В широких кругах эмиграции, часто любящих изъясняться по вопросам политики — конечно, при усиленной поддержке правой печати — понятие монархии неразрывно связывается с понятием о сильной власти. Можно даже сказать, что забывая о СССР, которому при всех его действительных дефектах, нельзя отказать в политической силе, эмиграция считает монархию единственной государственной формой, могущей осуществить сильную власть, столь явно необходимую для будущей России. Происходит это отчасти оттого, что прошлому, в гипнозе которого все еще пребывает множество людей, приписываются все, даже и не бывшие качества, отчасти же потому, что монархию считают какой-то навсегда данной и исторически неизменной формой. На самом деле монархия, как всякая политическая система, постоянно изменялась и изменяется, и, конечно, между монархиями Людовика XIV, Наполеона, Эдуарда VII, Петра Великого, Александра I и Николая II — мало что есть общего. Если же приглядеться к современным европейским монархиям, то можно притти к заключению, что они уже давно не являются формами автократической государственности, и скорее подходят по типу к тем политическим системам, которые называются демократическими. Таковы — болгарское царство, королевства румынское С.Х.С., шведское, голландское, королевство бельгийцев.., и до-фашистская Италия и преддиктаториальная Испания. Во всех поименованных случаях монархический строй уже не имеет глубоких культурных и социологических корней, и единоличное возглавление верховной ной власти может почитаться лишь как технический атрибут политической жизни. Исключение, составляет монархический принцип Великобритании. Здесь королевская верховная власть не только связана с прочно сохранившейся аристократической традицией, но и является необходимым идеалистическим контрфорсом для основной движущей великобританской силы имперского предпринимательства. Каждый английский гражанин находится как бы в двойном внутреннем поданстве: у своей «английской» традиции (король) и у грандиозного предпринимательского «дома». Империи (доминионы и колонии). Лишь благодаря этой двуликости английская государственность находит в себе способности и силы для преодоления своей всегда сложной и рискованной политики. Т. е. для Англии монархический принцип оказывается до сего времени и культурно обоснованным и политически необходимым.

Из четырех больших послевоенных революций (русская, германская, австро-венгерская, итальянская) лишь в Италии удержался монархический режим к удержался, видимо, потому, что не был определенно связан с какой-либо политической предреволюционной конъюнктурой, подобно тому, как германская монархия определяла собой агрессивно-милитарный стиль «пруссачества», или австро-венгерская корона неорганичность придунайской монархической псевдо-федерации, или, наконец, как русская монархия стояла в неразделимой связи с общим чудовищным политическим декадансом предвоенной и предреволюционной России. Русское Царство не было достаточно ничтожным, чтобы уцелеть, временно сойдя на нет, подобно итальянской монархии, но оно было настолько надломлено и дезориентировано, что не смогло в какой бы то ни было форме оказать сопротивление исторической волне «революции и первое установило прецедент государственной слабости, за которым последовали провалы первого Временного Правительства, правления Керенского и проч. Таким образом, к моменту испытаний в русской монархии не оказалось той социальной крепости, культурной традиции и государственной воли, которые были бы в силах, многое «сдав» революции, в то же время удержать юридическую и историческую преемственность власти.

В результате старая государственно-культурная традиция оборвалась и ныне заменена новой. Только при глубоком и всестороннем понимании всех перемещений, происшедших в основах русской культуры, и ясно сознавая все последствия нарождения новой русской исторической традиции, можно говорить о русском будущем; и тогда обстоятельства окажутся против монархической реституции.

Современные русские монархисты необычайно противоречивы в своих политических построениях. С одной стороны, они всячески расширяют идею и смысл монархии, возводя ее до какого-то всеобщего жизненного принципа, но с другой — они закрывают глаза на то, что всякая монархия должна иметь прежде всего социологическое обоснование и должна вырастать из сложного взаимоотношения конкретных культурных явлений.

Обращаясь к конкретному факту современной России, можно сказать, что она социологически на долгое время лишена возможности выдвинуть и обосновать новую монархию. Никакая монархия не может обойтись без специфически дворцового стиля, без капитула орденов, титулов и особой придворной психологии. Реставрация, т. е. ожесточенное восстановление монархии, неизбежно должна влечь ко всему этому. А между тем прежние русские монархические традиции и опорочены и забыты. Революция коренным образом разметала хранителей этих традиций и выдвинула новых людей. Эти новые люди, если только обстоятельства привели бы Россию к неизбежности монархического восстановления, будут поставлены в жалкую необходимость беспомощно копировать забытый ритуал прошлого, или же наскоро выдумывать и устанавливать новую традицию и стиль. И то и другое одинаково приведет к ужасающему культурному безвкусию, к насаждению всевозможных parvenus и в конце-концов к махровым уродствам плутократии. Восходящие в процессе революции политическое сознание и воля новых людей могут исказиться и притупиться в ненужном и вредном усвоении иноприродных им традиций и хватки, И новая русская монархия должна будет неминуемо либо впасть в обще-европейский «королевский» стиль, либо увязнуть в доморощенной отсебятине.

Не иначе стоит и политико-юридическая сторона монархической проблемы. Основной принцип монархии заключается в том, что верховная власть вынесена за пределы государственно-политического корпуса всего народа. В этом — условная сила монархического строя, но и безусловная слабость, потому что автократичность власти, ее сила и юридическая значимость действительны лишь тогда, когда право власти совпадает с абсолютностью ее суверенитета. В этом смысле монархия расщепляет оба указанных момента, поскольку она признает за народом, хотя бы только фактически, какие бы то ни было политические права, но в то же время почитает себя единственным обладателем суверенитета. (Из этого не должно следовать апологетическое отношение к современным республиканским демократиям Европы. Несмотря на то, что в них нет персонального носителя суверенитета, право широких масс на власть не становится суверенным уже потому, что в современном европейском народоправстве вовсе исчезли идея и ощущение метафизики власти, что единственно и переводит правовой стимул — в высший план).

Преодоление всякой революции неизменно определяется государственным максимализмом, усилением государственного тягла и требованием повышенной жертвенности во имя целого. Большевики умеют заставлять широкие массы выносить тяготы коммунистического режима не только террором, но и умелым конструированием, всего советского аппарата. Именно это и дает возможность в современной России всякий политический акт, как обыкновенно административного порядка, так и верховно-распорядительного значения, одинаково обосновывать на первичном политическом сознании народа. Будущая российская власть неминуемо будет требовать от народных масс огромного политического напряжения и жертв.

А требовательность власти может быть плодотворной лишь в том случае, если ответственность будет лежать на всех, если не будет «вынесенной» инстанции верховной власти, на которую легко сваливать все обвинения и недовольства. Для того, чтобы новая, послекоммунистическая власть, выросшая из глубин революции, была бы действительно компетентна и полномочна государственно переоформить огромную территорию Евразии, недостаточно выдвижения одного лица или династии. Это должно стать делом целой поросли людей, которая давала бы возможность править титулом всего народа и выдвигала бы верховенство власти от самых народных корней. Смогут ли созреть в будущем в этой поросли новых поколений и людей идея и формы монархического строя, судить и трудно и преждевременно. Можно только с решительностью установить, что чем дольше народ и власть будут в неразделимом единстве, тем с большей силой и решительностью будут ликвидированы изнутри, самим народом, все революционные разрывы и надломы. Потому то так и опасен, особенно в период преодоления революции, неизбежный при монархии — ритуально-юридический разрыв между властью и народом.

Против монархии можно, наконец, выставить еще и следующее соображение. Конечно, всякая власть коренится в метафизике. То, что один человек может приказывать, а другие могут повиноваться, — всегда останется необ’яснимо-иррациональной закономерностью социальной жизни. В этом смысле и говорится, что всякая власть священна. Но монархия неминуемо должна устанавливать и обставлять себя в исключительных аттрибутах сакральности и в особой подчеркнутой связи с иноприродностью власти. Между тем, в эпоху революции власть становится сугубо «от кесаря», сугубо страстной и человечески-властной, и потому особенно болезненным становится смешение кесарева с Божьим. Церковь должна осознать это и в эпоху усиления человеческих страстей должна повернуться к жизни своей духовной гранью, должна встать на тот план противопоставленности жизни, с высоты которого она действительно могла бы стать совестью и судьей мира. А это при монархии — невозможно… Конечно, всякое народоправство несовершенно. Но в наше время, являющее особое усиление социального начала жизни, нужно искать новых форм политического устроения и власти. Ни монархия, ни европейская демократия напряженности нынешней русской общественности и политики не соответствуют. Нужно искать будущие формы русской государственности в принципе народной автократии, наилучшим образом сочетающем в себе народный суверенитет с началом народоводительства. Только сочетание этих двух начал и в состоянии создать сильную и органическую власть.

Π. П. Сувчинский.