Сегодняшняя Персия.

9 августа 1919 года правильно и удобно считать поворотным моментом в развитии послевоенной Персии. Правильно, т. к. заключение англо-персидского договора, помеченного этим числом, послужило толчком, благодаря которому напряженность в глубинах персидского сознания, сильно раздраженного войной, дошла до своего предела и должна была найти себе какое то выражение. Удобно, т. к. хотя мы знаем, что всякий подробный глубинный процесс есть развитие, накопление предшествующих моментов, а конечный, неизбежный разряд ими определяемый есть одновременно какая то завязь будущего, нам все же следует из этого непрерывного ряда выхватить временной отрезок, как нечто самостоятельное и неповторяющееся, как об’ект нашего рассмотрения. — Названный мною договор, авторами которого был с персидской стороны Мирза Хасан Хан Вусуг эд Доуле[15]и с английской Сэр Перси Кокс, типичный представитель стопроцентного «керзонизма», — был в сущности еле замаскированным протекторатом. Через своих военных инструкторов (котрые по образцу уже созданных за войну South Persian Rifles должны были образовать North Р. R.) и финансовых советников Англия — становилась вершительницей судеб Ирана, которому она к тому же давала в долг 2 миллиона фунтов. Таможенный тариф получал изменения в пользу английского ввоза. Дальнейшие события развивались вкратце следующим образом. 1920 год был переходным годом английского засилия в Тегеране, где старорежимное российское представительство агонизировало, лишенное жизненных соков. 18. 5 Энзели было занято красными частями, причем англичане не оказали никакого сопротивления. В мае-же Тегеранское правительство предлагает Москве начать переговоры. Оно обращается также в Лигу Наций с протестом против договора 9 августа и приостанавливает работу английских советников. Сэр Перси уезжает в отпуск, из которого он не вернется. В августе представитель Перс. и едет в Москву. В ноябре Лорд Керзон все еще заявляет, что английские войска выведены не будут, т. к. они необходимы для противодействия большевикам. Вместе с тем в стране наростало все крепче ощущение развала и измены. Всегда наблюдающиеся в Персии центробежные стремления обрисовывались ярче обычного, особенно в Прикаспийском Гиляне, где Мирза Кучик Хан, главарь «лесовиков» (джнгели) располагал довольно значительными и хорошо вооруженными силами. Идеологически Кучик Хан восстал против порабощения своей страны Англией. Не менее удобная почва для схожих настроений имелась и в пограничной с Закавказьем Азербейджане, наряду с Гиляком всегда шедшим во главе революционных движений последних годов, равно как в Хорасане с его туркменами, в Белуджистане, в Курдистане, в Хузистане, — словом без малого всюду, где только имеются вольнолюбивые кочевничьи элементы.

В этот момент, в феврале 1921 г. происходит взрыв реакции. Некий Риза Хан, офицер персидской казачьей бригады, в которой он начал службу простым казаком, из Казвина двинулся на столицу с небольшим отрядом преданных ему людей, и не встретив сопротивления, произвел полную перемену декораций. Англофильское правительство Каввам-эд-Доуле (брата Вусуга) было ликвидировано, а заменено национально-настроенным кабинетом журналиста Зия-эд-Дина, одним из первых заявлений которого была декларация об отмене договора 9 августа. В то же время Гулям Али Хан Мошавэр оль Мемалек, находившийся в Москве, заключил договор, 26. 2 1921, с Советским Правительством. Влиянию Англии наносился сильный удар. Заключая с большевиками торговое соглашение 16. 3. 1921, содержавшее между прочим обязательство воздержания от пропаганды, Английское Правительство само как бы снимало главный повод борьбы с большевизмом в Азии. Договор 9 августа был окончательно «похоронен» Л. Керзоном в его речи 26. 7. 1921 в Палате Лордов, в которой он возлагал ответственность на Персию. Следует удивляться близорукости английской дипломатии думавшей сыграть на отсутствии России в Азии, в которой однако Россия, будучи связана с Азией органически, отсутствовать не может. — Как Англия уходила восвояси из Персии, об этом лучше всего рассказал один из членов ее финансовой миссии Бальфур, (Hon. J. Μ. Balfour) в своей книге «Recent Happenings in Persia, вышедшей в 1922 г., во вскоре изъятой из продажи. Возвращаясь к Риза Хану упомянем, что он заподозрив искренность Зия-эд-Дина (Зия оказался английским агентом, обещавшим, но не сумевшим провести организацию North Persian Rifles помимо Меджлиса) в мае 1921 устранил его от дел. Зия бежал в Багдад, потому в Европу и, кажется, живет в Швейцарии. Сначала в качестве военного министра, потом (с Октября 1923 г.), премьера, главнокомандующего (февраль 1925), наконец Шаха (12 декабря 1925), Риза Хан, он же Сердар Сэпэх, он же Риза Шах Пехлеви олицетворяет государственный смысл и чаяния сегодняшней Персии. Утверждение это нуждается, впрочем, в некоторой оговорке. Поскольку вопрос касается государственного смысла, инстинкта самосохранения, выражающегося в защите от внешнего врага и в поддержке порядка, безопасности (т. наз. «амнийэт»; в «доброе старое время» в персидских газетах хроника с мест зачастую исчерпывалась сообщением: «Слава Аллаху, там то прошел дождь и безопасность полная»; два момента с которыми связано благополучие населения) внутри, теперешний властелин Ирана вполне отвечает своему назначению в глазах страны. Вместо малочисленной вооруженной силы, утратившей значение особенно после ухода наших инструкторов выжитых англичанами, Шах создал 40 тысячную прекрасно экипированную армию, благодаря которой он сумел утвердить во всей стране авторитет центральной власти и наладить, при помощи американской финансовой миссии правильное поступление податей, так что последний бюджет был сведен даже с маленьким излишком. Все это удалось Шаху не без упорной и настойчивой борьбы с упомянутыми выше центробежными элементами, с 1921 по 1926 г. г. Ему пришлось иметь дело с такими серьезными противниками, как курдский вождь Измаил Ага Симко, хорошо нам знакомый за время войны и после ухода наших войск с урмийского фронта бывшего фактическим царем всего западного Азербейджана, пока его не разбили в августе 1922 г. (при официальном участии «белого» русского генерала А., хорошо знавшего этот театр). Вторым крупным противником был Шейх Газзаль, феодальный вождь арабского племени Чааб по нижнему Каруну и Персидскому заливу. В этом районе находятся нефтеносные участки Anglo Persian Oil С-о, почему Шейх пользовался покровительством Англии, обстоятельство осложнившее, но не помешавшее Риза Шаху сломить противника к 1925 году. В восточной Персии туркменские и белуджские восстания причинили также не мало хлопот. Ходили слухи о поддержке туркмен «северным соседом». Определенно известно во всяком случае, что среди персидского командного состава не обошлось без измены. Если упомянуть еще прошлогоднюю попытку дяди низложенного Шаха, Салар уд-Доуле, в энный раз[16]поднять восстание против Тегерана, то этим будет исчерпана история укрепления власти новой династии внутри страны. Государственный смысл Риза Шаха помог ему также справиться и с голодом 1925 г., когда в спешном порядке были закуплены грузовики-автомобили, позволившие перебросить местный и Ввозной хлеб в нуждающиеся районы. Голод в Персии всегда был ужасен, именно из за бездорожья и отсутствия сообщений, а не только из за недорода. Помнится как в 1918 году в Тавризе люди мерли на улицах, тогда как в каких-нибудь 100 кил. оттуда, в плодородной области Хэштэруд хлеба было хоть отбавляй. Оставим, однако, пока эту экономическую сторону положения в Персии. Риза Шах, как только что сказано, олицетворил следовательно в полной мере государственный смысл Ирана. В большей чем это было раньше степени он обеспечил Ирану — «нун — о — канун» (хлеб и закон). С таким криком разыгрываются всегда в Персии народные волнения, т. наз. шулюг. Закрываются базары, — жизненный центр городов мусульманского Востока, — и толпа, главным образом женщины и дети, двигается к присутственным местам. Дав «хлеб и закон» Персии, осуществил ли Риза Шах в то же время ее сокровенные чаяния? И да, И нет. Лучше — сначала, в первые годы, да; теперь — гораздо меньше. Что нам понимать под сокровенными чаяниями Персии? Большинство наблюдателей персидской действительности сходятся на том, что под видимым безучастием и апатичностью у перса крайне живуче его национальное чувство, корни которого уходят вглубь его многовековой истории. Это весьма поучительный пример того, как историческая память живет нетолько в ее избранных носителях, в высшем культурном слое народа, а пронизывает собою всю народную толщу. Глубоко ошибается тот чужестранец, который, подходя к персу со своими мерками, заключил бы об отсутствии у него патриотизма. Персидский патриотизм в его временном протяжении представляется мне столь же своеобразным и отличным от западного шаблона явлением, сколь и наш евразийский, русский патриотизм, благодаря своей пространственной протяженности, не укладывается в узко ограниченные и насыщенные совершенно другим содержанием европейские понятия этой категории. Упор в седую древность, в клинопись бисутунской скалы, уверенное спокойствие и мудрость прошедшие через века переживаний на перекрестке столкновения разных культур и народов, сознание своей пассивной силы сопротивления и претворения, — все эти моменты складываются вместе, чтобы получить выражение в том, что за неимением другого термина, я вынужден назвать персидским патриотизмом. Могущий оспариваться во многих его оценках в свете наших теперешних знаний, устаревший Гобино остается незаменимым в его как-бы интуитивном подходе к персидской народной душе, сущность которого, прочуствованная мною на почве Ирана, сформулирована выше. Восстанавливая национальное достоинство Персии, устраняя английскую опеку, принимая имя Пехлеви, переносящее в доисламский период высокого политического и культурного развития Ирана, давая своему сыну славное имя Шапура той же Сассанидской династии, поступая так Риза Шах этим возвратом к чисто иранской традиции не только подчеркнул свое отличие, от свергнутой тюркской, туранской династии Каджаров, но показал что сознает насколько все это созвучно с национальным чувством. Оживание «музея истории» может оставлять равнодушным только тех близоруких людей, которые отдали себя в подчинение предвзятой идее исторического прогресса идущего го измышленным ими и обязательным линиям. Mutatis mutandis персидский пример, вскрывающий с новой силой давно забытые напластования иракских исторических переживаний, нам кажется так же знаменателен, как и аналогичные настроения проявляющиеся — ограничимся только этим указанием — в трудах французского историка К. Жюльена восстающего против засилия «римского духа» и уходящего в галльскую древность. Читатель «евразиец не нуждается в раз’яснениях насколько наша позиция, наша историческая установка близки к указываемым гримерам. Риза Шах оказался не только прекрасным военным организатором, но и тонким психологом. Он правильно учел извечную жажду Ирана — жажду народного героя, жажду оживления мифа, приведения в движение фигур иракского эпоса. Мифический герой — кузнец Кавэ, относящийся к заре исторического сознания Ирана, хватает свой кожаный рабочий передник, прибивает его к древку и под этим знаменем ведет толпу восставших против чудовища Зохака, угнетавшего народ и ежедневно, для питания змей выросших на его плечах, требовавшего мозги двух юношей. Кавэ побеждает Зохака и приковывает его где то на вершине Демавенда. Образ сливающийся с эпической фантастикой. Образ живущий и сейчас в иранском со знании. И покуда действия нового властилина Ирана в глазах населения одушевлены желанием служения стране, до тех пор Риза был, несомненно, весьма популярен и мероприятия его, хотя бы они иногда и били по населению, приветствовались. Линия поведения Риза Хана разошлась с чаяниями населения лишь только оно усмотрело в его действиях мотив личного интереса. Таких «спасителей отечества» Персия знала слишком хорошо. Риза Хан ошибся в тот момент, когда после от’езда Шаха в Европу ( ноябрь 1923) он стал вести усиленную агитацию в пользу провозглашения в Персии республики. Республики, в которой, разумеется, он был бы президентом. Такое выпадение из исторической традиции Ирана (откуда ведь собственно и идет идея о божественном происхождении царской власти, вскрывающаяся в древнеперсидском понятии «фар», ореол) связанное с выступающим тут особенно ярко личным интересом (звание президента основано на соревновании, а не на праве) привело к полной неудаче попытки. В столице вспыхивают антиреспубликанские беспорядки (19 и 20 марта 1924 ). Риза X., Сердаре Сэпэх, подает в отставку. Через два дня он, однако, соглашается, по просьбе Меджлиса, вернуться к власти, а 1 апреля обращается с воззванием к народу, указывая, что по совещании с духовенством г. Кума (Кум где гробница непорочной Фатимы, дочери Пророка, наряду с Мешхедом, — гробница Имама Ризы, — священный город), он пришел к убеждению о несовместимости республиканского режима с принципами Ислама. Духовенство оказалось в данном случае на более крепкой почве, чем Сердаре Сэпэх. Как говорит один немецкий знаток Ирана, чувствуется, что принятие принципа республики было бы изменой, такой же отдачей иранского народного духа чуждому этическому началу, какой в свое время было обращение в Ислам, выросший на семитской почве. Чтобы подчеркнуть свою преданность Исламу в его шиитской форме (своеобразное осуществление протеста Ирана против арабской религии) Риза Хан осенью 1924 г. совершает паломничество в Кербелу и Неджеф, святые шиитские места в Иране. Его возвращение, через Багдад, в Персию было сплошным триумфом. Тем более, что этот акт исповедания веры совпал с победой над Шейхом Газзалем (см. выше). Шейх подчинился безоговорочно Тегерану, уплачивал контрибуцию. Позволившая расправу со своим фаворитом английская дипломатия получала компенсацию в виде расширения концессионных врав Anglo-Persian. Не отказываясь от мысли о верховной власти Риза Хан, наученный опытом, ведет более тонкую политику. В Феврале 1925 г. он в ультимативной форме обращается к Меджлису, указывая что все его начинания наталкиваются на интриги, исходящие из окружения Валиагда, брата Шаха, остававшегося в Тегеране в роли регента. Меджлис предоставляет Ризе X. диктаторские полномочия, ставя его во главе всех вооруженных сил страны. Вторым шагом было обращение к Шаху с просьбой вернуться. Когда от него получен был ответ о предстоящем выезде из Франции в начале октября месяца, то, по странному «совпадению», в конце сентября в столице вспыхнули хлебные беспорядки; 27-9 толпа врывается в Меджлис, бесчинствует и наносит побои даже председателю парламента Мотамэн-оль-Мольку» Приверженцы Шаха садятся в «бест» в…. советскую миссию.

Дальше события развиваются быстро. Риза Хан водворяет порядок, оцепляет кордонами иностранные миссии для недопущения бестов. Испуганный Шах остается во Франции (не в честь низложенной династии будь сказано, что Шах Ахмед Султан во время голода наживал на хлебе из своих удельных имений, выдерживая его в амбарах!), 31 октября Меджлис, большинством 80 голосов из 85 об’являет низложенной династию Каджаров и передает верховную власть Ризе X. вплоть до решения учредительного собрания, состоявшегося 12 декабря. Согласно решению Собрания верховный закон (ст. ст. 36-38 и 40) установил наследственную власть династии Пехлеви. Коронация Риза Шаха Пехлеви состоялась с большей торжественностью 26 апреля 1926 г. Опоясанный мечом завоевателя Индии, Надир Шаха, который подобный ему был обязан троном своему личному дарованию, Риза Хан воссел на престоле Хосроя и великого Аббаса.

За время управления Персией Риза Ханом, ставшим затем Риза Шахом, ряд реформ был осуществлен в стране, из которых самой существенной должно считать финансовое оздоровление, позволившее иметь уравновешенный бюджет. Достигший этих результатов, глава с ноября 1922 г. американской миссии Д-р Мильспо, при возобновлении контракта разошелся во взглядах с Правительством, которое ограничивало его бывшие почти диктаторскими полномочия, усиливало свой контроль равно как и роль персидского элемента в администрации финансов. Поступая так, Правительство уступало давлению оппозиции в Меджлисе, настаивавшей на том, что приглашение иностранных Советников и их работа только в такой мере допустимы, поскольку они воспитывают кадры персидского чиновничества; что касается контроля над распоряжением суммами Казначейства, то он необходим ввиду обнаружения перерасхода более 5 миллионов туманов во время голодной кампании. Ведший ее Полк. Мак Кормак (до войны вожак «гризли» в Ю. Африке, затем интендант во Франции и, наконец, «оздоровитель» персидских финансов) во время улетел на аэроплане по делам службы. Др. Мильспо не сошедшийся в условиях, после пятилетней работы, положительные результаты которой нельзя оспаривать (см. весьма полезные для ознакомления, с этой стороной положения обстоятельные печатные доклады амер, миссии), покинул Персию. Таким образом персидские финансы вновь стоят под знаком вопроса. Это не мешает однако планам постройки железной дороги от Бендер Гяза на Каспии к Хор-Мусе на Персидском Заливе. Подготовительные работы ведутся под руководством америк. инженера Полянда, при чем на севере изыскания ведут и русские инженеры. (Недавно принят закон о приглашении большого числа иностранцев-специалистов.). Постройка жел. дор. должна производиться на суммы поступающие от установленной в прошлом году монополии на чай и сахар. Упомянем также, что кое что делается по ремонту и постройке дорожной сети; что создано несколько (первых в стране) фабрик (суконная, спичечная, мыловаренный завод); принимаются меры для улучшения земледелия (выставка земледельческих машин, орошение и т. д.); введена метрическая система, вырабатываются уставы судопроизводства по европейскому Образцу, в связи с чем об’явлено решение об отмене капитуляций с будущего года. Теневыми сторонами положения является слишком тяжелое, особенно для крестьянства, налоговое бремя; 55 проц., бюджета уходит на содержание армии, которая обзаводится даже… танками, тогда как части остаются без жалованья по месяцам. Недовольно также население и преследованием духовенства, тогда как возвращение «изменника» Вусуг-эд-Доуле толкуется в неблагоприятном для правительства смысле. У меня нет места в рамках настоящего краткого обзора рассмотреть внешнюю политику Персии за эти годы. Она во многом определяется остающимся неизменным отношением сил, т. е. соревнованием между Россией и Англией, как это было до соглашения 1907 года. Не следует впадать в ошибку тех, которым большевики везде в Азии рисуются в каком-то идиллическом аспекте друзей принимаемых с распростертыми об’ятиями. Действительность сложнее. Если в 1921 г. обстановка в Персии, вызвавшая подписание договора, была чрезвычайно выгодна для России, то с того момента все делалось как бы для того, чтобы испортить добрые отношения. За последний год особенно положение осложнилось в связи с затруднениями в подписании торгового договора, переговоры о котором длившая с 1922 г. на днях окончены. Персы были заинтересованы в разрешении им транзита, тогда как с русской стороны никак не налаживается вопрос о рыбных промыслах на персидском побережья Каспия. Дело доходило, с одной стороны, до эмбарго на персидские продукты в России, и, c другой, до бойкота русских товаров в Персии. Не следует также думать, что политические симпатии объединяют Тегеран и Москву. Общая политика может строиться при общности идеологии, каковая тут отсутствует, как бы ни старались надевать коммунисты националистическую маску. За исключением десятка другого платных агентов и статистов, гряд ли коммунизм имеет действительных последователей в Персии. Как и везде в Азии, если большевизму удается иногда достигать результатов, то только потому, что в глазах азиатов зачастую «Россия» покрывает «большевизм». Кроме того нельзя отрицать, что у большевизма, хотя совершенно ложная и неприемлемая, но есть некая общая согласованная политика в отношении Азии, чего нет у остальных правительств.

Если обратиться к рассмотрению тех духовных сил, которые в наши дни наблюдаются в Персии, то на первом месте придется, повидимому, все же оставить шиизм благодаря его национальной окраске. Вот что мы читаем, напр., в заключении передовицы посвященной об’яснению траурных дней Мохаррема: «Хусейн, сын Фатьмы, да будет на нем мир и молитва, является совершенным образчиком полного отказа от материальных соображений. С одной лишь чистой одухотворенностью он восстал против насилия и заслуживает того, чтобы и мы подобно всем другим живым народам ежегодно вспоминали его как гордость исламского исповедания».

Один из выдающихся ораторов Меджлиса Д-р Мосадэг заявил в августе п. г. что основанием своей программы он берет изречение пророка, которое должно также быть основой программы парламента и нации: «Ислам возвышается, но ничто не может возвыситься превыше его». Затем он преподнес председателю Меджлиса изображение Пророка на белом плате (иконопись есть, между прочим, также одна из отличительных черт персидского ислама) со словами: «я подношу это священное изображение Царя Ислама Меджлису, лучшим украшением коего оно явится, дабы оно предстояло и руководило наши прения. Я молю Аллаха направлять нас по религиозному и политическому пути начертанному Пророком, каковой является единственным божественным и праведным путем. Я прошу депутатов и особенно главных муджтеидов повторять часто подобно молению выше упомянутое речение Пророка». Можно было бы умножить цитаты свидетельствующие о силе шиизма в персидском сознании. Тут уместно подчеркнуть, что в некоторых основных своих верованиях шиизм приближается к христианству. Так ему близка идея предвечного существования: Мохаммед, Али, Фатыма, Хасан и Хусейн, по шиитским верованиям, существовали «прежде всех век», Основным, сильным мотивом шиизма является далее вера в пришествие Спасителя, Мессии, Махди, которая является наследием зороастрийской эсхатологии (Сасшиянт). Понятие воплощения божества, обожествления знакомо шиитской секте Али Илляхи. Упомянем, наконец, об искуплении жертвою, не чуждом шиитскому мировозрению. Нам кажется поэтому, что шиизм, как этап по пути познания совершенной истины, должен быть оцениваем нами выше нежели бабизм и его дальнейшее выражение бехаизм, которые претендуют на роль обезличивающих универсальных религий вбирающих в себя ряд верований, как бы отказывающихся от понятия абсолютной, конечной и единственной истины, тем снижая религиозный пафос на уровень безразличного эклектизма, обретающегося в сфере близкой к атеизму. Некоторые исследователи считают, что в современной Персии около одной десятой городского населения принадлежит к бехаизму. Близка к христианству и намечена уже американскими миссионерами как наиболее удобный об’ект их деятельности секта людей истины (Ахли Хакк), распространенная между прочим среди курдов и насчитывающая предположительно около миллиона последователей. Я не могу углубляться в разработку характерно-иранской черты, выражающейся в живой и действенной религиозной мысли, но не мог ее и не отметить, т. н. именно она наполняет духовное содержание иранизма лежащего вне плоскости материалистической спекуляции. Наиболее талантливый и яркий выразитель персидской религиозной мысли (хотя он то стоял за сближение шиизма и суннизма), Сеид Джемаль-эд-Дин, которого Пр. Браун считает как бы духовным отцом персидской революции, вел очень любопытную полемику с. Э. Ренаном и написал книгу «Опровержение Материализма». Следует упомянуть, анализируя духовное содержание иранизма, и о зороастрийской реакции, которая идет главным образом по линии того же оживления национальной традиции, обращающейся к исламскому, чисто иранскому периоду истории Персии. Мотив о желательности воссоединения с родиной отделившейся от нег после исламизаиии ветви, т. н. Парси, живущих в Индии, где они, особенно в Бомбее, образуют богатую коммерческую общину, часто встречается в калькутском еженедельнике Хабль уль Матин, который сыграл не малую роль в развитии персидской революции. В области языка зороастрийская, вернее пехлевийская реакция, может быть усмотрена в стремлении к иранскому пуризму, очищению от арабского словарного наноса. Характерна и календарная реформа, установившая зороастрийское летоисчисление наряду с мусульманским. Влиянию языка в исторической жизни народа приписывается большое значение. Все настойчивее раздаются голоса о необходимости образования коллегии переводчиков, чтобы эмансипироваться от засилия иностранных книг, иностранных научных терминов. «Если при Аббасидах, 800 лет тому назад, были переведены с греческого языка на арабский все выдающиеся труды, почему не сделать этого теперь? Иначе получается преклонение перед иностранными языками, без знания которых невозможно следить за наукой. Саади и Надир Шах упоминаются с презрением, тогда как преклоняются перед Гюго и Вашингтоном… Иран претворял Туран и защищался в течение своей многовековой истории благодаря именно своему языку, своим обычаям. От преклонения перед всем иностранным до измены своим традициям — один шаг. Посмотрите как держат себя у нас в Персии все эти англичане, американцы: словно цари какие то; мы для них как будто букашки. Пора с этим покончить. Наша молодежь, получающая образование на Западе, забывает все родное и не пригодна для работы дома. Нам следует брать у Запада только его технические достижения, его прикладные знания. В области нравственной (наши «фоколи» — от слова faux-col) — привозят с собой пудру и сифилис. Мы должны обращаться к примеру древних Персов, славившихся тем, что они говорили правду и были храбры». Эти настроения резюмированные мною дословно из персидской прессы, заслуживают нашего внимания, облегчая подход к пониманию современных настроений подрастающего персидского поколения. Кружок персов, студентов Бейрутского Американского Колледжа, в своем письме в редакцию тегеранского оффициоза «Иран» больше всего подчеркивает, что учась в Бейруте они остаются на родной почве Востока, не забывают восточного духа, подобно тем, кто уезжает учиться на Запад. Суммируя сказанное, я в праве заключить, что настроения, которыми, повидимому, живет персидская сознательная молодежь ни в коей мере не питаются коммунистическими идеалами, а переносят нас скорее в эпоху, скажем, итальянского Risorgimento, термин совпадающий с персидским (увы, арабским!) «тэджэдод», встречающимся очень часто на столбцах газет.

Я умышленно не останавливался на характеристике парламентской жизни Ирана, на мой взгляд мало отражающей духовную сущность народа. Что персидский меджлис есть парламент sui generis, в котором собственно нет ни партий, ни программ, в котором жизнь протекает около нескольких лиц, — об этом как раз был ряд интересных статей в том же «Иране», Причем симпатии автора, хотя он как будто и сетует на это ненормальное положение, склоняются не к образованию ряда партий, а к единой партии, хорошо дисциплинированной, в роде народной партии в Турции, где, как мы только что видели, Мустафа Кемаль Паша в своем манифесте «предлагает» голосовать за указываемый им список. Быть может известие, которое получено из Тегерана, как раз когда я заканчиваю настоящий обзор, об образовании «фашистской» партии Иран-и-Ноу, т. е. Новый Иран, и является осуществлением отмеченного выше стремления?

Париж, 4. 9. 1927.

В. П. Никитин.