И правда, если «личностный рост» сводится к реализации индивидуальных свойств человека, к самоактуализации (Маслоу), то этот рост, очевидно, ограничен рамками человеческой жизни.

Не только в том смысле, что мертвецы не растут и не развиваются, а в том, что даже в этой жизни у нас нет шанса стать чем-то большим, чем в нас вложили воспитание, общественная среда, обстоятельства рождения. По сути, мы можем стать только тем, чем мы уже являемся. Лозунг «стань лучшей версией самого себя» звучит довольно зловеще: я обречен быть только тем, к кому я привык, ничего другого мне не светит. Религия эту логику разбивает, и, конечно, ее разбивает православное учение об обожении.

И, в довершение ко всем этим единениям, человек, соединив тварную природу с нетварной посредством любви (о чудо Божия человеколюбия к нам!), явил бы, наверное, их как одно и то же по обладанию благодатью, всецелый целиком совершив взаимопроникновение со всецелым Богом, став всем, чем бы ни был Бог, кроме тождества по сущности, взамен себя восприняв всецело Самого Бога и, словно в награду за восхождение к Самому Богу, обретя Самого Бога, одного-единственного, ибо Он есть конец движения движущихся, прочный и недвижный покой несомых к Нему, беспредельный предел и бесконечный конец всякого определения, установления и закона, логоса, ума и природы.

Преподобный Максим Исповедник. Амбигвы к Иоанну

Человек теряет себя в том смысле, что отказывается от всех своих свойств, от того, что так важно для земного «личностного роста», но, конечно, не исчезает, не растворяется в божественном океане, а приобретает новые свойства — божественные. Как это происходит «технически», мы не знаем. Может быть, наши свойства просто становятся неважны и вторичны? Ведь, например, Христос после воскресения был тождественен Христу до воскресения — перед апостолами Он предстал в знакомом им облике. Точно так же узнаваемы святые, являющиеся во сне и наяву избранным людям.

В любом случае религиозное измерение жизни требует антропологии, при которой индивидуум, ипостась отличаются от индивидуального, ипостасного. Но и эта антропология требует, чтобы наша цель была вынесена за пределы видимого мира.

Если существует индивидуальное, неповторимое, ни к чему несводимое, оно не может закончиться с отделением свойств, каждое из которых не уникально. Иван Петрович — неповторимый человек: он лысый, бухгалтер, играет в карты, болеет за «Спартак», любит Пушкина и свою собаку, родился в таком-то году, живет по такому-то адресу. Каждое из этих свойств есть у кого-то еще, его можно отнять у Ивана Петровича и присоединить к Петру Олеговичу. А вот второго Ивана Петровича никогда не было и не будет. И даже смерть Ивана Петровича — это то, что свойственно человеку вообще, но невозможно помыслить для индивидуального человека. Смерть — это безумие с точки зрения божественного замысла и мировоззрения, которое не сводит индивидуальное к индивидуальным свойствам.

Если природы в определенный момент ипостасно соединились между собой, то они навсегда остаются неотделимыми друг от друга. В самом деле, хотя со смертью душа и отделяется от тела, тем не менее ипостась их остается одна и та же, ибо ипостась есть изначальный самостоятельный источник всякого бытия. Таким образом и тело, и душа всегда удерживают одно и то же начало своего бытия и ипостасного единства, хотя и разлучаются друг с другом.

Преподобный Иоанн Дамаскин. Диалектика