Для правильной оценки Синодального периода истории Русской Церкви было бы неверным привлекать только данные церковно–богослужебного творчества. Жизнь Православной Церкви развивается в XVIII‑XIX веках в разнообразных направлениях, оценка которых не входит в нашу задачу. Вместе с тем для нас очевидно, что пессимистическая характеристика этого периода, которую дает в своем солидном труде Ф. Г. Спасский{1063}, более далека от истины, чем оценка событий этой эпохи протоиереем Ростиславом Лозинским в его исследовании «Русская литургическая письменность»{1064}.

Протоиерей Ростислав отмечает в разбираемом периоде наряду с появлением в России западноевропейской философии и развитием часто неоправданных форм цензуры также и возрождение духовной культуры{1065}. Об этом красноречиво свидетельствуют имена святых епископов: Митрофания Воронежского, Димитрия Ростовского, Питирима Тамбовского, Тихона Задонского — и великого в своем смирении преподобного Серафима Саровского. В этот же период преподобным схиархимандритом Паисием Величковским восстанавливается старческое руководство в жизни монастырей, которое будет продолжено деятельностью старцев ряда обителей России. Наконец, это и период высокой аскетической проповеди святителя Игнатия Брянчанинова и многосторонней писательской и переводческой деятельности святителя Феофана Затворника{1066}. Гимнографическая же деятельность в этот отрезок времени действительно не представляется цветущей, «расточившись», по Ф. Г. Спасскому, «на акафисты»{1067}. Церковно–богослужебные произведения не отличаются высоким потенциалом творчества и новизной, но вместе с тем в церковных службах постепенно и неуклонно проявляется то возрождение духовной жизни, которое справедливо отмечает протоиерей Ростислав Лозинский. В текстах стихир и канонов мы начинаем примечать отсутствовавшее ранее обращение к внутреннему человеку, к тонкому анализу поступков и слов, и отсюда — к подлинному и действенному, живому покаянию.

Служба иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радость»

Примером может служить последование иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радость», явление которой имело место в 1688 году, до начала Синодального периода Русской Церкви. Создание последования приписывается епископу Димитрию[1068].

Наиболее интересными и оригинальными представляются каноны, составленные Преосвященным, которые — почти сплошь молитва о помощи, об избавлении от нужд и печалей, от скорбей тела и души.

И здесь — те строки, которые являются новыми, неожиданными, необычными для прежних, более ранних песнопений:Ты… ecи упование и покров ми,жизнь и свет сердцу моему, Богородице, и утверждение{1069}, — читаем мы в первом каноне песни 6–й, а ниже останавливаемся перед определением, насколько радостным, настолько и необычным:Радуйся, Марие,великое всея твари чудо; радуйся, Дщи убо Давидова, Господня же Мати; радуйся, пение Гавриилово{1070}. Близки к этому и такие вопияния к Божией Матери:На Тя возложих, Владычице,сердце, и душу и тело{1071}.

Центром становится жизнь внутренняя, духовная; речь идет о сердце человеческом, о том, что сокровенно в нем, о том, чем это сердце может спастись. Находится и соответствующий новый язык, уходящий от условностей и архаизмов языка более ранних русских песнописцев.

Оба канона преосвященного Димитрия полны горестных молений об избавлении от скорбей и печалей, полны надежд и глубоких упований на получение радости. И радость эта совершается: вечером — безысходная печаль, а наутро — радость, выход из скорби, которой не виделось конца (см.: Пс. 29, 6). Так свидетельствует об этом песнотворец:Водворихомся в вечер в плачи печалей и чаянии злых, но… обретохом радость заутра: Ты бо спасла ecи нас{1072}.

Учение о воплощении Христовом дается преосвященным Димитрием преимущественно во втором каноне под знаком Архангелова благовестия:Приими от нас, раб Твоих, целование Архангелово: радуйся, Радость рождшая миру; радуйся, стамно, из Неяже манна Небесная всем верным даровася{1073}. Так по–новому выражает преосвященный Димитрий учение о воплощении: это — рождение Радости.

В другом месте эта тайна выражается так:Яко Гавриил Деве… и мы вопием благоговейно: воистинну украшена ecи, Чистая,рождшая Радость; радуйся, Благословенная{1074}.

В канонах автор находит и такие образы в выражении того же спасительного догмата:Палата Царя Славы и огнезрачный была ecи Престол, Дево, Херувим превышши и Серафим: темже Тя всякое дыхание славит, яко Матерь Зиждителя{1075}.

В труде этом, таким образом, отчетливо видится наступление нового периода в русском песнотворчестве: оно находит выражение, более близкое к стилистике русского литературного языка, и образы, которые начинают употреблять песнотворцы, направлены больше не ко внешним, но ко внутренним состояниям души человеческой, то есть, иными словами, подтверждается приведенная выше мысль протоиерея Ростислава Лозинского о возрождении глубокого понимания духовной жизни в литургическом творчестве описываемого периода. Мы видим, что и богословские размышления подчинены тому же светлому поиску жизни внутреннего человека во Христе, почему самый акт вочеловечения Бога трактуется как рождение Радости.

Служба иконе Божией Матери «Неопалимая Купина»

Эта тяга к определению законов внутренней жизни, законов созидания внутреннего человека особенно проявляется в построении другой Службы — тоже Богоматери — в честь Ее иконы, именуемой «Неопалимая Купина».

Замечательно то глубокое проникновение в язвы человеческой души, о которых пишет и от которых умоляет избавить его автор последования. Это — путь человека, внимающего тончайшим движениям своего существа и умоляющего Матерь Божию помочь в избавлении от пороков, о которых ранее не упоминалось в песнях церковных в подобном обнаженном виде.

Здесь говорится об избавлении отлицемерия в святости и тщеславия во бдении{1076}, о том, чтоб молящийся сталчужд любопытства о человеческих согрешениих{1077}и суетной радости,к преогорчению ближняго приводящая{1078}, и напротив, — мог бысопечаловатися искреннему… в бедствиях[1079]{1080}и иметьс радующимися духовную радость, к сетующим сожаление{1081}.

Творец канона, не таясь, молит Богоматерь — Купину Неопалимую:Огнь нечистоты и всякия скверны во мне, безстудном… потопи{1082},любовь сея жизни излишнюю и плотскаго покоя рачение отложи от мене{1083}. Отмечаются ибуря сребролюбия{1084}, ибезчинное веселие[1085]{1086}, иогнь ярости{1087}, ихула, умножающая души… озлобление{1088}, от которых песнотворец просит отлучения, избавления.

В связи с изложенным характером всего последования, которому дано направление глубокого изучения души и ее недостатков, богословские поиски автора выражаются также своеобразно, в форме, ранее не встречавшейся у русских гимнографов.

Ум мой… благоустрой, — пишет автор последования в песнях канона, —к познанию вечных истин Христова Евангелия, к разсмотрению тленности временных благ направи мой помысл{1089}.Образ Христов евангельскими добродетельми напиши в души моей, Богоблагодатная{1090}. Для автора Службы «Неопалимой Купине» Евангелие и добродетели евангельские являются пределом всех богословских рассуждений. Ум его постоянно направлен к миру вечных благ, сокровищам вечным, по слову его:сотвори причастника блаженства, кротким обетованнаго{1091}.

В отдельных частях Службы имеются четкие богословские определения тайны вочеловечения Христова:како купина горяше огнем, и неопалима бысть, сим проявляя образно велию и непостижимую тайну безсеменнаго Рождества Твоего, Богородице. Яко Огнь Божества неопалимо в ложеснах Твоих вместила ecи, и по Рождестве ключи девства невредимо сохранила ecи{1092}.

Храм Трисолнечнаго Света прекрасный, — богословствует автор Службы, начиная канон, —украси моя чувства… да… огнезрачныя иконы Твоем явление воспою достойно, Чистая{1093}.

Для автора Службы богословские поиски не являются настоятельными, так как все живое богословие его — в Евангелии и евангельских добродетелях. Но в конце последования имеется необходимое для заключения всего труда богословское изречение, извлеченное из глубины самовоззрения и покаяния:О чудо чудес, Богоневестная Мати и Дево!.. отраду и утешение… даруя странником земным в юдоли скорби и плача. Из Тебе бо воплотися Обновитель падшаго естества человеча, Сый Бог наш{1094}.

Служба святителю Иоасафу Белгородскому

Если обратиться к богослужебным трудам начала XX столетия, то, изученные выборочно, они представляются различными по своему содержанию и достоинству.

Перед нами три Службы, написанные в честь преподобного Серафима Саровского, святителя Иоасафа Белгородского и священномученика Ермогена, патриарха Московского.

Служба преподобному Серафиму — несмотря на то, что русский народ подвигся к нему необычайно сильной, неописуемой любовью, несмотря на то, что ко времени создания Службы (1903) имелась различная житийная литература о Преподобном, — не согревает сердца, не захватывает его: так обычны, стереотипны, привычны все обороты речи, все восхваления и воспевания Преподобного. Ни стихиры, ни два канона не останавливают внутреннего внимания, не поражают, не согревают душу молящегося. То же следует сказать и о богословских выкладках: они обычны для слуха и не трогают сердца. В Богородичнах, где прочие авторы помещают излияния души о светлой радости христиан — воплощении Бога Слова, находим обыденные обращения к Богоматери о спасении и помиловании.

Поэтому нас радует Служба святителю Иоасафу Белгородскому, в которой наши мысль и чувство находят утешение, удовлетворение.

Нощней тьме огустевающей, — читаем мы уже в стихирах наГосподи, воззвах, —умножается звездный блеск… тако и умножившейся на земли греховней тме, возведем горе очи наши, братие, и сияние добродетелей святителя узревше, к небесному отечеству потщимся{1095}. Святитель ублажается какзаповедей Христовых живая скрижаль,на лица человековне взиравший{1096}. В стихирах на стиховне встречаемся с теми выражениями внутреннего самовоззрения, которые мы отмечали выше в Службах иконам Божией Матери «Всех скорбящих Радость» и «Неопалимая Купина»:Поревнуим о благочестии, братие… возненавидим гордыню и сребролюбие, яко тая отринув святитель Христов, на небеси… вечную славу прият и сокровище обрете неиждиваемое{1097}.

Начиная канон, творец Службы опять обращается к внутреннему состоянию души своей:Иоасафа святителя воспевающе подвиги, очистим помыслы ума нашего, братие{1098}.

В седальне по–внутреннему, духовно восхваляются добродетели Святителя:Кая добродетель не обрете в души твоей обиталища?.. —вопрошает творец Службы и отвечает:Нищета бо духовная и о Царствии Небеснем плач, и нрава кротость, и правды искание, и ко ближним милосердие, и сердца чистота во твоем непорочнем житии просияша{1099}.

Весь канон содержится в чувстве непрестающей новозаветной радости и утешения, а в последних строках хвалитных стихир подводится как бы итог всей написанной Службе святителю Христову Иоасафу:О преславнаго чудесе!<…>Яко умножившимся соблазном на земли и вере зело умаленней, чудесная умножаются от мощей святителя исцеления. Зрите убо, людие российстии… колико может молитва праведнича, како древних чудес подобие днесь нам является. Слава Тебе, Христе Боже, яко Ты ecи святыми чудодействуяй{1100}.

Богословские размышления творца Службы даны в Богородичнах; они кратки и несколько трудны в своем выражении, однако в этом заключается их самобытность:Гору святую, превышнее Носило, Матерь Божию и Деву Истинную по рождестве воспоим{1101}.Воплотися Бог по ипостаси, Чистая, из Тебе плоти соединяешь, пребыв неизменен, по Божественному существу безплотен{1102}.Превечно от Отца возсиявша Бога Слова во утробе плотию заченшую ecи ублажаем, яко Матерь всех Бога{1103}.

Служба священномученику Ермогену, патриарху Московскому

Особое положение занимает Служба священномученику Ермогену, патриарху Московскому. Она вся, от начала до конца, — излияние горячей души и большого откровенного таланта, воспевающего в духовном восторге подвиг священномученика русской столицы, митрополии государства Российского. И вся Служба — гимн богословия, которое берет себе пищу из речений Ветхого и Нового Заветов, из богослужебных текстов и все претворяет в высокий, вдохновенный гимн, восхваляющий Творца, Мудрость и Радость Его Творчества и великий подвиг священномученика патриарха Ермогена.

Граде Москва, сердце Руси Православныя, — останавливает наше внимание восклицание творца Службы уже в стихирах на малой вечерни, —граде великих святителей, красуйся новым чудотворцем Ермогеном{1104}.Доме темничный, доме святый, в немже святитель скончася, веселися, обрел бо ecи благодать: престол Божия храма{1105}.

В стихирах великой вечерни опять звучит голос исповедания веры:Глас Святыя Церкве Православныя со умилением любве взывает: приидите, чада моя, имиже болезную. Приидите к святителю великому, приидите к священномученику предивному, приидите к молитвеннику за Русь неотступному{1106}.

И ниже:Господи, аще не быхом святаго Твоего священномученика Ермогена имели молитвенника… како смели, Спасе, стояти пред лицем Твоим во гресех наших{1107}.

Постигоша Русь греси ея, потоцы беззакония смятоша ю, — вопиет песнотворец далее, —…но обратися ко Господу и спасеся, святителю Ермогену проповедующу, и к покаянию зовущу{1108}.Что сие есть празднество?<…>Что сие есть благохвальное и красное собрание? —в восторге духа вопрошает песнотворец, —…вся Православная Русь торжествует, святителю Ермогену предлежащу… и тайно глаголющу: не бойся, малое стадо… не погибнет Русь Православная{1109}.

Столь же духовно и с большим талантом составлен канон, весь построенный из речений Ветхого и Нового Заветов в приложении к восхвалению подвига священномученика. И краегранесие канона также значительно:Вонми, земле, гласу святителя Ермогена: святая и Богом любимая Русь не погибнет{1110}.

Начало премудрости — страх Господень{1111}, — восклицает в 1–й песни канона его создатель.Уподобился ecи купцу, многоценен бисер обретшу{1112}, — находит параллель со словами Евангелия творец канона (см.: Мф. 13, 45–46), ублажая Святителя далее, и восклицает: —Господи, Господь наш, яко чудно Имя Твое по всей Pycи{1113}.

Тебе, одеющагося молитвою, яко ризою{1114}, — продолжается поступательный ход канона в согласии с песнью церковного Страстной седмицы.Яко древо при исходищих вод, был ecи у Престола благодати{1115}, — читаем далее.

Огнем лютыя злобы опаляема, пещи огненней уподобилася есть Православная Русь во дни разорения и мятежа{1116}, — размышляет со скорбью составитель Службы. Выход — в молитве к Святителю.

Богу нашему тобою слава, — заканчивая канон, пишет песнопевец. —Тебе же, священномучениче Ермогене, довлеет радоватися во свете лица Его… да не погибнет Русь Святая{1117}. И совсем в конце с молитвою к Святителю:Егоже возлюбил ecи, Ему же душу свою предал ecи… Моли Бога о нас, святый священномучениче Ермогене{1118}.

До конца верен взятому принципу творец Службы; он заканчивает ее, повторяя в каждой из хвалитных стихир на утрени хвалебные строки Псалтири:Хвалите Бога во святем Его{1119},хвалите святаго в силе его{1120},хвалите святаго во псалмех и песнех{1121},хвалите святаго в соборе освященных, похвалите его, ecи людие{1122}.

Пафос всего произведения не оставляет места для отдельных богословских размышлений автора, так как, по существу, вся Служба священномученику Ермогену представляется сплошным восторженным слитком литургического богословия.