Глава перваяВиды гармонии

Теперь нам предстоит рассмотреть некоторые темы, которым мы уделили недостаточно внимания в предыдущих книгах. Речь пойдет как о физической, так и о моральной стороне искусств. Расположение монастырей, руины храмов и т. д. относятся к материальной сфере — сфере архитектуры, а воздействие христианского вероучения вкупе с человеческими страстями и картинами природы составляют сферу драматическую и описательную— сферу поэзии.

Таковы темы, объединенные в этой книге под названиемгармонии[373]

Глава втораяГармония физическая. —Расположение памятников христианской религии. —Монастыри маронитов, коптов и т. д.

Род человеческий дважды пребывает в природном состоянии: в начале и в конце развития общества. В противном случае человек, постепенно удаляясь от своего первоначального облика, превратился бы в некое чудовище; но по воле Провидения чем более цивилизованным становится образ жизни, тем более приближаются люди к тому, какими были они вначале: наивысшей ступенью знания оказывается неведение, а вершиной искусства — природа.

Именно эта природа,природа общественная,и является наиболее прекрасной: гений ее — инстинкт, добродетель ее — непорочность, ибо гений и добродетель человека цивилизованного — не что иное, как облагороженные инстинкт и непорочность дикаря. Никто, однако, не поставит рядом индейца, выросшего в лесах Канады, и Сократа, хотя, строго говоря, нравственность первого ничуть не уступает нравственности второго, иначе получилось бы, что дитя, чьи страсти еще не проснулись, столь же достойно восхищения, сколь и зрелый муж, смиривший свои страсти; что существо, которому ведомы одни лишь ощущения, ничем не отличается от существа мыслящего, или, иными словами, что слабость не менее прекрасна, чем сила. Крохотное озеро не выходит из берегов, и это никого не удивляет: оно покойно, ибо бессильно; но морская гладь покоряет взоры, ибо морю ведомы бури: безмолвная стихия вызывает восхищение, ибо мощь ее вод огромна[374].

Между природным состоянием человека и веками цивилизации пролегает эпоха, которую мы назвали эпохойварварства.Древние не знали этой эпохи. Лишь резкое смешение дикого народа с цивилизованным порождает ее. Такие эпохи отличаются, как правило, испорченностью вкуса. Дикарю недостает тонкости, чтобы придать изящество искусствам, к которым он приобщается; человеку же общественному недостает простоты, чтобы следовать одной лишь природе.

В этом случаё чистоту можно искать лишь в тех произведениях, где нравственность самоценна и не зависит от требований времени. Оттого первые пустынники, слушаясь голоса религиозного чувства, которое никогда не ошибается и никогда не обманывает, если к нему не примешивается нечто постороннее, выбирали для постройки своих обителей самые живописные места в различных областях земного шара. Любой отшельник умел выбрать скалу и пещеру не хуже Клода Лоррена или Ленотра.

В горах Ливана взор странника встречает то тут, то там монастыри маронитов, нависшие над пропастью. Путь к одним идет через длинные пещеры, вход в которые закрывают огромные валуны; попасть в другие можно лишь с помощью подвесных корзин. У подножия горы берет началосвященный ручей;кедры возвышаются вдали темною чащей, но еще выше вздымаются круглые вершины гор, убеленные снегом. До конца постичь чудо можно лишь у входа в монастырь: внутри — виноградники, родники, сады; снаружи — внушающая ужас природа, земля с ее реками, долинами и морями, растворяющаяся и пропадающая в синеве бездны. Именно здесь благочестивые отшельники, вскормленные религией на высоких скалах вдали от земли, подобно горным орлам, начинают свой путь к небесам.

В Египте монастыри с круглыми маленькими кельями обнесены стеной, защищающей их от арабов. Над монастырскими постройками возвышается башня, с вершины которой взору открываются песчаные просторы; вдали сереют пирамиды и чернеют камни, указывающие путникам дорогу. Порой на горизонте, где небо смыкается с этой зыбкой равниной, проплывает караван абиссинцев или кочевников–бедуинов; порой полуденный вихрь вздымает столб песка, застилающий даль. Луна освещает голую землю, где не растет ни одной былинки, которая могла бы подать голос от легкого ветерка. Лишенная деревьев, пустыня обделена и тенью, и лишь под сенью монастырских стен можно вкусить прохладу.

Панамскому монаху с крыши его обители открывается зрелище двух морей, омывающих берега Нового Света: часто одно из иих волнуется, меж тем как другое мирно катит свои волны, и эта двойственная картина покоя и бури навевает глубокие размышления.

Из монастырей, построенных в Андах, можно разглядеть вдали Тихий океан. Прозрачный небесный свод, смыкаясь на горизонте с землей и морями, увенчивает храм веры как бы хрустальным куполом. Священные стены, обычно увитые плющом, расшиты здесь пурпурными вензелями настурций; лама переходит поток по плавучему мосту, образованному переплетением лиан; перуанец молит о помощи бога Лас Касаса.

Всем известны старинные европейские аббатства, укрытые в лесной чаще; лишь шпили колоколен, затерянные среди вершин дубов, указывают путнику их местоположение. Светским постройкам сообщает величие окружающая природа; христианская религия, напротив, сама облагораживает те места, где воздвигает свои алтари и хранит свои реликвии.

Глава третьяО руинах вообще. —Два вида руин[375]

Поговорив о расположении памятников христианской религии, мы перейдем к рассмотрению их развалин. Они пробуждают в сердце священные воспоминания и вдохновляют искусства на создание трогательных сцен. Посвятим же несколько страниц этой поэзии смерти.

В каждом человеке живет тайное влечение к руинам. Чувство это проистекает из хрупкости нашей природы: картина разрушения напоминает нам о быстротечности нашего существования. Кроме того, любовь к руинам связана и с утешающей нас в нашем ничтожестве мыслью, что целые народы и люди, некогда столь знаменитые, не задержались на этой земле дольше того недолгого срока, что отпущен всем нам, простым смертным. Таким образом, руины освещают природу ярким светом нравственности; если на картине изображено разрушенное здание, то тщетно пытаемся мы оторвать от него взор. Оно неодолимо притягивает нас. Да и как могут творения рук человеческих не быть преходящими, коль скоро светить вечно не суждено даже солнцу, их озаряющему? Лишь тот, по чьей воле оно сияет в небесах, — единственный властитель, чье царство недоступно разрушению.

Есть два рода руин: одни руины создает время, другие— люди. Первые не оскорбляют взора, ибо вместе со временем трудится и природа[376]. Время обращает здания в развалины — природа сажает среди них цветы; время приоткрывает могилу — природа свивает на ней птичье гнездо: вечно плодоносная, она окружает смерть самыми пленительными грезами жизни.

Руины другого рода — не столько развалины, сколько обломки; они — само небытие и безысходность. Источник их — бедствия, а не время: они напоминают седые волосы на голове юноши. Кроме того, разрушения, в которых повинны люди, более жестоки и более необратимы, чем те, что производит время: если последние лишь подтачивают стены, то первые взрывают их. Когда Господь по одному ему ведомым причинам хочет ускорить гибель мира, он повелевает Времени отдать свою косу человеку, и Время с ужасом видит, как мы в мгновение ока совершаем то, на что ему потребовались бы века.

Однажды я прогуливался позади Люксембургского дворца и оказался возле того самого картезианского монастыря, который воспел г–н Фонтан[377]. Взорам моим предстал храм: в крыше его зияли дыры, окна были выбиты, двери заколочены досками. Другие постройки по большей части не уцелели. Я долго бродил среди черных мраморных надгробий; одни были разбиты на мелкие кусочки, на других еще можно было разобрать обрывки эпитафий. Я вошел во внутреннюю галерею; среди высокой травы и обломков росли два диких сливовых дерева. Полустертые росписи на стенах изображали сцены из жития святого Бруно[378]; на одной из стен собора уцелел циферблат; вместо мирных звуков заупокойной службы святилище оглашалось визгом пилы мастерового, ломавшего надгробия.

Всякому понятны мысли, посетившие меня в этом месте. Я вышел из монастыря с разбитым сердцем и побрел по улицам предместья, не разбирая дороги. Спускалась ночь; я шел по пустынной улице, зажатой между стен; внезапно до слуха моего донеслись звуки органа, и из близлежащего храма послышались слова гимна «Laudate Dominum, omnes gentes»[379]; это было на восьмой день после праздника Тела Господня. Невозможно описать, в какое волнение привели меня эти религиозные песнопения; казалось, глас небесный рек: «Христианин–отступник, как смеешь ты впадать в отчаяние? Ужели ты полагаешь, что я непостоянен, как люди, и покидаю тех, кого наказываю? Не ропщи, иди по стопам тех верных служителей, что, даже будучи повергнуты во прах, благословляют карающую их десницу».

Я вступил в храм в тот миг, когда священник давал благословение. Бедные женщины, старики, дети пали ниц. Я распростерся рядом с ними; из глаз моих струились слезы; в душе моей звучали слова: «Прости, о Господи, если я роптал, видя, что храм твой разорен, прости моему пошатнувшемуся рассудку! сам человек — не что иное, как рухнувшее здание, обломок греха и смерти; его жалкая любовь, его шаткая вера, его скудное милосердие, его слабые чувства, его беспомощные мысли, его разбитое сердце — все это одни развалины».

Глава шестаяГармония моральная. —Народные верования

Теперь мы оставим физическую гармонию, связующую памятники христианской религии с природой, и обратимся к моральной гармонии христианства. На первом месте здесь стоятнародные верования —бытующие среди простого люда поверья и обряды, которые церковь не признает, но и не запрещает. Ведь они поистине не что иное, как проявление гармонии религии и природы. Если простым людям в вое ветра слышатся голоса мертвых, если крестьяне рассказывают о ночных привидениях и совершают паломничества ради излечения от болезней, то очевидно, что все эти верования—трогательное слияние явлений природы со священными догматами и несовершенством наших сердец. Поэтому чем теснее связана религия снародными верованиями, тем она поэтичнее, ибо основа поэзии — движения души и явления природы, которым религиозное чувство сообщает особую таинственность.

Мы были бы достойны жалости, если бы в стремлении все подчинить правилам разума осудили эти верования, помогающие простому люду переносить тяготы жизни и учащие его такой морали, какой никогда не научат самые справедливые законы[380]. Что бы ни говорили софисты, добро и красота торжествуют, когда все наши деяния свершаются во имя Божие и когда нас постоянно окружают чудеса Господни.

Народ гораздо мудрее философов. В каждом источнике, в каждом придорожном кресте, в каждом вздохе ночного ветра он видит чудо. Для верующего вся природа— нескончаемое чудо[381]. В страдании он молится своему святому — и обретает утешение. В тревоге за судьбу близких он дает обет, берет посох паломника, пересекает Альпы или Пиренеи, посещает собор Лоретской Богоматери[382]или собор святого Иакова в Галисии; падает ниц, молит святого возвратить ему сына (какого–нибудь бедного матроса, скитающегося среди морских просторов), спасти жену, продлить жизнь отцу. Сердце его чувствует облегчение. Он отправляется в обратный путь; он дует в раковину, найденную на морском берегу, и деревушки оглашаются звуками его безыскусной песни, славящей доброту Марии, матери Божьей. Каждому хочется получить из рук паломника какую–либо вещь. Сколько болезней излечивает одна–единственная освященная лента! Паломник возвращается в родную деревню: оправившаяся от родов жена, вновь обретенный сын, помолодевший отец выбегают ему навстречу.

Как счастливы те, кто верует! В радости они уверены, что улыбка никогда не покинет их уст; в горе они убеждены, что слезам их вот–вот наступит конец. Слезы верующих никогда не проливаются напрасно: религия собирает их в священный сосуд и подносит Предвечному.

Истинно верующий никогда не бывает одинок: добрый ангел неотступно сопровождает его, открывает ему во сне высшую правду, охраняет от злого духа. Преданность этого небесного друга столь велика, что он добровольно обрекает себя на пребывание в дольнем мире.

Было ли в древности что–либо, способное соперничать с многочисленными обрядами, распространенными некогда среди наших верующих? Найдя в лесной чаще тело убитого человека, люди ставили в этом месте крест — знак милосердия. Добрый самаритянин при виде этого креста должен был пролить слезу в память о несчастном, а истинно верующий — вознести молитву за брата своего. Ведь убитый путник мог быть и чужестранцем, павшим вдали от родной земли, подобно тому великому и непризнанному, кто был распят людьми вдали ог своего небесного отечества! Какая близость к нам Господа! какое возвышение человеческой природы! как поразительна отвага, с которой была однажды открыта эта связь нашего бренного существования с вечным бытием Властелина вселенной.

Мы не станем говорить о пришедшем на смену Столетним играм всеобщем отпущении грехов в юбилейные годы, погружающем христиан в купель раскаяния, очищающем их совесть и призывающем грешников положиться на милосердие религии[383]. Мы не станем говорить и о том, как во дни всеобщих бедствий толпы великих и малых сих шли, босые, от храма к храму, силясь отвратить гнев Божий от людей. Шествие возглавлял пастырь с веревкой на шее — смиренная жертва, приносимая во имя спасения стада.

Но имея в своем доме деревянное распятие, веточку освященного лавра, образ святого, простой люд не боялся страшных бедствий. Сколько раз верующие простирались ниц перед этими реликвиями, моля о помощи, в которой им отказали люди!

Кто не знаетЛесной Богоматери,живущей в старом терновом кусте или на илистом дне источника? Чудеса ее известны всей округе. В скольких семействах матери убеждены, что они гораздо меньше мучились родами оттого, что призвали на помощьмилосердную Лесную Марию!В уединенном месте, где она обитает, девушкам, потерявшим женихов, не раз являлись в лунном свете души их возлюбленных; девушки узнавали их голоса в журчании воды. У голубок, пьющих из этого источника, гнезда всегда полны яиц, а стебли цветов, растущих неподалеку, всегда усыпаны бутонами. Лесной святой подобает творить чудеса, легкие, как мох, в котором она прячется, и светлые, как воды, которые ее укрывают.

В трудную минуту религия всегда приносит утешение несчастным. Однажды мне довелось стать свидетелем кораблекрушения. Выбравшись на берег, матросы сбросили намокшую верхнюю одежду. Во время бури они дали обет деве Марии. Они направились к маленькой часовне святого Фомы. Шествие возглавлял капитан; деревенский люд следовал по пятам за матросами, распевая с ними «Ave, maris Stella»[384]. Священник отслужил мессу по случаю спасения, и матросы ex voto[385]развесили свою отяжелевшую от морской воды одежду на стенах часовни. Сколько бы философия ни заполняла свои страницы превосходными изречениями, сомнительно, чтобы несчастные стали когда–либо развешивать свои одежды на стенах ее храмов.

Тысячи знамений предвещали народу приход смерти, ведущей в вечность и потому исполненной поэзии, безмолвной и потому таинственной. Иногда перед чьей–либо кончиной сам собой начинал звонить колокол, иногда человек, которому суждено было умереть, слышал три удара в пол своей комнаты. Монахини–бенедиктинки перед тем, как отойти в мир иной, находили на пороге своих келий венки из белого терновника. Если сын умирал в далекой стране, это немедленно открывалось во сне его матери. Тем, кто отрицает предчувствия, никогда не узнать тайных путей, которыми подают друг другу весть два любящих сердца, находящиеся в разлуке. Часто покойник выходил из могилы и, явившись к другу, просил его молиться за спасение своей грешной души от вечных мук. Так религия позволяла дружбе разделить с Господом прекрасное право даровать душам вечное блаженство в кругу избранных[386].

Разнообразные, но неизменно связанные с религией поверья учили людей доброте: поверья эти исполнены такого простодушия, что приводят писателя в смущение.

Разорить гнездо ласточки, убить малиновку, королька, гостя деревенского очага — сверчка, собаку, до старости верно служившую хозяину дома, — все эти поступки рассматривались как своего рода святотатство, неизбежно приводящее к несчастью. Достойно восхищения почтение к старости: народ верил, что, когда в семье есть люди, достигшие преклонных лет, это — добрый знак и что старый слуга приносит счастье своему хозяину. Здесь слышны отголоски почитания ларов; вспомним также дочь Лавана, уносящую с собой родительских богов[387].

Простые люди свято верили, что всякому, кто совершил злодеяние, до конца дней его будут являться ужасные призраки. Древние, бывшие много мудрее нас, поостереглись бы разрушать эту полезную гармонию религии, совести и нравственности. Они никогда не отвергли бы и другое поверье, согласно которому приобрести свое добро нечестным путем значит заключить договор с князем тьмы и обречь свою душу на адские муки.

Наконец, у ветров, дождей, солнца, времен года, земледелия, ремесел, рождения, детства, супружества, старости, смерти — у всего были свои святые и свои иконы; никогда ни одна религия так не покровительствовала народу, как религия христианская[388].

Нет нужды строго осуждать эти верования. Сама религия предотвращала злоупотребления ими и наставляла верующих на путь истинный, ничего не запрещая[389]. Важно лишь выяснить, нравственны ли цели этих верований и учат ли они народ добродетели лучше, нежели законы. А какой же здравомыслящий человек усомнится ь этом? Борясь с суевериями, можно в конце концов оправдать любые преступления. Софисты будут немало удивлены, увидев, что посеянное ими зло ничуть не пошатнуло в народе веру. Если народ отвратит свое лицо от религии, его взгляды будут чудовищны. Его охвати г ужас тем более странный, чем менее понятный; он содрогнется, прочтя на могиле: «Смерть есть вечный сон»; и, делая вид, что презирает божественное провидение, отправится к цыганке либо попытается прочесть свою судьбу в пестром веере карточной колоды.

Человек нуждается в чудесном, в будущем, в надеждах, ибо сознает, что создан для бессмертия.Заговоры, некромантия —лишь формы инстинктивной тяги народа к религии и одно из самых неопровержимых доказательств ее необходимости. Когда люди не верят ни во что, они готовы поверить во все, когда у них нет пророков, они идут к гадалке, когда их не допускают к мессе, они прибегают к ворожбе, когда перед ними закрываются двери храмов Господних, они отправляются в хижину колдуна[390].