Евагрий и Макарий определили все те основные элементы, которые мы на­ходим в последующей духовной традиции восточного монашества. Ценность та­ких авторов, как Диадох Фотикийский или Иоанн Лествичник, очень популяр­ных в последующие столетия, состоит главным образом в том, что они создали синтез учений Евагрия и Макария. Так, "умная молитва" Евагрия стала на Вос­токе "молитвой сердечной", личной молитвой, непосредственно обращенной к воплотившемуся Слову, "Иисусовой молитвой", в которой "призывание Имени" занимает самое существенное место.

Диадох, бывший в V в. епископом Фотикии в Эпире, был одним из величай­ших популяризаторов духовной жизни пустыни в византийском мире. Он наста­ивал на сакраментальной жизни и на личностном характере христианской мо­литвы, но сохранил некоторые черты спиритуализма Евагрия. Однако в его "Главах" мы видим всю заботу православных духовных учителей о включении "исихазма" в перспективу библейской истории с ее главными элементами— грехопадением, искуплением и будущей славой.

"Мы по образу Божию есьмы умным (духовным) движением души; тело же как бы дом ее есть. Но так как преступлением Адамовым не только характеристичес­кие черты души осквернились, но и тело наше подпало тлению: то всесвятый Бог-Слово воплотился и, как Бог, чрез собственное Свое крещение, даровал нам воду спасения в возрождение: ибо мы возрождаемся в воде действием Святого и Живо­творящего Духа, вследствие чего тотчас очищаемся и по душе и по телу, если при­ступаем к Богу с полным расположением. При сем Дух Святый вселяется в нас, а грех (или отец греха) изгоняется Им".[15]

"Благодать сокрывает свое присутствие у крещаемых, ожидая произволения души; когда же всецело обратится человек к Богу, тогда она неизреченным некиим чувством открывает сердцу свое присутствие... Если вследствие сего начнет нако­нец человек с твердоюрешимостию подвигаться вперед в соблюдении заповедей и не­престанно призывать Господа Иисуса: тогда огнь святой благодати простирается и на внешние чувства сердца".[16]

"Ум наш, когда памятию Божиею затворим ему все исходы, имеет нужду, чтоб ему дано было дело какое-нибудь, обязательное для него, в удовлетворение его при-снодвижности. Ему должно дать только священное имя Господа Иисуса(ср. 1 Кор. 12, 13),Которым и пусть всецело удовлетворяет он свою ревность в достижении предположенной цели ".[17]

"Когда душа возмущается гневом, или отягчается многоядением, или сильною печапию омрачается, тогда ум не может держать памятования о Господе Иисусе, хотя бы и понуждаем был к тому как-нибудь... Когда же (душа) бывает свободна (от страстей), тогда сама благодать и сбогомысльствует душе и совзывает: Гос­поди Иисусе Христе! подобно тому, как мать, уча дитя свое, многократно повто­ряет вместе с ним Имя—Отец, пока не доведет его до навыка, вместо всякого дру­гого, подсильного дитяти слова, ясно произносить—Отец, даже и во сне. Посему Апостол говорит, —что Сам Дух способствует нам в немощах наших; о чесом бо помолимся якоже подобает, не вемы, но Сам Дух ходатайствует о нас, воздыхании неизглаголанными(Римл. 8, 26)".[18]

Начиная с VI в. самым значительным центром распространения исихазма становится основанный Юстинианом знаменитый монастырь на Синайской Горе. Таким образом, мистика света, которую Ориген и св. Григорий Нисский связывали с библейским образом Моисея, обрела собственную школу в том самом месте, где Бог дал закон Своему народу. Знаменательно, что апсида глав­ного храма монастыря св. Екатерины украшена мозаикой VI в., представляю­щей Преображение Господне. По мысли основателей монастыря, видение Моисея на Синае связывается с Богоявлением на Горе Фаворской, где также явился Моисей в божественном свете воплотившегося Бога Слова. И безмолв-ники христианского Востока вплоть до XVI в. искали внутри себя "свет буду­щего века"—свет, явившийся в предвосхищении на Синае, а затем в полноте— на Фаворе.

Среди великих синайских учителей наиболее выдающимся был, несомнен­но, Иоанн (прибл. 580—650), игумен монастыря св. Екатерины, получивший прозвание Лествичник по прославившему его сочинению "Лествице Райской". В системе монашеской духовной жизни, подробно разработанной в "Лестви­це", центром, как и у Диадоха, является призывание Имени Иисусова. Лекси­ка здесь еще часто напоминает интеллектуализм Евагрия, но непосредственный контекст—признание роли человеческого тела в самой молитве—показывает, что Иоанна вдохновляли начала библейские и христианские. Из некоторых фраз можно даже предположить, что синайский игумен уже знал практику соедине­ния Иисусовой молитвы с дыханием, которая была впоследствии воспринята исихастами в XIV веке. Поэтому неудивительно, что более поздние авторы— Никифор Подвижник, Григорий Синаит, Григорий Палама—часто ссылаются на "Лествицу". Исключительный авторитет Лествичника был столь велик, что византийская Церковь установила празднование его памяти в четвертое Воскре­сение Великого Поста, поставив его этим на первое место среди учителей духов­ной и аскетической жизни. На Западе текст "Лествицы" был известен со Сред­них веков: французский перевод, сделанный Арно д'Андийи (Arnauld d'Andilly) и опубликованный в Париже в 1652 г., сделал ее еше популярнее; существует и английский перевод (Lazarus Moore, London, Faberand Faber, 1959).

"He употребляй в молитве премудрых выражений: ибо часто простой и неухищренный лепет детей более угоден небесному Отцу ".

"Не старайся многословить, беседуя с Богом. Смотри, чтобы ум твой не рас­точился на изыскание слов. Одно слово мытаря умилостивило Бога, и одно изрече­ние, исполненное веры, спасло разбойника. Многословие при молитве часто развле­кает ум и наполняет его мечтаниями, а единословие обыкновенно собирает его ".[19]

"Безмолвник тот, кто существо бестелесное усиливается удерживать в преде­лах телесного дома... Не так (спасается) уединенный монах, как монах, живущий с другим монахом. Ибо уединенный имеет нужду в великом трезвении и в неразвлекаемом уме. Сожительствующему с другим часто помогает брат; а безмолвнику споспешествует Ангел".[20]

Это любимое безмолвниками XIV в. определение ясно выражает самую суть исихазма, отождествляемого здесь—вполне справедливо—с "монашеством". Эти­мология последнего термина (монос — одинокий) указывает на его первоначаль­ный смысл. Монах—это человек, живущий наедине с Богом, и этим он отличает­ся от монаха общежительного. У него нет иного пути, кроме поисков Бога внутри себя, и он находит Его там, ибо благодать крещения пребывает в "сердце".

"Безмолвник тот, кто явственно вопиет: готово сердце мое, Боже(Пс. 57,8).Безмолвник тот, кто говорит: аз сплю, а сердце мое бдит(П. Песн. 5,2).Затворяй дверь келлии для тела, дверь уст—для бесед, а внутреннюю дверь души—для лукавых духов".[21]

"Лучше послушник нестяжательный, нежели безмолвник, развлекаемый попе­чениями...[22]Безмолвие есть непрерывная служба Богу и предстояние пред Ним...[23]Память Иисусова да соединится с дыханием твоим; и тогда познаешь пользу без­молвия ".[24]

Итак, Иисусова молитва стоит в центре исихастской духовности. Имя вопло­тившегося Слова связывается с основными функциями бытия: оно пребывает в сердце, оно связано с дыханием. Однако следует отметить, что великие восточ­ные Отцы и учители "непрестанной молитвы" единодушно предупреждают против всякого смешения этой "памяти Иисусовой" с теми последствиями, которые может произвести в душе христианина простое воображение. Это памя­тование никогда не становится "медитацией" на тему того или иного эпизода из жизни Христа; от начинающих никогда не требуют представить некий образ вовне. Вместо этого монах призван осознать истинное присутствие Иисусово внутри своего существа, полную жизненную реальность каковому присутствию сообщает сакраментальная жизнь, не зависящая от воображения. Тогда видение света, которое может посетить человека, не будет ни символом, ни эффектом во­ображения, но Богоявлением, столь же истинным, как Богоявление на Фаворе, поскольку оно явит то же оббженое Тело Христово.

Именно поэтому духовная жизнь Отцов-пустынников так тесно связана с богословием обожения, которое мы находим у греческих Отцов.