Этой символике в основном посвящен трактат «О церковной иерархии» и, возможно, не дошедшее до нас сочинение «Об умственно и чувственно постигаемом», на которое ссылается сам Ареопагит, начиная рассмотрение символического значения таинства крещения, где он сообщает, что в нем (трактате) «ясно показано, что чувственно воспринимаемое является священным отображением ноэтического». При рассмотрении символики церковных таинств автор «Ареопагитик» руководствуется, как он сам утверждает, знаниями, полученными путем «священного восхождения» к иератическим началам в результате «священного посвящения» в них, что дало ему возможность постичь, «отпечатками» каких характерных особенностей высшего мира они являются и «чего неявного образами» (EH II 2). Его символической экзегезе способствует и «предание о символах» (he tön symbolön paradosis — II 5), т. е. опыт символико–аллегорического понимания тех или иных священных таинств и церковных образов предшествующих ему святоотеческих экзегетов.

Опираясь на это предание, Дионисий начинает свой трактат ключевой фразой, которой во многом разъясняется характерная особенность церковно–мистериальной, или литургической, символики. Цель церковной иерархии определяется здесь следующим образом: «Что наша иерархия… есть осуществление боговдохновенного, божественного и боготворящего (theoyrgikes) знания, действия и совершенства, нам надлежит показать из премирных и священнейших Речений, тем, кто иерархическими мистериями и преданиями усовершенствован в священном тайноводстве» (EH I 1).

Здесь ключевым словом, помимо других значимых смысло–образов, является термин«теургический».Церковная иерархия, под которой в данном случае имеется в виду весь церковно–литургический(мистериальный,как определяет его Ареопагит, пользуясь еще антично–раннехристианской терминологией) опыт, осуществляеттеургическоетаинствознания, действия(energeias) исовершенства(совершения — teleiöseös). Это означает, что вся церковно–обрядовая деятельность понимается какмистериальная, т. е. не только символически обозначающая нечто, разъяснению чего собственно и посвящен в основном данный трактат, но и реально мистическиосуществляющая(боготворящая) то, что она символизирует. На это значение терминатеургическийобращает внимание и схолиаст, используя еще позднеантично–раннехристианскую терминологию, от которой позже откажется Церковь как тяготеющей к политеизму: «Теургическим он называет их потому, что они имеют действие, вернее дарованы, от Бога; и потому, что христианская иерархия формирует и создает богов (theoys)» (I 1, схол. 1). Понятно, что этим он пытался пояснить языком, понятным его современникам, что церковно–литургический опыт, в частности опыт восхождения по ступеням церковной иерархии (соответствующая хиротония) и принятие церковных таинств (крещения, причастия, миропомазания), реальносовершает,полностью мистическипреображаетчеловека, возводит его до сверхчеловеческого уровня (богов, под которыми в данном случае схолиаст, несомненно, имел в виду просто уровень небесной иерархии, превосходящий человеческую природу).

Отсюда понятно, и мы в этом не раз еще будем убеждаться, что сакрально–литургическая символика Ареопагита имеет несколько иной характер, чем его гносеологическая символика. Собственно семантический аспект, которому он и здесь уделяет много внимания, нагружается еще и теургическим в только что выявленном смысле. Эту традицию в дальнейшем активно поддержат и разовьют многие византийские толкователи церковно–литургической символики67.

Кратко изложив в каждой из глав, посвященных основным церковным таинствам — крещению, евхаристии, освящению мира, — содержание совершаемых духовенством действий, Ареопагит дает далее подробнейшее их символическое толкование, обозначив эти части глав как «Умозрение» (Theoria). При этом еще раз повторяет, начиная разговор о крещении, которое он именует то просвещением, то богорождением, имея в виду, что человек при крещении как бы заново рождается в Боге для новой жизни, что все совершаемые в таинстве действия носят возвышенно–символический характер: «Этот как бы из символов состоящий обряд священного богорождения не содержит ничего неподобающего и несвященного, ни чувственных образов, но только — сокровенное (ainigmata), достойное высокого созерцания, отображаемое физическими и соответствующими человеческому восприятию зерцами» (II theor. 1)68.

Таинство крещения называется Ареопагитом «мистерией просвещения» (mysterion phötismatos), и главный смысл этого таинства заключен в корне слова «просвещение» — свет — phös. Ведущий таинство иерарх предстает здесь символом, отпечатком самого Бога, изливающего особое знание —фотодосию —на принимающего крещение, и смысл этого знания заключается в его преображающем характере. Сходя с помощью иерарха на человека, оно меняет его онтологию, его природу, преображает его в новое качество, приобщает, делает причастником нового общества людей — христиан. Отсюда и все действия иерарха и его помощников при крещении толкуются Ареопагитом как мистериально–символические. Они не только означают нечто, не только указывают на что–то священное, но и причащают к этому священному принимающего крещение.

Так, совлечение одежд с принимающего крещение Ареопагит, ссылаясь на «предание о символах», толкует как мистериальное совлечение с него прежней жизни и освобождение его от последних связей с ней. Троекратное погружение просвещаемого в воду свидетельствует, если «мистически разъяснить» «священные символы» (здесь Ареопагит не может сдержать восхищения перед высоким значением священной символизации: «хорошо пойми: как уместны эти символы!» — EH II theor. 7), о соумирании со Христом во грехе. «Священно крещаемого символическое учение таинственно посвящает в то, что тремя погружениями в воду подражают богоначальной с триденнонощным захоронением смерти жизнедавца Иисуса» (ibidem). Надеваемые затем на крещеного «световидные одежды» означают, что мистерией крещения он накрепко присоединился в Единому, полностью преобразившись, ибо все неупорядоченное в нем упорядочилось (все не имеющее красоты украсилось), а не имеющее вида (эйдоса) приобрело его, «осветляемое по всему световидной жизнью»69. Довершает это преображающееединение«с богоначальным Духом» «усовершающее помазание усовершаемого миром», мистический смысл чего, как совершенно невыразимый, объяснить не берется уже и сам Ареопагит, отсылая своего адресата к тем, кто более него «удостоен священного и теургического общения в уме с божественным Духом» (ibidem).

Знаменательно, что в этой фразе «общение в уме» Ареопагит использует тот же термин koinönia, что и для обозначенияпричастияСвятым Дарам в евхаристии, к символическому толкованию которой он сразу же переходит в следующей главе. Высшим знанием обладает тот, кто теургически в уме приобщился (причастился, стал частью) к Духу Святому. В евхаристии же мистическое причастие осуществляют все христиане, реально принимая в себя Святые Дары. Пространно разъясняя смысл евхаристического действа, которое, кстати, Ареопагит еще не выделяет как главнейшее из остальных церковных таинств, он не забывает обозначить его как «символическое священнодействие», которое «посредством священно предложенных символов» приобщает участвующих в литургии к Иисусу Христу (III theor. 12).

Уже из этих примеров хорошо видно, что храмовое богослужение с его главными таинствами Дионисий Ареопагит воспринимает как динамически развивающееся пространство священных символов, направленных как на обозначение многих феноменов небесного пространства, так и на реальное мистериально–теургическое приобщение (причастие) принимающих в нем участие к божественной сфере.

Более развернуто, на что я уже указывал, этой проблематикой займутся последующие византийские толкователи литургической символики, начиная, кстати, с первого комментатора «Ареопагитик» Максима Исповедника.

Развернутая символология автора «Ареопагитик», пронизывающая весь корпус его дошедших и не дошедших до нас текстов и являвшаяся главной темой его духовных изысканий, существенно повлияла на всю образно–символическую культуру христианства и на христианское искусство в первую очередь. Она открывала перед творческими личностями христианского мира широкие перспективы духовного и художественного творчества, мистического и эстетического восхождения к гармонии с Универсумом и его Первопричиной.