Учителем Евагрия в египетской пустыне Скити был святой Макарий Египет­ский. Судя по тем немногим изречениям, которые до нас дошли, именно он яв­ляется одним из первых учителей "монологической", однословной молитвы-постоя иного повторения короткой фразы, основным элементом которой является имя Божие, "Господи".

"Некоторые спросили авву Макария, говоря: как нам должно молиться? Старец отвечает им: не нужно многословить, но часто воздевать руки и говорить: Господи, как Ты хочешь и как знаешь,—помилуй! Если же нападает искушение, говори: Гос­поди, помоги! И Он знает, что нам полезно, итак поступает с нами".[6]

В первоначальном своем виде "Иисусова молитва"—это, наверное,"Господи, помилуй", и постоянное ее повторение в восточном богослужении восходит к Отцам-пустынникам.

Имя св. Макария связано, с другой стороны, с "Духовными беседами", весьма значительным сочинением, которое принадлежит не самому Макарию, а ано­нимному автору конца IV в. В настоящей главе мы поговорим об этом произве­дении великого духовного писателя, которого в дальнейшем будем именовать Макарий. Отметим прежде всего, что резкое отличие его от Евагрия заключа­ется в его антропологии. Евагрий, по существу, следовал Платону и видел в че­ловеке ум, заключенный в темницу материи: тело не может иметь места в духов­ной жизни, не может его иметь даже Слововоплощенное.Макарий же включает свое учение о непрестанной молитве в рамки монистической антропологии, которая была непосредственно внушена Библией и имела определенный отзвук у стоиков: человек—цельное существо и входит в общение с Богом как цельное существо.

В течение последних тридцати лет раздавались утверждения, будто Макарий принадлежал к секте мессалиан. Основанием для этого служил внутренний анализ его сочинений: некоторые пассажи их звучат дуалистически, а антропо­логия автора "Бесед" "материалистична". К счастью, внаше время появляется все больше и больше противников этого тезиса. Так, В. Йегер (Werner Jaeger)пи­шет: "Гораздо более вероятным представляется, что те свои верования, которые ученые сравнивают с немногим известным нам о мессалианской секте, Макарий интерпретировал в более духовном смысле и черпал их не в еретической секте, а в некоей общемонашеской традиции".[7]

Действительно, мессалианство и неоплатонизм—две крайности, два проти­воположных соблазна духовной традиции христианского Востока. Но Макарий, несомненно, отдавал меньше дани первому, нежели Евагрий—второму.

Мистика Макария целиком и полностью основана на Воплощении Слова. Монашеская жизнь для него—не восстановление "делания, свойственного уму", а более полное осуществление в нас крещальной благодати; непрестанная мо­литва монаха не ставит цели освободить дух от оков плоти, но она позволяет человеку уже здесь, на земле, войти в эсхатологическую действительность, в Цар­ство Божие, в общение с Богом, охватывающее его дух и тело. Весь человек в целом—и телом, и душой—был создан по образу Божию, и весь он призван к бо­жественной славе. Платонический интеллектуализм Евагрия выключает чело­века из видимой истории, включая его в "потусторонность", некоторым обра­зом пространственную и совершенно чуждую материи. В мистике же Макария, наоборот, Царство Божие пронизывает весь видимый мир, чтобы освободить его от власти сатаны и уже теперь осветить предвосхищением славы будущего века. Поэтому для Макария единственный центр духовной жизни монаха—Христос: уже пришедший, еще грядущий и ныне пребывающий в таинствах Церкви.

"Беспредельный и недомыслимый Бог, по благости Своей, умалил Себя, облекся в члены тела сего и укрыл Себя от неприступной славы. По снисхождению и челове­колюбию преображаясь, плототворит Он Себя, входит в единение, восприемлет святые, благоугодившие и верные души, и, по изречению Павлову, бывает с ними в един Дух(1 Кор. 6, 17),душа, так сказать, в душу, и ипостась в ипостась, чтобы душа, достойная Бога и благоугодная Ему, могла жить в обновлении и ощущать бессмертную жизнь, и соделалась причастнииею нетленной славы ".[8]

В своем последовательном христоцентризме автор "Духовных Бесед" очень далек от мессалианского дуализма, в котором Бог и Сатана сосуществуют в чело­веке как две равные силы.

"Когда человек преступил заповедь, диавол всю душу его покрыл темною заве­сою. Посему, приходит, наконец, благодать и совлекает все покрывало, так что душа, соделавшись уже чистою и восприяв собственную свою природу, это неуко­ризненное и чистое создание, всегда уже чисто и чистыми очами созерцает славу истинного света и истинное Солнце правды, воссиявшее в самом сердце".[9]

Еретики-мессалиане, эти восточнйе пелагиане, знали только один путь борьбы с сатаной: молитву как чисто человеческое усилие, которое привлекает благо­дать, но по происхождению своему не зависит от божественного воздействия. Для Макария освобождение человека происходит через Крещение. Молитва и вообще вся духовная жизнь—только средства, стимулирующие произрастание того семени, которое вложено в него "баней возрождения".

"Божественный Дух Утешитель, данный Апостолам, а через них—единствен­ной и истинной Церкви Божией.., различным и многообразным способом, соразмер­ным вере, сопребывает от часа крещения с каждым, кто приступает к этому таинству".[10]

"Христиане принадлежат иному веку, суть сыны Адама небесного, новое рожде­ние, чада Духа Святого, светоносные братия Христовы, подобные Отцу своему, духовному и светоносному Адаму ".[11]

"Как человек, который приобрел большое имение, имеет рабов и детей, иную пищу дает рабам, а иную собственным своим детям, родившимся от семени его,— потому что дети наследуют отцу, и, будучи подобны отцу своему, едят с ним вместе: так и Христос, истинный Владыка, Сам все сотворил, и питает лукавых и неблагодарных; чад же, которых породил от семени Своего, которым уделил бла­годати Своей и в которых вообразился Господь, преимущественно пред прочими человеками питает собственным Своим покоем, Своею пищею и снедию, Своим питием, и Себя самого отдает им, пребывающим в общении с Отцем своим, как говорит Господь: ядый Мою плоть, и пияй Мою кровь, во Мне пребывает, и Азе нем(Ин. 5, 56),и не узрит смерти".[12]

"Какую славу ныне еще имеют святые в душах, такою и обнаженные тела их покроются и облекутся, и будут восхищены на небеса; и тогда уже и телом и душею во веки будем упокоеваться с Господом во царствии. Бог, сотворив Адама, не ус­троил ему телесных крыл, как птицам, но уготовал ему крыла Святаго Духа, то есть крыла, которые даст ему в воскресении, чтобы подняли и восхитили его, куда угодно Духу. Сии-то крыла еще ныне сподобляются иметь души святых, воспаряю­щие умом к небесному мудрствованию. Ибо у христиан другой есть мир, иная тра­пеза, иные одеяния, иное наслаждение, иное общение, иной образ мыслей; почему и сильнее они всех людей. Силу же всего этого еще ныне сподобляются они во внут­ренность души своей принимать чрез Духа Святого; почему, в воскресение и тела их сподобятся вечных оных духовных благ, и причастны будут той славы, каковой опыты еще ныне изведали души их".[13]

Эта последняя цитата ясно показывает, что для Макария цель христианской жизни, и в особенности монашеской непрестанной молитвы, состоит в выявле­нии той закваски благодати, которая уже теперь действует в христианах, подго­товляя в них пришествие Царствия. Особым вместилищем этой благодати явля­ется сердце.

"Так можно и в Христианстве человеку вкушать благодать Божию; ибо сказа­но: вкусите и видите, яко благ Господь(Псал. 33, 9):вкушение же сие есть в несо­мненности действенная сила Духа, совершающая служение в сердце. Ибо те, кото­рые суть сыны света и служения Новому Завету в Духе Святом, ничему не научаются от людей, как научаемые Богом. Сама благодать пишет в сердцах их законы Духа... Сердце владычественно и царственно в целом телесном сочленении. И когда благо­дать овладеет пажитями сердца; тогда царствует она над всеми членами и помыс­лами; ибо там ум и все помыслы, и чаяние души. Почему благодать и проникает во все члены тела".[14]

Представление осердцекак о центре организма и вместилище разума полу­чит, как мы увидим, особое развитие в восточнохристианской мистике. Здесь же "мы только отметим, что мысль Макария действует в мире, совершенно чуж­дом миру Евагрия, и включает духовную жизнь пустыни и непрестанную мо­литву в понимание человека—человека, все существо которого, возрожденное в таинствах, приобщается благодати. Некоторые положения этого учения, несо­мненно, могли бы быть сформулированы более точно, но то основное, что его вдохновляет, явственно отличаясь от грубого материализма, в котором упрекали мессалиан—"видения божественной сущности телесными глазами",—имеет огромную заслугу создания в монашеской традиции противовеса исключитель­ному преобладанию евагрианского интеллектуализма.