пиндару в олимпийских лесах или Давиду на берегу Кедрона.

Впрочем, ограничиваясь песнопениями восточной церкви, мы, разумеется, не исчерпываем богатства темы, ибо могли бы рассказать еще об Амвросии, Дамазе, Льве, Григории и многих других, кто трудился над возрождением музыкального искусства; могли бы назвать шедевры музыки нового времени, написанные для церковных праздников, и, наконец, перечислить всех великих мастеров: Винчи, Лео, Гассе, Галуппи, Дуранте и прочих, которые выросли, получили образование и нашли покровительство в соборах Венеции, Неаполя, Рима и при папском дворе.

Глава третьяИстория живописи в новое время

Одно из греческих преданий повествует о том, как юная девушка, увидев на стене тень своего возлюбленного, обвела ее. Так, по мнению древних, ветреная страсть породила искусство самых совершенных иллюзий[272].

Христианская школа искала другого наставника; она нашла его в том Художнике, который, размяв в своих могучих руках кусок глины, произнес: «Сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему». Будем же исходить из того, что первому рисунку положила начало вечная мудрость Господня, а первой в мире статуей стало замечательное творение из глины, в которую вдохнул жизнь сам Создатель[273].

Порой ложь поражает не меньше, чем правда: обе лишают дара речи, хотя первая приводит в негодование, а вторая — в восхищение. Так, когда утверждают, что христианская религия — враг изобразительного искусства, нельзя не онеметь от удивления, ибо в тот же самый миг приходят на память Микеланджело, Рафаэль, Карраччи, Доменикино, Лесюэр, Пуссен, Кусту и множество других художников, одни имена которых заняли бы целые тома.

В середине IV века Римская империя, завоеванная варварами и раздираемая ересями, пала. Искусства находили защиту лишь у христиан и правоверных императоров. Феодосий специальным законом De excusalione artificium[274]освободил художников и их семьи от всякого налога и от постоя солдат. Отцы церкви неустанно восхваляют живопись. Святому Григорию принадлежат замечательные слова: Vidi saepius inscriptionis imaginem, et sine iacrymis transire non potui, cum tarn efficaciter ob oculos poneret historiam[275]; речь идет о картине, изображающей жертвоприношение Авраама. Василий Великий идет еще дальше, уверяя, что краски художников впечатляют не меньше, чем красноречие ораторов[276]. Монах по имени Мефодий создал в VIII веке «Страшный суд», обративший в истинную веру Богориса, короля болгар[277]. Наставники константинопольской высшей школы собрали одну из прекраснейших в мире библиотек, где хранились помимо книг шедевры изобразительного искусства, в том числе «Венера» Праксителя[278]; это доказывает, что первые христиане, во всяком случае, не были лишенными вкусаварварами,ханжами и святошами, преданными нелепым суевериям.

Школа эта была разрушена при императорах–иконоборцах. Наставников сожгли заживо; простыехристианерисковали жизнью, спасая шкуру дракона длиною в сто двадцать футов, на которой были записаны золотыми буквами поэмыГомера.Церковная живопись предавалась огню. Тупые ересиархи, имевшие много общего с пуританами Кромвеля, яростно рубили саблями мозаики Богородичной церкви и Влахернского дворца в Константинополе[279]. Гонения столь усугубились, что распространились даже на самих художников: им было под страхом смерти запрещено продолжать свои занятия.МонахЛазарь мужественно принял мучения за свое искуество. Напрасно Феофил повелел сжечь художнику руки, чтобы он не мог держать кисть. Брошенный в подземелье церкви святого Иоанна Крестителя, монах нарисовал искалеченными руками великого святого, к заступничеству которого взывал[280]; этот монах, без всякого сомнения, достоин стать покровителем всех художников и войти в ту великую семью, которую воля Господня возвышает над людьми.

Под властью готов и лангобардов христианство по–прежнему протягивало талантам руку помощи[281]. Об этом лучше всего свидетельствуют церкви, построенные при Теодорихе, Лиутпранде и Дезидерии. Тот же религиозный дух вдохновлял Карла Великого; церковь Апостолов, возведенная по воле этого великого государя во Флоренции, по сей день почитается прекрасным памятником архитектуры[282].

Наконец, к XIII веку христианская религия, преодолев тысячу преград, явила миру торжество муз. Все создавалось для церкви и под покровительством пап и правоверных государей. Буше, грек по национальности, был первым архитектором[283], Николя первым скульптором, а Чимабуэ первым художником, которые ощутили красоту древних руин Рима и Греции. С тех пор изобразительные искусства развивались стараниями разных мастеров и благодаря разным талантам вплоть до эпохи Льва X, когда, как два солнца, воссияли миру Рафаэль и Микеланджело.

Естественно, мы не ставим себе целью написать подробную историю изобразительного искусства. Мы лишь стремимся показать, что христианство больше, чем любая другая религия, благоприятствует развитию живописи. Легко доказать три вещи: I) что в христианской религии, по природе своей исполненной духовности и таинственности, живопись находитпрекрасный идеал,более совершенный и божественный, чем тот, что рождается из поклонения идолам; 2) что, облагораживая уродливые страсти или борясь с ними, религия эта сообщает человеческому облику больше возвышенности; она прозревает во плоти душу и напоминает ей о ее земных оковах; 3) наконец, что этой религии живопись обязана такими прекрасными, богатыми, драматическими, трогательными сюжетами, каких не найти в мифологии.

Два первых положения были достаточно подробно рассмотрены, когда речь шла о поэзии, поэтому теперь мы займемся лишь третьим.

Глава четвертаяСюжеты картин

Основные положения.

1. Художники нового времени не чуждаются античных сюжетов — таким образом, они черпают сюжеты и в мифологии и в Священном писании.

2. Христианство гораздо больше вдохновляет гений, чем языческие вымыслы, — недаром нашим великим художникам, как правило, лучше удавались картины на сюжеты из Священного писания, чем на сюжеты из языческой мифологии.

3. Искусствам, основанным на подражании, подобает избегать изображения современных костюмов; однако облачение католических священнослужителей не уступает в благородстве античным одеждам[284].

Павсаний, Плиний и Плутарх оставили нам описания картин греческой школы. Главные творения Зевксиса— Пенелопа, Елена и Эрот[285]; Полигиот запечатлел на стенах Дельфийского храма гибель Трои и Одиссея в подземном царстве[286]. Евфранор изобразил двенадцать богов, Тезея, дарующего законы, и битвы при Кадмее, Левктрах и Мантинее[287]; Апеллес — Венеру Анадиомену, которую наделил чертами Кампаспы[288], Эгион — брак Александра и Роксаны[289], а Тимант — принесение в жертву Ифигении[290].

Сравните эти сюжеты с христианскими, и вы увидите, насколько первые уступают вторым. Например, жертвоприношение Авраама трогает нас не меньше, чем принесение в жертву Ифигении, но зато в нем больше простоты: здесь нет ни воинов, пи скопления народа, ни суматохи — ничто не отвлекает внимание от главного события. Мы видим вершину горы; столетнего старца; нож, занесенный над единственным сыном; руку Господа, останавливающую руку отца. События Ветхого завета легли в основу росписей наших храмов; патриархальные нравы, восточные одежды, первозданное величие животных Азии и ее пустынь благоприятствуют живописи.

Новый завет изменяет дух изобразительного искусства. Не умаляя его величия, он прибавляет ему нежности. Кто не восхищался многократно «Рождеством», «Мадонной с младенцем», «Бегством в Египет», «Коронованием терновым венцом», таинствами, деяниями апостолов, «Снятием с креста», «Оплакиванием Христа». Празднества в честь Вакха и Венеры, похищения, метаморфозы — разве могут они трогать сердца так, как картины на сюжеты из Священного писания? Христианство всюду показывает нам добродетель и страдания, между тем как политеизм воспевает пороки и наслаждения. Наша религия— это наша история: именно ради нас разыгралось в мире столько трагических представлений; мы сами принимаем участие в сценах, которые живописует нам кисть художника, и в картинах, вдохновленных христианством, проявляются все самые нравственные и трогательные качества человека. Славься во веки веков, религия Иисуса Христа, ты, что изобразила распятого Царя Царей в Лувре, страшный суд в зале суда, воскресение в больнице и рождество Христово в приюте, где растут дети, покинутые отцами и матерями!

Одним словом, мы можем повторить то, что сказали выше об эпических поэмах: христианство — кладезь сюжетов, несравнимо более драматических, нежели сюжеты мифологические. Именно религия даровала нам художников, подобных Клоду Лоррену; ей же обязаны мы Делилями и Сен–Ламберами. Но к чему столь пространные рассуждения: пройдите по залам Лувра и попробуйте сказать, что дух христианства не благоприятствует изящным искусствам!

Глава пятаяСкульптура

Все, что мы сказали о живописи, за исключением некоторых различий, связанных с техникой ремесла, распространяется и на скульптуру.

Статуя Моисея в Риме работы Микеланджело[291]; «Адам и Ева» Баччио во Флоренции; группа «Обет Людовика XIII» Кусту в Париже[292]; «Святой Дени» его же работы; надгробие кардинала Ришелье[293]—плод гения Лебрена и Жирардона; памятник Кольберу, исполненный Куазево и Тюби по эскизу Лебрена[294]; «Христос», «Оплакивание» и «Восемь апостолов» Бушардона[295]и многие другие произведения религиозной скульптуры показывают, что христианству дано оживлять не только полотно, но и мрамор.

Однако желательно, чтобы в будущем скульпторы исключили из надгробий скелеты; это противоречит духу христианства, рисующего кончину праведника столь прекрасной.

Следует также избегать изображения мертвого тела[296][297](сколь совершенным бы ни было исполнение) и тяжких недугов, уродующих человеческое естество[298][299]. Быть может, воин, в расцвете лет испускающий дух на поле битвы, великолепен, но художнику не пристало изображать тело, изнуренное болезнями, если только его не преобразило чудо, как на картине, изображающей святого Карла Борромео[300][301]. Пусть же в надгробии христианина слезы родственников и всеобщая скорбь соседствуют с улыбкой надежды и небесными радостями: такая гробница, сопрягающая преходящее и вечное, будет достойна восхищения. Смерть может быть изваяна здесь лишь в образе ангела, в чьих чертах суровость сочетается с добротою: ибо гробница праведника должна быть такова, чтобы хотелось воскликнуть вслед за апостолом Павлом: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?»[302]

Глава шестаяАрхитектура. —Дом Инвалидов

Рассуждения о влиянии христианства на изящные искусства не требуют ни особенной тонкости, ни особого красноречия; памятники сами могут возразить хулителям христианской веры. Достаточно назвать собор святого Петра в Риме[303], святой Софии в Константинополе[304]и святого Павла в Лондоне[305], чтобы доказать, что религия подарила нам три шедевра архитектуры нового времени.

В зодчестве, как и во всех других искусствах, христианство восстановило истинные пропорции. Наши храмы, превосходя по величине афинские, но уступая мемфисским, держатся той золотой середины, что отличает царство красоты и вкуса. В куполе, неизвестном древним, религия счастливо соединила смелость готической архитектуры с простотой и изяществом архитектуры греческой.[306].

Впрочем, большинство наших церквей увенчивается не куполом, а колокольнею, она–то и придает нашим селениям и городам тот нравственный облик, которого не имели античные города[307]. Взор путника обращается прежде всего на эту религиозную стрелу, пробуждающую так много чувств и воспоминаний: под этой надгробной пирамидой спят предки; священная медь этого памятника радости возвещает о рождении верующего; здесь соединяются супруги; здесь христиане падают ниц у алтаря: слабый — дабы просить у Господа сил, виновный — дабы молить его о милосердии, невинный — дабы восславить благость Господню. Если пейзаж кажется голым, унылым, пустынным, поместите в центр сельскую колокольню— и в тот же миг все оживет: все кругом будет рождать мысли опастыреистаде,о пристанище для путника, о милостыне для паломника, о христианском странноприимстве и братстве.

Чем более благочестива эпоха, когда был создан памятник архитектуры, тем более потрясает он величием и благородством облика. Замечательны в этом отношении Дом Инвалидов[308]и Военная школа[309]: кажется, будто первый волею века религии устремился к небесам, а вторая волею века неверия прижалась к земле.

Три главных корпуса, образующих вместе с собором прямоугольник, составляют ансамбль Дома Инвалидов. Но сколько вкуса в этой простоте! это всего лишь обитель военных, но как красив этот явор; здесь искусство соединило идею войны с идеей веры и смешало трогательные воспоминания о приюте для престарелых с обликом военного лагеря! Это памятник, воздвигнутый одновременно и в честь Бога ветхозаветного, и в честь Бога евангельского! Ржавчина веков, уже начавшая разъедать его, сообщает ему сходство с доблестными ветеранами, живыми руинами, которые прогуливаются под его древними сводами. В передних дворах все напоминает о сражениях: рвы, гласисы, крепостные стены, пушки, палатки, часовые. Пройдите дальше, и шум постепенно ослабеет, а затем и совсем стихнет под сводами храма, где царит вечная тишина. Собор расположен позади военных укреплений, как символ покоя и надежды, поддерживающих человека в жизненных бурях и тревогах.

Век Людовика XIV был, вероятно, единственной эпохой, когда нравственные устои не пребывали в забвении и художники создавали именно то, что должно, не больше и не меньше. Колоннада Гринвичского госпиталя в Англии, воздвигнутого на средства торговцев, роскошна[310]; однако в громаде Дома Инвалидов есть нечто более благородное и внушительное; Чувствуется, что нация, которая строит такие дворцы для ветеранов своей армии, получила во владение не только меч, но и скипетр искусств.

Глава седьмаяВерсаль

Живопись, зодчество, поэзия и пышное красноречие всегда приходили в упадок с наступлением века философии. Ибо дух умозрительных рассуждений, разрушая воображение, подрывает самые основы изящных искусств. Тот, кто исправляет несколько ошибочных положений в физике (на смену которым незамедлительно являются все заблуждения философии), уверен, что многое приобрел; на самом же деле он многое утратил, ибо пожертвовал одним из прекраснейших человеческих дарований.

Все великолепие религиозной эпохи во Франции воплотилось в Версале. Не прошло и века, и вот уже эти рощи, которые оглашались в былые дни шумом празднеств, оживляет лишь пение цикад и соловьев. Дворец, огромный, как целый город, мраморные лестницы, словно ведущие на небеса, статуи, пруды, леса теперь либо полуразрушены, либо поросли мхом, либо высохли, либо сломаны, и, однако, никогда это жилище королей не казалось ни более роскошным, ни менее пустынным. Раньше места эти были безлюдны; до того, как несчастье возвысило последний двор, он был столь ничтожен, что терялся в обширных владениях Людовика XIV[311].

Когда время поражает державу своими ударами, находится какое–либо славное имя, которое осеняет своим величием ее развалины. Если благородные невзгоды воинов пришли сегодня в Версале на смену великолепию придворной жизни, а картины чудес и мученичеств заменили мирскую живопись — что обидного в этом для тени Людовика XIV? Он возвеличил религию, искусства и армию — и прекрасно, что развалины его дворца служат пристанищем остаткам армии, искусств и религии[312].

Глава восьмаяГотические соборы

«Всякая вещь хороша на своем месте»[313]—эта истина стала избитой оттого, что ее слишком часто повторяют; однако в конечном счете, лишь следуя ей, можно создать нечто совершенное. Греки точно так же не потерпели бы в Афинах египетского храма, как и египтяне греческого в Мемфисе. Эти два величественных здания, изменив местоположение, утратили бы основу своей красоты — связь с установлениями и обычаями народа. Это рассуждение распространяется и на наши раннехристианские памятники. Любопытно, что поэты и романисты нашего века неверия, повинуясь голосу природы, обращаются к нравам предков и находят удовольствие в том, чтобы описывать в своих сочинениях подземелья, привидения, замки, готические соборы[314]: такова притягательная сила преданий, связанных с религией и историей отечества! Народ хранит верность нравам предков и не отбрасывает их прочь, как изношенную одежду. Как бы ни силились доброхоты сорвать это старое платье, лохмотья его приросли к телу, образуя в сочетании с новой одеждой невероятную пестроту.

Сколько ни строй изящных и светлых храмов в греческом стиле[315], сколько ни собирай добрый народ Людовика Святого[316], дабы приучить его поклонятьсяметафизическомубогу, он все равно будет тосковать по соборам Парижской и Реймской Богоматери, по этим поросшим мхом базиликам, где покоятся его усопшие предки; француз с благоговением будет вспоминать, как, преклоняя колена во время мессы, он не осмеливался коснуться ими могильной плиты, на которой было высечено славное имя Монморанси; будет вспоминать священную купель, в которой его крестили. Ибо все это неразрывно связано с нашими нравами; ибо здание вызывает почтение, лишь если история ушедших веков, так сказать, запечатлелась на его почерневших от времени стенах. Вот почему, если мы были свидетелями постройки храма, если его гулкие своды возводились на наших глазах, в нем нет для нас ничего чудесного. Закон, дарованный Господом, вечен; происхождение его, как и происхождение всех религиозных установлений, должно теряться во мраке веков.

Войдя в готический собор, невозможно было не испытать некоего трепета и не ощутить в глубине души присутствия Бога. Внезапно человек переносился в те времена, когда монахи, возвратившись из окружавших их монастырь лесов, где предавались размышлениям, падали ниц пред алтарем и в тишине и спокойствии ночи возносили хвалу Господу. Казалось, оживала старинная Франция: воображению являлись необычные костюмы ушедших эпох, народ, столь непохожий на современный; приходили на память события из истории этого народа, его занятия и ремесла. Чем дальше от нас были эти времена, тем волшебнее они нам казались и тем настойчивее пробуждали они в нас размышления о ничтожестве человека и быстротечности жизни.

Несмотря на причудливость пропорций, готическому ордеру присуща особая, своеобразная красота[317][318][319].

Леса были первыми храмами Божьими; именно в них люди почерпнули первые представления об архитектуре. Таким образом, искусство это зависит от природы той или иной страны. Греки создали изящную коринфскую колонну, украшенную капителью из листьев, по образцу пальмы[320][321]. Старинные египетские колонны огромной высоты похожи на смоковницы, фиговые пальмы, банановые деревья и большинство других азиатских и африканских деревьев.

Галльские леса, в свою очередь, передали свой облик храмам наших предков, и поэтому наши дубовые рощи сохранили свой священный ореол. Своды, украшенные каменной листвой, столбы, поддерживающие стены и неожиданно обрывающиеся, подобно срубленным стволам, прохлада святилища, сень алтарй, сумрачные приделы, тайные ходы, низкие двери — все в готическом храме воспроизводит лабиринт лесов, все внушает священный трепет, все исполнено таинственности и напоминает о Боге. Две стройные башни возносятся выше кладбищенских вязов и тисов и живописно вырисовываются па фоне лазурного неба. Утренняя заря золотит их шпили, облака венчают их короной, а туман, разлитый в воздухе, утолщает их. Даже птицы словно поддаются на обман и принимают их за деревья родного леса; вороны летают над крышей и садятся на хоры, как на насест. Но внезапно неясный гул прогоняет испуганных птиц с башен. Зодчий–христианин не только создал храм, подобный лесу внешним обликом; он наполнил его лесной музыкой: вздохи органа вторят вою ветра, а звон колокола перекликается с раскатами грома в чаще. Эта религиозная музыка воскрешает в памяти прошлое; века поют свою древнюю песнь в каменных недрах огромного собора: в святилище раздаются стоны, подобные воплю древней сивиллы, и, в то время как медный колокол гудит над вашей головой, сводчатые подземелья, где цприт смерть, хранят глубокое молчание у вас под ногами.