Казалось бы, это почти идеально ложится на традиционное аскетическое понимания греховного поведения (поведения, которое является следствием душевного искажения, то есть страсти), при котором весь мир для человека предстает как совокупность субъективных влечений. Вот знаменитые слова преподобного Исаака Сирина:

По умозрительному исследованию, миром называется и состав собирательного имени, объемлющего собою отдельно взятые страсти. Когда вообще хотим наименовать страсти, называем их миром; а когда хотим различать их по различию наименований их, называем их страстями.

Страсти же суть части преемственного течения мира; и где прекращаются страсти, там мир стал в своей преемственности. И страсти суть следующие: приверженность к богатству, к тому, чтобы собирать какие-либо вещи; телесное наслаждение, от которого происходит страсть плотского вожделения; желание чести, от которого истекает зависть; желание распоряжаться начальственно; надмение благолепием власти; желание наряжаться и нравиться; искание человеческой славы, которая бывает причиною злопамятства; страх за тело. Где страсти сии прекращают свое течение, там мир умер.

Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические

Разумеется, речь идет не о реальном мире, который должен прекратить существование, как только жадный перестанет стремиться к богатству, а обжора — к двойному «Биг Маку». Речь о мире, который сам для себя выдумал грешник.

Страсть не существует сама по себе, как субстанция, разлитая в воздухе, она всегда привязана к конкретному субъекту. Нет никакой бессубъектной «тяги к алкоголю», есть алкоголик, который хочет дернуть сто пятьдесят грамм и упасть под стол, потому что ему на ногу в трамвае наступили, «Зенит» проиграл или жена пилит (кстати, самооправдание — тоже важная часть иллюзорного мира зависимого). Нет и сексуального влечения без блудника и тяги к власти без властолюбивого политика. Однако поскольку мы подвержены страстям и постоянно воспроизводим одну и ту же модель поведения, наши индивидуальные страсти как бы овнешняются, превращаются в некую иллюзорную, но при этом воздействующую на нас, социальную реальность.

В этом смысле библейская и святоотеческая картина мира представляет нам страсть с несколько иной стороны, нежели психоанализ: если для последнего альтернативная реальность зависимого человека — это его индивидуальная, замкнутая на него вселенная, то для Исаака Сирина и других отцов — это вселенная, общая для всех грешников.