Преподобный пастырь Критский, посвятивший дни своей юности изучению Священного Писания и трудов святых отцов, наряду с опытным знанием инока и возможностью руководства к основам духовной жизни был одновременно и вдумчивым БОГОСЛОВОМ, что не могло не отразиться в строках Великого канона, где он исповедовал дела своей жизни перед Богом.

Наряду со всем тем, что было изложено выше о Великой святоградской поэме преподобного Андрея, в различных песнях канона мы находим и замечательные высказывания преподобного пастыря–богослова. Это размышления — прежде всего в начальных песнях его великого труда — о значении, величиибоготканной одежды, которою был облечен первозданный Адам. Это вздохи преподобного Андрея о том, что сотворил с первозданным Адамом прародительский грех, нарушение заповеди.Оскверних плоти моем ризу, — глубоко вздыхает Преподобный, —и окалях еже пообразуСпасе, и по подобию{257}. Преподобным пастырем Критским с юных лет усвоено глубокое богословское представление обобразеБожием в человеке и о том, когда он (человек) обретаетподобиеБогу. В своей Великой стихире Преподобный не входит в детальный разбор этих истин, так как здесь он прежде всего — духовный и церковный поэт; но он не может лишить свой поэтический труд основ понимания жизни и мира, Бога и человека.

К этому богословскому учению об образе и подобии Божием преподобный Андрей, будучи занят изложением других богословских положений, возвращается в своем каноне не часто, но эти глубоко усвоенные преподобным автором истины мы находим в отдельных тропарях 7–й и 9–й песней.Погребохобраз Твой, — размышляет Преподобный в восемнадцатом тропаре 7–й песни, —и растлих заповедь Твою, вся помрачися доброта…{258}.

Уже почти заканчивая канон, преподобный Андрей считает необходимым опять вспомнить об основных законах творения применительно к подвигу Христову:Христос вочеловечися, — пишет он, —плоти приобщився ми, и вся елика суть естества хотением исполни, греха кроме,подобиетебе, о душе, иобразпредпоказуя Своего снизхождения{259}. Здесь, по существу, Преподобный дает свое изложение догмата Богочеловечества Христова и говорит о богосыновстве человека, о его возможности подвигом Христовым воссоздать полученную при создании и утраченную полноту образа и подобия Божия.

В строках Великого канона смиренный пастырь Критский почти нигде не позволяет себе говорить о БОГОСЛОВИИ как таковом, и мы нашли единственный тропарь в 6–й песни, где он употребляет это понятие:Кладенцы, душе, предпочла ecи хананейских мыслей, — изрекает Преподобный, —паче жилы камене, из негоже премудрости река, яко чаша, проливает токибогословия{260}. Здесь преподобный богослов несомненно разумеет Христа, Который есть Камень краеугольный (см.: Мф. 21, 42; Мк. 12, 10; Лк. 20, 17). Это отчетливо видно из последующих тропарей той же песни, где Христос как раз и называется Камнем, ударив в Который Моисейобразно животворивая ребра Твоя прообразоваше{261}.

Преподобный песнописец приводит образребр Христовыхи выше, а в 6–й песни возвращается к этому речению. Такое повторение, как мы уже указывали, часто используется им. Ранее в 4–й песниребра Христовывспоминаются в связи с другим богословским рассуждением — о значении Ветхого и Нового Заветов.Чашу Церковь стяжа, ребра Твоя живоносная, — поведал Преподобный, —из нихже сугубыя нам источи токи,оставленияиразума, во образ древняго и новаго двоих вкупе заветов, Спасе наш{262}.

Здесь же, в 4–й песни, мы обнаруживаем больше всего богословских рассуждений Преподобного, выраженных в наиболее прекрасной, захватывающей форме. Необходимо, однако, сказать, что эти драгоценные перлы творчества преподобного Андрея касаются здесь как богословских, так и нравственных истин о месте и ролидеянияизрения, внешних трудов и внутреннего созерцания в духовной жизни человека. Вот эти сокровища творчества Преподобного.

Жены ми две разумей, — говорит святой пастырь Критский о женах патриарха Иакова, —деяниеже иразумв зрении: Лию убо деяние, яко многочадную, Рахиль же разум, яко многотрудную; ибо, кроме трудов, ни деяние, ни зрение, душе, исправится{263}. Восходя к возможности человека стать богословом, иметьразум в зрении, преподобный Андрей говорит о том, что проповедовал и раньше, когда выступал учителем духовной жизни, — о том, что здесь необходима последовательность: сначала труды покаяния,дела, и только потом — богословие,зрение, потому что, убеждает он,кроме трудов, ни деяние, ни зрение исправится(совершится).

В следующем тропаре той же песни обретаем еще одно из драгоценных выражений преподобного Андрея. Душа Преподобного раскрылась; как бы снимая ветхозаветный покров со своих только что изложенных мыслей о двух женах, он отчетливо печатлеет ход духовного восхождения человека:Бди, о душе моя, — изрекает он в этом тропаре, —изрядствуй, якоже… великий в патриарсех, да стяжеши деяние с разумом, да будеши ум, зряй Бога, и достигнеши незаходящий мрак в видении и будеши великий купец{264}Здесь Преподобный говорит, по существу, об основном принципе богословия — его апофатизме,незаходящем мраке видения, в котором святые зрят Бога.

В этой же 4–й песни мы опять находим образлествицы, о котором говорили в предыдущем разделе. Но если там он был отчетливым назиданием к последовательному прохождению добродетелей, то здесь этот образ относится к разбираемому Преподобным положению о сосуществованиидеянияизренияв ходе богословского постижения основ христианской жизни.Лествица, юже виде древле великий в патриарсех, — говорит преподобный Андрей, —указание есть, душе моя,деятельноговосхождения,разумноговозшествия; аще хощеши убодеянием, иразумом, изрениемпожити, обновися{265}. Богословие,зрение, свидетельствует преподобный Андрей, находится на высоте лествицы и доступно только тем, кто имелдеяние, деятельное восхождение; тем, кто жаждет, ищетобновиться.

Преподобный Андрей так высоко ставит возможность для человека прийти к боговидению через деятельное упражнение в покаянии, что в той же песни связывает высокое состояние зрения с деятельным покаянием.Воспряни, о душе моя, — восклицает он, —деяния твоя, яже соделала ecи, помышляй, и сия пред лице твое принеси, и капли испусти слез твоих; рцы со дерзновением деяния и помышления Христу и оправдайся{266}. В дальнейшем ходе библейского повествования канона эти отчетливые богословские высказывания преподобного Андрея будут встречаться реже, если не считать, что все его сладостные речения полны глубочайшего, хотя и смиренного богословствования.

Так, в 5–й песни, поминая деяния пророка Моисея, преподобный Андрей опять не сможет удержаться, чтобы не сказать явно о глубинах духовной жизни: В пустыню вселися великий Моисей, — утверждает он, —гряди убо, подражай того житие, да и в купине Богоявления, душе, ввидениибудеши{267}. Он, как истинный отец иноков и пастырь, облеченный епископским званием, насколько изучил претрудный путь смирения и покаяния, насколько наставлял на спасительную нищету духа, настолько же и считал неправильным скрывать от своих пасомых те высокие горизонты, которые Господь открываеттрудникам, нуждникамСвоим (ср.: Мф. 11, 12). Поэтому для всех, кто шел смиренным путем, указанным Преподобным, открыта купина Богоявления. Теперь пусть душа идет (гряди) к этой купине, даже внутрь нее, чтобы пребывать — после того, как Он явился душе, после того, как человек достиг купины Богоявления, пришел к ней — ввиденииБога.

Ниже, в 6–й песни даже только ради этих высоких истин святой Андрей предлагает человеческой душе спасать жизнь свою от тенет.Яко серна от тенет сохрани житие, — убеждает Преподобный, ссылаясь на слова пророка Иеремии, —вперившидеяниемум изрением{268}. Здесь, хотя и сказано очень решительно о внутренней жизни, ее безусловности, ее необходимости — настолько, что только ради нее и следует спасать свое бытие,сохранять жизнь, — опять не упускается из виду закон последовательности подвига: сначала труды,деяние, а потом лишьзрение. При этом и труд деяния «окрыляет» ум[269]. Не говоря уже о том, чтозрение —это высокий полет ума (νους), всего умного состава человека.

Для нашего краткого очерка следует считать достаточным предпринятое нами изложение непосредственно богословских высказываний преподобного Андрея в строках его Великого канона. Мы могли убедиться, что для всей паствы преподобного Критского пастыря — и в то время, когда он жил, и сейчас, для всех молящихся за слушанием его Великого канона в дни Святой Четыредесятницы — в его великой, мы бы сказали, вселенской исповеди жизни, в речениях его умилительного покаянного канона сохранены сокровища богословия.

Таким образом, если вспомнить сказанное в начале данного очерка, совершенно очевидно, что в великом труде преподобного Андрея сокрыто для нас и богатое наследство литургического богословия, источники и сила которого поистине неисчерпаемы. Каждый верный, пьющий из этого источника, берет себе то, что ему наиболее дорого, наиболее сродно, что является не только его питием, но и пищей на пути его земного жития (см.: Рим. 14, 17). Так же, как красота церковного здания, как храм, ему потребны живые словеса святых, ведущие его к истинному пониманию земной жизни. И тогда не только рассуждения преподобного Андрея Критского о боговидении, но и все сладчайшие, «медоточные» глаголы его Великого канона становятся подлинным источником православного литургического богословия.

Заканчивая обзор Великого канона преподобного Андрея, вероятно, необходимо сказать и о том, что истекает из всех строк этой Великой святоградской стихиры. Это — указание в ней пути к Богу, пути к любви, смиренной, не восторженной, не восхищающей недозволенных и опасных высот, — любви, которая произрастает в сердце тихо и верно посреди покаянных воздыханий и держит душу среди самых разнообразных злоключений, тревог и несчастий жизненного пути и толкует, объясняет все обстоятельства. Любви, внушенной любящим и смиренным сердцем Критского пастыря, любви, увенчанной тонким и духовным его словом, вложенной, утвержденной в нашем восприятии мира и жизни.

Однако последнее может быть окончательно освещено лишь после того, как наряду с основным трудом преподобного Андрея, его Великим каноном, будут рассмотрены и остальные его произведения, в которых также представлены все те мироухающие истины, которые были в таком обилии изображены в покаянном Каноне.