«Чаю... жизни будущего века». Но много ли разума и силы в нашем чаянии? Не меньше ли, чем в надеждах несмысленного младенца, который твердит, что он вырастет и будет большой, а между тем замышляет новые и новые шалости детства? Чаю? Но чаяние есть успокоительное чувство совершенной уверенности в получении ожидающего нас в будущем добра. А мы не стараемся ли иногда намеренно удалять от себя всякую мысль о будущем? И когда эта мысль приходит на ум невольно, не больше ли бывает страха, чем радости, так, как будто бы нам не хотелось, чтобы наше настоящее когда-нибудь заменилось обещанным нам будущим? И это — чаяние?.. «Чаю жизни будущего века.» Но из всех этих слов исповедания не чаще ли всего мы останавливаемся на одном слове: «будущего», с целью ободрить себя в постоянном отлагательстве забот о вечности, приготовления к небу, в ложном убеждении, что для мысли о будущем еще будет время, а настоящую заботу, любовь, труд спокойно можно отдавать настоящей минуте? Что это за мир другой, который нас ожидает, об этом мы как будто не имеем никакого понятия. Что за жизнь у нас впереди за гробом, об этом нам как будто нет и надобности думать: придет, увидим. Что значит вечность, открывающаяся пред нами, мы как будто не в состоянии этого представить сколько-нибудь живо. Это ли чаяние?

О, какое странное заблуждение! Вечность далеко еще? Посмотрите получше, есть ли какой-нибудь смысл в этих словах? Что ж такое вечность, о которой мы так смело говорим, что она еще далеко? Что такое будущее, о котором мы так мало заботимся в надежде, что еще будет время подумать о нем? Особый, совершенно отдельный период бытия, который будет иметь свое особое начало и свой собственный вид в продолжении, который можно еще будет заранее предусмотреть и во время благоустроить? Но такое понятие противно всем убеждениям веры и здравого смысла. Что же такое вечность, ожидающая нас в будущем? Не есть ли она для нас, в существе своем, только бесконечное продолжение однажды начавшейся и никогда не имеющей окончиться жизни? Не есть ли она уже наше наследие и теперь, в эту минуту, которую мы переживаем, как одно из мгновений, которым уже не будет конца, в которую мы делаем только еще шаг по пути, не имеющему конца? Придет время, или лучше, пройдет время, когда образ существования нашего изменится: вне этой последовательности перемен и движения, по которым определяют теперь у нас мгновения нашего существования, в новом мире постоянного, неизменного, вечного порядка, где уже не будет для нас впереди ничего, подобного смерти, составляющей теперь какую-то грань между одним и другим периодом нашего бытия, мы не будем исчислять, как теперь, каждой минуты бытия; будем только жить, жить, бесконечно жить; но эта бесконечная жизнь будет только бесконечным продолжением нашего-же существования, нашего теперешнего существования, только несколько в другом виде. Мы именно, те самые, которые теперь здесь существуем, будем жить там вечно. Итак, что же? Мы уже по природе вечны и вечность к нам гораздо ближе, чем мы думаем: она в нас. Есть, правда, некоторый период бытия между временем и открытым царством вечности, резко отделяющийся, по видимости, от временного существования нашего: это - смерть. Но в существе дела - что такое смерть? Переход от времени к вечности, для души мгновенный, для тела более или менее продолжительный, - временный срок разделения души и тела, в который душа не перестает действовать, переходя с смертью в другой мир уже на всю вечность и ожидая предназначенного дня, когда снова соединится с своим телом для новой жизни на новой земле под новым небом. Уже не рассчитывает ли беспечный на этот период, на этот временный срок?... Увы, за смертью остается только—суд. Но, может быть, мы имеем некоторые основания надёжные, что смерть еще не поспешит к нам, и мы во времени будем еще иметь возможность подумать о вечности? Увы, со смертью не положено у нас завета. У колыбели младенца она уже стоит страже, готовая овладеть обреченною ей жертвой: и — вот, в то время, когда мать, приникнув к колыбели, питает в своем воображении мечты о будущности своего дитяти, смерть молча налагает на него свою руку, и младенец в вечности. Между толпою детей, забавляющихся резвыми играми, для смерти есть свое место: вы видите юные и свежие отрасли, обещающие жить; а она в это время высматривает свои жертвы, и вот с места игры переходит ребенок на смертное ложе, и душа его отлетает в вечность. В кабинете учёного, в рабочей художника, в месте увеселений, везде, где только есть люди, витает и смерть: и как часто едва начатая работа прерывается навсегда, смех и веселие праздника оканчиваются слезами погребения, среди мечтаний и забав люди переходят нежданно в вечность! Молодость, крепость сил, все возможные предосторожности... все это как часто обращается смертью в пособие своей работе, и только подает повод нам больше жалеть об умерших и в недоумении повторять: «он был бы жив, если б был постарше: тогда он, может быть, перенес бы болезнь; он, к несчастию, никогда прежде не был болен, оттого и не вынес постигшей его болезни ; он был слишком мнителен и испортил себя лекарствами и предосторожностями». Не рассчитывай же дерзко на будущее, бедная жертва смерти, преследующей тебя каждую минуту. Не нынче, Завтра смотри, как бы она не подкралась к тебе, как тать ночью, выбирающий время когда его меньше всего ожидают или боятся. Не доверяй смерти даже тогда, когда она, по видимому, замедляет для тебя: бойся, как бы не вздумала она отнимать у тебя жизнь понемногу, лишая движения твои члены, оковывая самую мысль и слово, и делая тебя с каждым последним днем жизни менее и менее способным к покаянию и размышлению, к добрым делам и душевному приготовлению к вечности.

Или может быть, для нашей вечности нужно только существование наше, а думать о ней, приготовляться к ней нет надобности? Так, кажется, действительно нередко рассуждают люди, привыкшие жить на земле по земному и для земли: иначе как объяснить эту беспечность в отношении к будущему, эту слепую привязанность к настоящему, эти постоянные искушения, не встречающие противоборства, падения без раскаяния и исправления, из которых слагается вся жизнь многих из нас? О, какое жалкое заблуждение! Когда в юности готовимся к последующей жизни в обществе человеческом, сколько пожертвований делаем, сколько трудов несем, чтобы по возможности изучить людей, с которыми придется жить, дело, которое придется делать, образ жизни, какой придется вести!.. Когда предстоит надобность предстать пред человека, высшего нас по званию и служению, или вообще человека почётного: сколько заботы, приготовлений, опасений!... А этот мир блаженных духов и святых человеков, мир духовной жизни, который откроется пред нами, когда мы перейдем отсюда... не заслуживает никаких пожертвований, никаких трудов? К общению со святыми, с ликами чистых Ангелов Божиих, с пресвятою Девою Богоматерию, честнейшею Херувимов и славнейшею без сравнения Серафимов, не нужно никаких приготовлений, никаких условий? Туда, в чистое небо, в церковь первородных, возлюбленных Богу, можно войти смело, как бы ни грязна была душа и жизнь? О, нет, не может быть, чтобы люди могли доходить до такой степени несмысленности!.. А между тем, здесь еще не все. Там мы должны предстать самому Богу. Понимаете ли, что значат эти два слова: «предстать Богу»? Вдумайтесь, увидите, что, если б условием явления нашего лицу Божию было приготовление к сему в продолжение многих тысяч лет, и тогда мы не имели бы, не могли бы иметь довольно дерзновения. Это условие ограничено несколькими десятками лет: как же не поспешить воспользоваться с сугубым усердием таким коротким сроком?... И для чего все эти перемены существования, переход от времени к вечности, соединение со Святыми, приближение к Богу? Для нашего же блаженства. Увы, несчастные, что же мы делаем с собою, когда забываем о том, что ждет нас, не употребляем никаких мер к приготовлению к будущему, напротив бесчеловечно убиваем в себе зародыши всего, что могло бы перейти с нами на небо? Сами у себя похищаем блаженство! Остановитесь, помедлите в этом бесконечно-жалком труде душеубийства! Вы во все глаза смотрите за ребенком вашим, чтобы он не сломал себе руки, ноги, не выбил глаза в детских играх и не сделал себя несчастным на всю жизнь? Вы без содрогания не можете видеть несчастного, который путем преступления дошел до лишения прав на соучастие в удобствах и радостях жизни общественной? К себе присмотритесь, о. себе подумайте. Вот откроется пред нами небо со всем бесконечным обилием райских благ и красот; а наш неверующий ум неспособен будет наслаждаться ими. Вот пред нами откроется мир блаженства, пред очами нашими будут всем существом своим ликовать братия наши, оказавшиеся на суде достойными блаженства небесного; а мы будем томиться в муках... ада. Ада, говорю, потому, что для зла и для злых будет своя вечность во аде. Мы не только лишимся всего блаженства неба, если беспечно будем жить на земле; но и наказаны будем за то, что не приготовились к небу, муками ада. Представьте, что это блаженство, которого мы лишимся, будет вечно: какая страшная для нас потеря! Представьте, что это мучение, которое наследуют недостойные неба, будет вечно: какое страшное приобретение! Вечно: там уже часов, дней, месяцев, годов, веков, тысячелетий не будет; будут только или блаженство безысходное, или мука без ослабления, без конца. То, что мы называем теперь мгновением, будет длинно, как тысячи лет; и тысяча лет будет меньше в отношении к вечности, чем теперь мгновение в отношении к тысяче лет: потому что вечность есть непрерывное, бесконечное продолжение одного и того же состояния нашего и всего, что будет окружать нас. Вечно: взвесьте, как следует, это слово и потом спросите у своей совести, у своего смысла: стоит ли внимания наше будущее, нужны ли усильные приготовления к жизни будущего века?...

Пусть бы еще мы не знали положительно, что ожидает нас в будущем и что нужно сделать нам для будущаго. Но теперь у нас и подобного оправдания быть не может: напротив, во свете Откровения мы уже можем на-столько проникнуть в тайны другого мира и будущей жизни, сколько это необходимо для нашего спасения; и, если не знаем этих тайн, то это наша вина, наша сугубая вина и несчастие. Нет, мы уже не дерзнем сказать на суде Божием, что не слыхали, будто у нас есть дух, который должен возвратиться к Богу, когда тело низойдет в землю, откуда и взято, что самое тело наше, подобно телу Господа, началоположника воскресения, в преднареченный день восстанет из персти, чтобы вместе с душою предстать на суд Божий, — что после этого суда мы наследуем или жизнь вечную, или муку вечную, - что надобно спешить пользоваться днями жизни, искупая время, «яко дние лукави суть», что день Господень близок и мы на каждый час должны быть готовы. Мы сами себя должны будем осудить за то, что, слышав все это, не хотели обдумать, как должно, в свое время, ―осудить неумолимо-строго. Там, где уже не будет при нас любимых предметов наших привязанностей и наше настоящее сделается прошедшим, мимолетным прошедшим, каким представляется и здесь прошедший год, прошедший возраст, там откроются у нас глаза; только мы сами поймем, что тогда это будет уже поздно. Оглянемся назад и увидим, что погубили вечность из-за минуты. Пронесутся пред нами все слышанные нами слова благовестия Христова: и мы сами осудим себя за то невнимание к ним, с каким теперь выслушиваем их, как вещи, до нас не касающиеся. Пронесутся пред нами все случаи жизни, которые ясно напоминали нам, что в этом мире только образом ходить человек, — потери близких, посещения нежданными скорбями, разочарования в радостях жизни, тысячи непредвиденных случайностей, которые ясно давали нам разуметь, что земля не есть независимый мир счастья и радостей, что Мы на ней не имеем пребывающего града и цели жизни, достойной души, должны искать вне этого скоропреходящего мира: и мы горько будем оплакивать свою слепоту и неразумие; горько будем скорбеть о том, что, занявшись тенями, выпустили из виду действительность, тогда как преходящие образы мира именно напоминали нам о вечном Боге, о вечной жизни и блаженстве в Боге. Пронесутся пред нами все погребальные церемонии, в которых мы теперь участвуем, не редко поражаемые нечаянностью приглашения, чаще забывающие среди нынешнего смеха и веселия вчерашний плачь: и чем покажется нам там эта беспечность, эта холодность, с какою подходим мы теперь к краю могилы другого, рубежу вечности, без умиления, без внимания? О, нет, мы не дерзнем там сказать, что мы не знали, чего нам ждать в будущем и как рассчитать и употребить настоящее. В горьких слезах вечного, бесполезного раскаяния мы только будет оплакивать свое неразумие и свою вину.

Но пока, - благодарение Богу, - мы еще здесь, по сию сторону гроба; и для нас не наступила еще горькая вечность слез бесплодного раскаяния, как, может быть, наступила уже для многих из братий наших, живших беспечно, как живем мы. Что же нам делать? Жить на земле для неба, в живом чаяний жизни будущего века.

Постараемся сначала приобрести уверенность в том, что мы — преднареченные граждане другого мира, и за этою жизнью наступит для нас жизнь другая. Это нетрудное дело. Надобно только чаще обращаться к слову Божию. Евангелие не только прояснит нам внутреннее убеждение, что наша мыслящая душа есть существо бессмертное, не только откроет нам духовный мир, закрытый для нас до тех только пор, доколе открыты у нас очи телесные для этого временного вещественного мира, в котором теперь мы странствуем; оно глубоко напечатлеет в нас мысль об нашей будущей участи. Во свете его узрим Отца щедрот и милосердия, который ниспослал к нам единородного Сына своего, чтобы чрез Него и в Нем возвести нас паки на небо, от которого мы удалились; узрим Искупителя Господа, омывшего нас честною кровью своею и отверзшего нам воскресением райские двери; узрим всесвятого и всеоживляющего Духа Утешителя, обновляющего, освящающего, возращующего нас для неба проповедью Церкви, благодатью таинств, всеми возможными способами вразумления, озарения, просвещения; узрим бесчисленные лики бесплотных духов и душ праведнических, умоляющих Бога о нашем вечном спасении, содействующих нам и ожидающих, как одного из великих благ, откровения царства славы Божией, когда все мы, соединившись у престола Божия, будем вечно славословить Бога, вечно блаженствуя в Боге. Одним словом, во свете Евангелия увидим, что мы уже наследники блаженной вечности по преднаречению, — что мы уже на пути к блаженной вечности, и в эту минуту, которую проживаем, находимся под влиянием Духа благодати, в таинственном союзе с духовным миром, возрожденные, воспитываемые, ведомые к небу. В таком настроении духа, на каждом шагу будем мы встречать напоминание о горнем мире, о блаженной вечности, в пении птенцов поднебесных, в цветке на могиле ближнего, в священнодействиях церковных, во всех счастливых и несчастных обстоятельствах своей жизни. И как прекрасен будет в глазах наших Божий мир, когда мы будем смотреть на него очами, одушевленными упованием жизни вечной! И как мирен и покоен будет дух наш, успокоенный этою уверенностью в будущем, которая и есть упование, чаяние, достойное христианина!

Когда эта уверенность приобретена, мы уже невольно будем останавливаться на мысли о будущем, находя в этой мысли успокоение в отношении к настоящему. Правда, может быть, это размышление на первые случаи будет не чуждо некоторого страха: когда представишь себе необъятный мир духовный, когда вообразишь себе вечность блаженства или мучения, ―невольно поникаешь главою, трепещешь в душе. Но при вере в Бога спасавшего, сделавшего уже так много для нашего спасения, этот страх сам собою обращается в живое ожидание, не бестрепетное, но и в высшей степени отрадное и сладостное, как ожидание желанного блага, которое боимся потерять. Проходит год, - добрый христианин благословляет Бога; проходить день, он только думает, не сделал ли чего недоброго, чем мог бы прогневать. Бога и повредить своей душе. Так из часу в час терпеливо ожидает верный Богу наследник царствия Божия, «когда приидета и явится лицу Божию», преодолевая искушения, благодушно встречая скорби жизни, в которых надеется утешиться, не прилагая сердца к благам мира, от которых постоянно ждет измены или вреда. Это уже, в справедливом смысле, чаяние христианское.

Наконец, тот, кто истинно уверился в ожидающем его будущем, — понял, что такое вечность, — уразумел, как неисчислимы и сладостны блага неба, полюбил горний Иерусалим, тот естественно может, так сказать, забыть землю для неба, для одного только неба живя на земле. День и ночь трудится такой искатель блаженства вечного в подвигах угождения Богу, в слезах покаяния, в молитвах, в делах самоотвержения, все отвергая, ища только Бога и неба в постоянном, усильном стремлении к небу. Благословен подвиг твой, ревностный подвижник добра, несомненный наследник блаженства вечного! Блаженно упование твое, достойное имени упования истинно-христианского: оно не посрамит тебя, Иди, иди путем твоим, верным путем: временным трудом приобретешь ты вечное блаженство, если не ослабеешь во временном труде ради вечного спасения. Немощные в стремлении к небу, придерживаясь земли в шествии к грядущей вечности, мы с радостью и любовью следим за орлиным полетом твоим к горнему отечеству. Первенцы Церкви Христовой, радость и утешение Ангелов на нашей грешной земле! Мы с радостью смотрим на вас, как на истинную красу земли и человечества, на ваше неудержимое стремление к небу, как на торжество веры и христианского упования, как на победоносную брань «против духов злобы поднебесных». И с любовью к вам обращаем мы к вам взоры наши. Учите нас примером своим — смотреть на каждую минуту жизни, как на неисторжимое звено однажды начатого и никогда не имеющего кончиться существования, ―на каждое дело жизни, как на шаг к небу, или к аду. Молитесь за нас вашими чистыми устами, и молитвами вашими поддерживайте немощнейших братий ваших, да и мы, в едином с вами уповании, хотя медленными и иногда робкими стопами, достигнем горнего отечества нашего к вечной славе Господа Бога нашего, к радости Иерусалима небесного и Церкви первородных, на небесех написанных. Бог «порождей нас во упование живо», да возрастит во всех упование всесовершенное и, каждого своим путем, да спасет нас упованием!