Люблю я переноситься мыслью к безмолвию пещер ваших, приснопамятные граждане древних пустынь, бежавшие от мира, чтобы удобнее, уединенною стезею, идти к отечеству небесному. Люблю я не возмущаемый покой келлий ваших, насельники уединенных обителей, отвергшие суету мирских забот, чтобы беспрепятственнее содевать свое спасение ... Каким прекрасным созданием Божиим является в вас человек, предназначенный быть царем природы, имеющим власть над всем, но не обладаемым ни от чего, принадлежащим только Богу! Как хороша представляется жизнь, когда посмотришь на ваши непрерывные, но чуждые всякой суеты, труды, когда всмотришься в ваши упования, чуждые всяких сомнений, в ваши радости, чуждые примеси горечи, отравляющей радости мирские! О, кто бы дал мне «кто дал бы мне крылья, как у голубя? я улетел бы и успокоился бы; далеко удалился бы я, и оставался бы в пустыне; поспешил бы укрыться от вихря, от бури» (Пс. 54, 7—9)!

Не моя эта счастливая доля невозмутимого мира, нераздельного служения единому Богу... Владыко судеб наших, Господи жизни моей, всякому дающий свое в мире место и дело, хотя всех одинаково призывающий ко спасению! Тебе благоугодно было поставить меня на служение ближним моим, наложить на меня труд не престающих забот о благе и счастии моего семейства... Смиренно приемлю и это призвание; от искреннего сердца благодарю и за те радости, какими Ты услаждаешь труды моей жизни. Служение мое принесет мне награды; сокровенный труд мой во благо семьи моей одушевляется отрадною надеждою-увидеть некогда и в моих детях добрых людей, получить в их ласке и внимании заслуженное воздаяние... Но, Господи, Господи! для этих наград закроется некогда мой глаз, и ухо, и сердце; не успокаивают моего духа эти временные надежды, до исполнения которых я, может быть, не доживу и которых не возьму с собой в могилу. Даруй же мне хотя каплю тех утешений, ради которых твои избранные скрываются в уединении пустынь и келлий, имея пред очами своими одного только Тебя! Даруй мне хотя часть святых упований твоих верных, преданнейших сынов, чающих наследия уготованного им царствия (Мат. 19, 29. 25, 34)!

Но не моя ли вина, что до сих пор я чужд этих небесных утешений, этих истинно отрадных, прочных надежд?... Я до сих пор посвящал жизнь и время только земным заботам; за что же мне иметь небесные утешения? Я до сих пор сеял только в землю; какого же плода ждать в небе?... Помню еще свои недавние возгласы юношеского неведения: мое ли дело думать о спасении; возможная ли вещь среди разнообразных занятий и удовольствий жизни искать одного царствия Божия и правды его (Мат. 6, 33)? Жалкий, я, в ослеплении, не видел того, что, отказываясь от забот о спасении, я отказывался не только от своего священнейшего долга, но и от всех истинных радостей жизни, какие следуют за исполнением этого долга, и только под этим условием достаются людям.

Мое ли дело думать о спасении?... Бедная, погибающая душа моя! чье же это дело?... Если б это предоставлено было только воле желающих; если б это было только случайною потребностью, удовлетворять которой не все имеют возможность и средства,— тогда бы можно говорить: это не мое дело. Но забота о спасении есть общая обязанность всех, и моя точно также, как и всякого другого; спасение души есть существеннейшая потребность каждого, для удовлетворения которой все имеем возможность и средства, и я точно также, как и все.

Мое ли дело думать о спасении? Чье же это дело? Этих граждан пустыни, обитателей уединенных келлий, людей, обрекших себя на одни подвиги благочестия, которым я отдаю должную дань благоговения, но взяться подражать не смею?... Знаю, что не все вмещают словес их высоких обетов... Но за исключением этих обетов, за исключением внешнего образа жизни, который мне не по силе, не остаётся ли еще чего-нибудь, чему бы я мог подражать в них, к чему одинаково обязан и я, как и они?... Они бегут от мира и, вдали от житейских тревог и волнений, спешат воспользоваться кратким сроком земной жизни для приготовления к блаженству вечному усильным очищением души от всякого зла, усовершением всех сил души в добре... Но это предназначение земной жизни есть точно также цель и моей жизни на земле, как и их; блаженство вечное есть точно также и моя потребность, как и их; душа моя столько же имеет нужды в исправлении и усовершении, как и их, и еще гораздо больше, потому что в нее уже привзошло много вольных грехов в дни беспечной юности и неведения!... Их зовет в пустыни голос сердца, пламенеющего любовью к Богу и, по мере этой любви, хладеющего ко всему лукавому миру; их влечет к подвигам спасения сила веры, воображающей в душах их Господа Спасителя, который на кресте принес душу свою в жертву за спасение душ человеческих и, совершив дело спасения для всех, дарует каждому все средства к усвоению спасения. Скажу ли, что я имею право меньше их любить Бога; что я могу меньше их дорожить заслугами крестной смерти Христа Спасителя; что я имею возможность безнаказанно не пользоваться средствами спасения, предоставленными и мне, как и всем?... О, Боже мой! нет, нет!...

Мое ли дело забота о спасении?... О, жизнь, жизнь земная, ты даешь мне слишком ясный ответ на это. Без нашей воли нам даруемая, не по нашей воле прекращаемая, ты, в самом большем продолжении своем до нескольких десятков лет, так коротка, что самый жаркий защитник и искатель твоих радостей не сочтет тебя единственною целью бытия нашего; ты, и в самом меньшем продолжении своем от нескольких дней до немногих годов, так можешь быть длинна, что и в юное сердце можешь заронить искру жажды другой жизни, более отрадной. Боюсь я потерять хоть один день, зная, что он не возвратится; боюсь употребить его на какую-нибудь суетную заботу или удовольствие. Мне жаль становится дня, который я провел беспечно; мне страшно бывает за один день, проведенный в каком-нибудь греховном удовольствии, которое оставляет в душе один след раскаяния. Голос совести, как и учение Евангелия, непрестанно твердят мне, что будет некогда день суда, когда нужно будет дать Богу ответ за каждое мгновение жизни. Что же я принесу на этот суд? Вот я прожил двадцать тридцать лет: что мне принесли эти годы?.. Младенчества своего я не помню; занятия и забавы детства пролетели, как миг, оставив по себе только кое какие бессвязные воспоминания; лучшие годы жизни годы юношества прошли в приготовлении к жизни; потом настала и самая жизнь... Что же принесла мне жизнь? Прежние надежды охладила, представив живописуемые в юности воображением вещи и лица в надлежащем их виде; новых радостей не дала; какие дала, те смешала с горечью или неприятного воспоминания, или тяжкого сомнения, или беспокойного опасения; едва только достигла своего полудня, начала уже напоминать о вечере, о смерти, о суде, на который не знаешь, с чем явишься... Боже мой! Ужели ж так пройдут и тем же кончатся и остающиеся мне годы жизни?... О, нет, нет! Довольно уже я обманывал себя надеждою, что будет еще время для забот и о спасении; вот прошла и половина жизни (Бог знает, не больше ли еще?) и не принесла мне для будущего ничего: что, если также пройдет и другая? Нет, забота о спасении души не принадлежит известным годам: мне это очень ясно говорит теперь совесть, трепещущая суда Божия; эта забота должна сопровождать целую жизнь, которая вся есть приготовление к вечности. Отселе главная забота моя будет забота о спасении души; буду неопустительно пользоваться жизнью, как пользуются ею ревностные подвижники благочестия: и моя жизнь дорога мне, как их им.

Мое ли дело думать о спасении?.. Я знаю только, что за концом земной жизни последует жизнь другая, что от меня ныне зависит выбор блаженства или мучения в той жизни, и я предоставляю самой тебе, душа моя, избрать себе жизнь, или смерть... Нет, ты не изберешь себе вечной смерти в удалении от Бога, в страшных муках ада; не решишься променять вечное блаженство на временную греха сладость. Но если ты так дорожишь блаженством вечности, то не говори же мне: будет еще время заслужить его; успею еще приготовиться к нему. Не напоминаю тебе о том, что один только Бог знает, когда придет время перехода твоего в вечность; что, может быть, прежде, чем ты скажешь: вот скоро надобно будет подумать о вечности, ангел смерти отворит тебе ее двери!.. Хочу судить тебя от слов твоих прежде, нежели придет последний суд, после которого нет исправления... Тебе дорого блаженство неба? ты не отдашь его ни за какие блага мира, который некогда оставит тебя, как и ты его?... За чем же ты не стараешься заслужить его более, приготовить себя к нему лучше? Зачем суетно тратишь время, ценою которого могла бы купить себе бóльшую меру блаженства?... И пусть бы еще тем только и ограничивалось зло твоей беспечности, что ты не приобретала бы права на бóльшую награду. Но разве не знаешь ты, что ни одна минута жизни не проходит у нас без следа, что всякая минута, в которую мы не сделали добра и не заслужили награды, есть минута более или менее тяжкого греха, за который примем некогда наказание? Смотри же, к какому концу ты ведешь себя... Блюди, блюди, душа моя, како опасно ходиши, «дорожа временем, потому что дни лукавы» (Еф. 5, 15. 16).

Мое ли дело думать о спасении? Видал я усильную борьбу верных своим обетам отшельников с воюющими в нас греховными похотями; слыхал о подвигах ревнителей благочестия, день и ночь трудящихся над приучением души своей к богомыслию, молитве, ко всем добродетелям, каких требует от нас закон Божий. О, Боже мой, Боже мой! Сколько нужно для спасения трудов и этим избранникам Твоим, из которых многие, взявши ярем подвигов благочестия в юности своей (Плач. Иер. 3, 27), с ранних лет начали борьбу со грехом, начали труд обновления души, не усилив в себе возникавшего в них зла, не подавив семян добра, какие произрастали в их невинных душах! Что же мне думать обо мне? Посмотришь на свою бедную душу: как немного в ней остатков добра; как много в ней укоренилось зла!... Была когда-то в душе моей жажда слышания Слова Божия, которое трогало юное сердце мое; проявлялась в сердце жажда будущих благ, усердие к молитве; примечал я в себе прежде добрые движения живой любви к людям: рассказ о чьем-нибудь несчастии поражал мое воображение, вид нищеты возмущал мою душу; было время суетливых забот о спешном усовершении себя: молодое воображение представляло это легким. А теперь?.. Какого труда стоит мне даже поговорить о чем-нибудь добром: так мало осталось во мне вкуса к добру! Каких усилий стоит мне внимательно провести за богослужением час, один час в неделю! Как холодно стало мое сердце к бедствиям ближних моих, которых жалобный вопль о помощи стал для меня только оскорбительным возмущением моего покоя! Как холоден стал я к самому себе, ко всему тому, что касается моей души, моей вечности! И пусть бы только! Но нет, мало того, что печали житейские подавили в душе моей семена ведения таин царствия Божия (Матф. 13,22),—мой ум не только оземленился, но начинает уже враждовать против веры и неба; память моя, слишком тупая для того, чтобы сохранить какое-нибудь доброе правило, запомнить благочестивый рассказ, даже какое-нибудь святое имя ― одно имя, готова, при случае, изнести из сокровищницы своей столько запасов суетных познаний, представлений, имен, что приводит меня в изумление; воображение, чувства —все это так отвыкло от всего святого, спасительного, что крайних усилий стоит иногда не выказать всей моей холодности ко святыне; воля уже мало колеблется в выборе зла; сердце приобрело вкус к грубым наслаждениям... Посмотришь на свои отношения к ближним: сколько сделано мною несправедливостей, обид моим ближним, которых правами я зло употреблял своекорыстно!.. Посмотришь на себя: Боже мой, с какою же страстью достанет теперь у меня сил бороться! Все они так сильно овладели мною, опутали душу мою!.. И я еще думаю, что не мое дело думать о спасении! Совсем почти погубил мою душу, и думаю жить спокойно, как бы ни в чем не был виновен, как будто стоит только мне захотеть, и душа моя будет чиста, как чистый дух небесный?.. Мне вдвое, втрое, в тысячу раз больше следует заботиться о душе моей, потому что я омрачил ее больше, чем многие даже из подобных мне. С стыдом вспоминаю, сколь многого недоплатил я виновникам моей жизни, которые не много видели от меня ласки и усердия,-виновникам моего образования, которых больше боялся, чем любил, которых наполовину забыл, едва вышел только из-под их благотворной опеки. Боюсь остановиться на своей семье, часто забываемой мною из-за суетных развлечений и удовольствий. Не смею присвоить себе добродетелей гражданских, служа обществу своекорыстно, больше заботясь о своих выгодах, нежели о точном исполнении своих обязанностей. А Церковь?.. Что сделал я для неё, моей Матери, возродившей меня в жизнь вечную? Сделал ли я что для Бога, сделал ли я что угодного Богу, ведущему меня, под надзором Церкви, к вечному спасению? О, если о ком, то о мне прежде всего и больше всего можно сказать в отношении к Церкви и Богу: «ты окаянен, и беден, и нищ, и слеп, и наг» (Апок. 3, 17).... А между тем земля еще носит меня, тогда как я тысячи раз делал себя недостойным того, чтобы она, оскверненная мною, служила мне; свет солнца еще светит очам моим, которые редко поднимаются к небу и давно уже не достойны взирать на небо; небесный дождь окропляет еще мои поля, произращающие для меня хлеб, за который я редко благодарю Бога, который я ем для того только, чтобы продолжать жизнь для новых и новых оскорблений Богу; щедрая рука Божия наделяет меня даже сокровищами земли в избытке, тогда, как я не стою и необходимого; Бог еще милует меня ради молитв своей святой Церкви, которая еще терпит меня, которая еще любит меня, как своего возлюбленного сына... О, Боже мой, Боже мой! Есть еще во мне душа, способная чувствовать все безмерное величие Твоих благодеяний, Твоего долготерпения... Я уже не могу воздать Тебе ничего за прежние дары, так бессмысленно мною погубленные... Но отселе раскаяние и любовь к Тебе будут одушевлять всю мою жизнь, и я поспешу сделать, что могу, чтобы Ты не лишил меня наконец любви Твоей, какою доселе покрывал меня!

Мое ли дело думать о спасении? Мое, мое, возлюбленный Спаситель мой! Я понимаю силу веры в Тебя, Распятого за грешный род наш, влекущей ангелоподобные души в пустыни, окрыляющей подражателей жизни твоей в непрерывных трудах молитвы и самоотвержения. Я понимаю, что одушевляющая их забота о спасении души есть также и мой священный долг; я понимаю это, когда, в минуты озарения души светом Твоей благодати, взираю на крест Твой. О, как понятен мне в эти минуты спасительный голос евангелия; как ясны, как сильны и обязательны тогда становятся для меня его заповеди! Стыд и скорбь покрывают душу мою, когда я, у подножия креста Твоего, взираю на прежнюю жизнь свою! Я искал радостей на земле, забывая, что эта самая земля, которая, по моим прихотям, должна была доставлять мне разнообразные наслаждения, орошена некогда искупительною кровию Богочеловека: теперь я вижу, что жить для одних только земных наслаждений, считая их единственною целью всех действий, не значит быть христианином... Но я искал удовольствий жизни, не только непрерывных, но еще —греховных: Боже мой, как тяжко было мое ослепление! Тогда как за них-то, за эти наши Богу противные, для нас гибельные удовольствия пострадал Сын Божий, я искал их, совесть моя не мешала мне искать их!.. Я искал покоя, забыв совершенно, что некогда Сын Божий был, ради моего спасения, в труде (Ис.53,4); я был беспечен, тогда как знал, что сам Бог воздвигал силу свою, и не только приходил к нам, но и восходил за нас плотию своею на крест, во еже спасти нас (Псал. 79, 3)... Я не принимал решительных мер против греха, как будто никогда не слышал, каких страданий стоили наши грехи нашему Искупителю; я не думал, я боялся решиться на трудный подвиг добродетели, как будто до меня не касались эти безмерные труды и муки, какие подял за меня Спаситель мой, искупивший меня, ценою своей крови, от вечной смерти, и крестом отверзший мне двери царства небеснаго!.. Должно же когда-нибудь кончиться мое гибельное ослепление! Пора наконец прийти мне к мысли, что, если дорога мне душа моя, моя вечная жизнь, то надобно трудиться во спасение свое, для которого так много сделал Господь. Не буду отлагать более. Буду стараться делать во спасение свое, что можно, по крайней мере, отселе главною заботою моею будет —спасение...

Замолкни, лукавая, грехолюбивая плоть моя! Не говори мне: трудно тебе будет совместить ревность о спасении с делами твоего звания, наполняющими всякую минуту твоей жизни; еще труднее будет тебе совместить ее с удовольствиями жизни, даже самыми невинными, в которых ты не захочешь отказать себе. Знаю, знаю я твое лукавство... Помню, как ты твердила мне в годы моей юности: рано еще думать тебе о спасении; будет еще для этого время... Я верил тебе, и погубил свою юность. Теперь сам вижу, что ты обольстила меня. Совесть говорит мне, что следовало бы тогда судить иначе, должно бы помнить, что тогда душа была еще чиста и невинна, сильна и способна к восприятию добрых впечатлений, к перенесению спасительных трудов, —что тогда было лучшее время для служения Богу, для добра. Ты точно также, как и тогда, можешь обманывать меня в продолжении всей моей жизни и окончишь тем, что я целую вечность должен буду оплакивать свою земную жизнь, как теперь оплакиваю погибшую юность свою. Я не верю тебе, не слушаю тебя.

Трудно совместить заботу о спасении с делами звания? Какая дерзкая и столько же бессмысленная ложь! Я беру на себя много разнообразных дел разнородных служений, и не боюсь, что трудно будет совместить их; а благочестивое настроение духа считаю трудным совместить с делами моего звания! Не трудно мне совместить с делами моей семейной жизни заботы об угождении другому, от кого завишу или от кого жду какой либо пользы себе; напротив, человекоугодничество прибавляет мне силы и деятельности, делает способным трудиться вдвое для того, чтобы и для своего семейства успеть сделать, что нужно, и вне дома не упустить случая сделать угодное тому, чьим вниманием и благосклонностью дорожу. А когда дело идет об угождении Богу, мне кажется трудным совместить труд угождения Богу с делами семейными!.. Не тяжело мне, по своекорыстию, из-за денег, или из-за почестей, брать на себя десятки должностей; не трудно даже отказаться от удовольствий семейного крова, который я легко забываю в дни особенных хлопот или предприятий, обещающих выгоду; не могу только совместить с делами моего служения заботы о вечном благе души! Среди самых разнообразных занятий находится у меня время для удовлетворения каким-нибудь случайным прихотям, для упражнения в том или другом искусстве, для изучения той или другой науки, для праздного чтения какой-нибудь легкомысленной книги. Нет только времени-для попечения о душе... О, как грубо я обманываю самого себя, тогда как напротив, сколько можно найти побуждений к ревности о спасении души в самой временной судьбе нашей! Без твоего благословения, Боже мой, всуе трудятся зиждущии, как бы кто ни созидал свое благосостояние; а твое благословение почивает только на ищущих царствия Божия и правды его (Матф. 6,33). Я семьянин: и в этом самом нахожу побуждение угождать Тебе, заботясь о душе своей... Я хотел бы, чтобы дети мои были люди добрые, чтобы Ты был их Отцем, когда Тебе угодно будет воззвать к себе отца их; я боюсь оставить им незаконно приобретенный кусок хлеба, что бы он не вооружил против них правды Твоей, но не хочу оставить их и без надежды, и эту надежду полагаю в Тебе, вверяя Тебе себя и дом свой... Пусть добрый пример мой научит детей моих доброй жизни, и моя верность Тебе будет, в очах Твоего безмерного милосердия, ходатайством о благословении Твоем на них!.. Я гражданин, верный моему дорогому отечеству: и это нудит меня пещись об исправлении моей души, о правоте моей жизни... Я знаю, что правда возвышает народ, и что чем больше в обществе людей добрых, угодных Тебе, тем оно крепче и благонадежнее; молюсь Тебе об исправлении сердец моих сограждан, молюсь и о себе, стараясь, по возможности, всегда действовать в жизни по правилам закона и совести... Боюсь, чтобы своекорыстие не привело самого меня к худому концу; чтобы моя недобросовестность не возбудила против меня Твоего гнева, карающего виновных, когда они и не помышляют о наказании... Я служитель Церкви Твоей: и не могу не признавать своего долга жить для Тебя, спасая свою душу. Не потерпит меня во святилище Твоем правда Твоя, если я буду не верен Твоим законам: но не останется моя холодность и невнимательность к душе моей безнаказанною и со стороны паствы моей, которая предалась бы мне совершенно, если бы я заслуживал ее уважение, но которая покроет меня бесславием, если увидит во мне раба страстей, беспечного грешника... Богат я? Незаслуженный дар Твоих щедрот, свое богатство я должен окупить добрыми делами: иначе сколько зависти, злобы возбудит в моих ближних мое богатство, сколько недоброжелателей, проклинающих мое золото, будет у меня!.. Я беден? Мне не остается ничего, как, совершенно вверив себя Твоему Промыслу, сокровиществовать себе богатство в будущем —угождением Тебе, чтобы надеждою будущих неизреченных благ услаждать горе настоящего!...

Трудно совместить заботу о спасении с удовольствиями жизни, от которых отказаться нельзя, как нельзя отказать в покое измученному трудами телу и в отдохновении утомленному занятиями духу?... Странное затруднение! Когда мне нужен кусок хлеба для того, чтобы продолжить мое существование: я просиживаю дни и ночи над однообразным трудом, от которого отрываюсь только на самое короткое время. А когда дело идет о моей вечной судьбе, мне так трудно пожертвовать часом праздности!... Когда я, по влечению сердца, задумываю какой-нибудь долгий труд, который принесет мне некогда честь, или выгоду, или удовольствие; когда я, избирая для себя то или другое занятие в жизни, полагаю себе за цель быть верным своему выбору: у меня в самые минуты необходимого покоя душа постоянно занята бывает все одним делом, и мне большого труда стоит пожертвовать час времени самому близкому другу, самому легкому развлечению... А когда дело идет о долге, который наложил на меня сам Бог, о главнейшей цели, для которой дана мне самая жизнь: у меня минуты изочтены и не остается времени для занятий этим долгом, для усилий достигнуть этой цели... Я готов на всю жизнь отказаться от столкновений с людьми, от самых необходимых удобств жизни, когда дело идет о моей страсти к науке, к искусству; но если мне напомнят о вечности, о труде во спасение души, мне кажется невозможным прекратить общение с такими людьми, которые служат препятствием моим трудам для вечности, я не могу одного дня провести без какой-нибудь забавы и удовольствия, которые изглаждают в душе моей даже мысль о том, что у меня есть душа, предназначенная к вечной жизни... Нет, не добр путь мой, не добросовестны мои рассуждения! По истине, если бы и необходимо нужно было для спасения жертвовать всем: и тогда я был бы крайне виновен пред собою, отказываясь от заботы о спасении... Но эта забота отнюдь не так обременительна, отнюдь не так резко противоположна радостям жизни настоящей. Она не гонит меня от людей, в обществе которых я нахожу для себя сладостнейшие из удовольствий земной жизни, как гонит иногда своевольная забота об удовлетворении какой-нибудь так называемой благородной страсти; напротив, забота о спасении сближает меня с моими ближними, которым я, одушевляемый ею, спешу сделать сколько можно более добра. Она не заглушает во мне разнообразных потребностей моей души, в удовлетворении которым скрыт для меня источник лучших радостей жизни, как заглушает иногда однообразный труд, руководимый страстью; напротив, она нудит меня служить Богу всеми силами моей души, которые сама же возбуждает к живой, отрадной для меня, деятельности... От одного только отвращает она мой взор и слух, и душу, одного только лишает меня развлечений и забав греховных, которые положили бы неизгладимое пятно на мою душу. Но ради этого я должен благословлять ревность о спасении, а не бегать ее; возбуждать всячески и воспитывать, а не подавлять. Отказавшись от них, я не буду иметь тяжких дней, когда внутренняя пустота, после суетных забав, мучит душу тоскою хуже всякого явного горя, когда высвободившаяся из под власти страстей совесть начинает мало по малу подрывать силу всех побуждений к греху, какими я увлекся, раскрывать всю гнусность страсти, которой я поддался, начинает жечь медленным огнем бесплодного раскаяния не легче, кажется, огня адского... А вместо этих дней живая ревность о спасении даст мне блаженные дни, когда я, в мире совести, спокойно могу возводить взор свой к небу, к Отцу милосердия и щедрот, в уверенности в Его отеческом благоволении, в надежде на милость Его, когда придет время предстать мне лицу Его!... Отселе нет у меня веры для вас, лукавые ухищрения страстей; я верю одному только Евангелию и по его руководству буду идти к небу, ожидая от щедрот Господних радостей временных, как временного подкрепления на пути к небу, как некиих залогов ожидающего меня блаженства вечного!...