Т. I. Учения русских летописей домонгольского периода о государственной власти. Прага. 1927. 574 стр. (литографиров.).

Мысль Μ. В. Шахматова — обратиться к изучению древне-русских политических идей нельзя не приветствовать. Действительно, нельзя считать, что наша древность в смысле идейного содержания представляла собою какую то пустыню, нельзя начинать историю русской философии вообще и русской политической философии чуть не с XIX столетия. Наша древность завещала нам не малое идейно-духовное наследство, которое мы до сих пор мало знали и мало ценили. Поэтому Μ. В. Шахматову должно сказать большое спасибо как за выбор темы, так и за приведенный в его труде огромный историко-литературный материал, почерпнутый из богатой сокровищницы древне-русского летописания.

Однако, признавая удачным выбор темы, мы затруднились бы признать удачным исполнение. Самая огромность изученного автором материала как будто подавила его: книга Μ. В. Шахматова производит такое впечатление, что автор слишком подчинился материалу, вместо того, чтобы подчинить его. себе. Автор прав, конечно, в своем утверждении, что древне-русские летописи представляют собою не только историческое повествование, «но одновременно также публицистические учения по поводу излагаемых событий»; но построяемая автором система или системы политических учений, воздвигаемые из находимых им в летописях «логических камней», представляются в значительной своей части слишком схематичными и произвольными.

Серьезные возражения вызывает метод автора, который он называет «логическим»: собрав множество летописных текстов, он классифицирует или сортирует их без разбору по рубрикам придуманной им политико-юридической схемы, — вне всякой зависимости от происхождения данного текста и от его источников, а также — от действительных исторических отношений данного места и времени.

Далее, всякое замечание летописца, будет ли то риторическая похвала, сердитый упрек, литературная фигура, поэтическое сравнение или текст из св. Писания, — автор принимает «в серьез», придает ему юридическое значение и по стронет на этом шатком основании свои политико-юридические схемы.

Несколько примеров. Особенно долго и настойчиво автор останавливается на учении о богоустановленности княжеской власти, и при том не только института княжеской власти вообще, но и власти отдельных конкретных князей» («…. далее богоустановленной является власть: 1) князя Новгородского…, 2) князя Владимирского»… и т. д., стр. 256; — «богоустановленным является и личное властвование того или иного князя», (стр. 274); § 22-й главы 5-й говорит далее о «божественном происхождении действий князя», — но здесь же автор вполне правильно замечает: «учение о божественном происхождении действий княжеской власти стоит в связи с общим существовавшим тогда представлением об исхождении от Бога помыслов и решений праведного человека» (стр. 292). Сделав шаг дальше, автор вспомнил бы, что по слову св. Писания и по убеждению древне-русского человека вообще все происходящее на свете делается по воле или по допущению Божию (ни один волос с головы не упадет без воли Божией), и тогда он не преувеличивал бы теоретического значения в устах летописцев столь излюбленной им «богоустановленности».

Построяя свою систему древне-русской княжеской власти, автор пользуется даже такими невинными в теоретическом смысле выражениям ми летописи, как сравнение князя с — солнышком! § 6-й главы 9-й носит заглавие: «Князь-· красное солнышко». — «В летописях встречается неоднократно сравнение наиболее любвеобильных, ласковых, милостивых князей с красным солнышком (тексты). — В идее князя — красное солнышко скрывается идеал князя любвеобильного, милостивого, творящего неустанно труд и подвиг служения отечеству и народу». (стр. 480-481).

Еще пример. Замечание летописца о желанности для народа хорошего князя сейчас же получает под пером автора теоретическое политико-юридическое значение. «Иногда сам летописец, видимо, признает за собранием всех городов право хотети князя, когда в похвале князю Мстиславу Ростиславичу Храброму говорит: «не бы бо тая землѣ в Руси, которая же его не хотяшеть». (стр. 99).

С другой стороны, иногда автор пользуется для доказательства своих положений летописными выражениями, которые вообще имели юридический смысл, но в данном тексте его отнюдь не имеют. Так, говоря об отношении городов к пригородам, автор утверждает: «Власть старейшего города над молодшим, пока она существует, является в представлениях того времени абсолютным, непререкаемым правом. Так Ростовцы полагают, что Владимирцы обязаны безусловно им покоряться: «то cyть наши холопи каменьници» (Лавр. 1175.). (Стр. 126-127). Если бы автор не отвлекался в такой степени от обстоятельств места и времени, он вспомнил бы, что владимирцы в 1175-1176 г. г. были не «холопьями» ростовцев, а сильным самодеятельным обществом, которое, вступив в борьбу со старшими своими городами Ростовом и Суздалем, одержало над ними полную победу (о чем, впрочем, сам автор упоминает на других страницах своей книги); выражение «холопи»,в данном месте не юридический термин, а просто — бранное слово! В XVII-м столетии царь Алексей Михайлович однажды в сердцах обозвал «смердом» одного из знатнейших московских бояр (и к тому — царского тестя), И. Д. Милославского, — нельзя же отсюда делать заключение, что высшее московское боярство в XVII столетии было или хотя бы титуловалось смердами. Заметим кстати, что иногда жители старшего города называли пригорожан не холопями, а «своею братиею» (Псковск. 1 летопись, 1228 г.).

Вообще, повторяем, автор поставил интересную тему и собрал огромный материал, относяшийся к ней, и потому заслуживает благодарности от всякого русского человека, интересующегося своим национальным прошлым. — Нужно только иметь в виду, что излагаемые им полилитические воззрения древне-русских книжников домонгольского периода, к которым мы, разумеется, должны подходить со всем уважением и интересом, относятся ко времени давнопрошедшим и не могут служить какими либо нормами для современного политического делания.

С. Г. Пушкарев.