Посмотрите на бедный цветок, перенесенный прихотью человека с одной стороны моря на другую: он вянет и сохнет в неродном краю, или, лучше уж пусть бы он совсем завял и засох, — он цветет, но так, что даже жаль взглянуть на него; чужая земля не дает его стеблю нужной ему пищи, чужое солнце не умеет раскрасить лепестков его, как следует, и он, в свою очередь, не делится с чужим воздухом своим благоуханием. Присмотритесь к жалкому дереву, переселенному в страну чужую: в родном месте не знало оно меры для своего роста; величавое убранство его восхищало взор зрителя; далеко вокруг него простиралась во все стороны тень ветвей его, скрывавших, может быть, в себе в иную пору целые семьи орлов. Что же теперь с ним сталось? Бедное подобие великана, изредка покрытое дробным листом, в котором и гнезду пташки трудно найти приют себе, не напомнит уже― даже не напомнит― величественного жильца отдаленных лесов тому, кто его видел во всей красе... Прислушайтесь к пению пташки небесной, унесенной от своей родины: от чего в самой веселой песне ее начинают слышаться наводящие грусть заунывные звуки?... Всмотритесь в целые поколения подобных гостей: как скоро переселенные роды животных перерождаются в чужой стране, хотя и при самом перерождении не теряют своих родных, племенных, местных свойств и стремлений!... Назовите, каким хотите именем, эти явления; объясняйте их, как кому угодно. Но, простите мне, — смотря на эти явления, я не удивляюсь в вас тому, что называют любовью к отечеству; я, напротив, удивился бы тому из людей, у кого не нашел бы этой любви.

Есть и у людей природные стремления и привязанности: одна из первых и самых прочных таких привязанностей — любовь к отечеству. Не говорим о сыне юга: можно ли не поверить ему, когда он станет утверждать, что у него в собственном смысле слова тело болит по родном крае, в краю чужом, в холоде севера? Посмотрите на сына льдов отдалённого севера в стране чужой, хотя бы на благословенном юге. Чего бы, казалось, недоставало ему здесь для покоя и счастья? Солнце греет его так, как может быть, только в младенчестве грели его объятия матери; и взор, и вкус, и слух — все чувства его находят для себя полное услаждение посреди окружающей природы. Но—что же? Живительное тепло заставляет его только жаждать своего родного холода; ему хотелось бы, вместо испещренных всеми сокровищами растительного царства лугов и полей, видеть нагие скалы своего отечества; с радостью оставил бы он приветливый круг новых друзей своих, чтобы еще раз взглянуть на милые ему хижины, занесённые снегом и оглашаемые воем северных ветров, для которого в сердце северянина есть живое созвучие... Назовете ли это только привычкою тела, невольною данью природе? Нет, — пусть это, в первоначальном виде, и привычки, по-видимому, только тела, с детства сроднившегося с известными условиями жизни; но в этих привычках принимает живое участие и душа; эта дань―дань сердца; эти привычки не только не ослабевают под влиянием истинного просвещения, но и укрепляются им; эта дань сердца освящается самою верою Христовою.

«Всякое животное любит подобное себе, и всякий человек – ближнего своего. Всякая плоть соединяется по роду своему, и человек прилепляется к подобному себе» (Сирах. 13, 19—20). Прилепится - правда, первоначально по безотчетному, может быть, влечению природы, потому только, что видит он в ближнем своем существо, сродное ему, с которым может он поделиться своею мыслью, разменяться словом, разделить труд, печаль и радость (хотя и здесь уже проявляется больше сочувствия души, нежели привычки внешней). Но-вот начинают развиваться в человеке более и более силы души, возникают более разнообразные потребности, круг внутренней жизни его расширяется. Вместе с тем и естественное стремление человека к сообществу и содружеству с подобными себе принимает у него уже иной вид, вид привязанности разумной, тем более прочной, чем более у него точек соприкосновения с ближними ; сила крови привязывает его узами естественными к ближайшему кругу его родства, — сила развивающейся духовной жизни, скрепляя и прежние природные узы, расширяет круг его привязанностей, поддерживая живейшее сочувствие к людям, с которыми более сходится он в понятиях, убеждениях, навыках, настроении сердца. Здесь-то начало того святого чувства, которое мы называем любовью к отечеству... Этот прекрасный юноша, уже привязанный к отечеству своему безотчетною благодарностью за мирные и покойные дни младенчества, за радостные дни юности, в которые так много заботы о нем показала его отчизна, давши ему средства не только существования, но и образования, — этот юноша, начинающий теперь понимать и ценить, что прежде, по видимому, только случайно окружало его, начнет теперь в собственном смысле любить свое отечество. Чем дальше пойдет его образование вообще, тем лучше поймет он то, что близко к судьбе его в мире и что должно быть особенно близко к его сердцу; чем лучше узнает он свое отечество, тем оно будет для него дороже и любезнее. Больше войдет он в жизнь, запасшись всеми средствами к полезной деятельности в кругу ближних своих, больше будет ценить и блага жизни и любить ближних своих. Не соскучит он - верный сын своего отечества, прислушаться со вниманием к поучительному слову истории о былых днях своей отчизны: напротив, даже найдет для себя особенное удовольствие пройти со своею любознательностью по старине отечественной; и увидит он, что то или другое сокровище отечества его приобретено, быть может, тяжкими усилиями, сохранено в продолжении веков терпением и любовью целых поколений, не раз, может быть, защищено было кровью, и наследие прапрадедов будет становиться в глазах юноши неоцененным сокровищем. С таким живым чувством благоговения и любви к памяти предков, перешедши из юношества в возраст мужа и из стен школы на поприще общественной деятельности, этот почтительный сын своего отечества и самый любящий брат своих собратий по отчизне не будет нуждаться в напоминаниях о долге в отношении к отечеству, об обязанностях к собратиям. Вера, законы, язык, обычаи народные ― все это он уже научился уважать, как святыню, еще прежде. Теперь, пользуясь всем этим, вместе с своими соотчичами, он при самом употреблении больше и больше учится ценить и любить эти блага, а с тем вместе больше и больше преуспевает в любви и к своим соотчичам: как не любить этих людей, с которыми веруешь в одного Бога истинного, с которыми молишься в одних и тех же храмах, служишь одному Царю-отцу, подчиняешься одним законам, говоришь одним языком, держишься одних обычаев, переданных отдаленнейшею родною древностью? Как не постараться сделать как можно более добра своим братиям по вере, по жизни, по чувствам?... И не своекорыстие какое-нибудь управляет деятельностью такого доброго слуги отечества своего. Поставьте его на высших степенях жизни общественной: при всех преимуществах звания, при всех выгодах и удобствах состояния своего, он все силы свои, преимущества, влияние, каким пользуется, всю жизнь свою принесет в жертву отечеству; улучшит то, что требует улучшения и что он может улучшить; поддержит то, что в состоянии поддержать, ко благу отечества, своим влиянием; своею помощью исхитит из состояния бедности нищего, исторгнет из уст разврата гибнущего несчастливца и сделает их деятельными и полезными членами общества. Поместите его на какой-нибудь не знатной и не видной ступени служений общественных, дайте ему дело какое-нибудь не блестящее: довольный своим жребием, терпеливо понесет он возложенный на него труд и, не питая зависти к другим, он приложит познания и способности свои к своему делу, усовершит его, подвинет его, сколько может, вперед, лучшим передаст своему потомству... Для потомства-то, для следующих поколений своих любезных соотчичей, для их чести и блага, потрудится он в благодарность к предкам, в признательность к своему отечеству, давшему ему средства и удобства для полезной деятельности... Таков есть, таков должен быть всякий гражданин в отношении к своему отечеству, если он человек истинно-просвещенный! Только невежество, или ложное просвещение могут идти другим путем... Но этот другой путь — несчастный путь: он ведет к унижению и гибели. Не унижению ли, в самом деле, явному и жалкому, предает себя человек, который, хвалясь образованием, несмысленно позволяет себе выражать равнодушие к тому, что для миллионов собратий его — святыня? Что сказать о таком образовании, которое не умеет указать человеку, что есть лучшего у него пред самыми глазами? Или оно не дошло до цели, или не имело в виду определенной доброй цели: одно не лучше другого! Не к явной ли, с другой стороны, гибели ведет это равнодушие ко всему, что есть около нас доброго, священного? Жалкий, который не умеет приложить рук к тому делу, какое усвоено ему, не умеет воспользоваться добром подручным, не умеет оценить святыни, сохраненной для него веками, ―что же он сделает из себя, из всей своей жизни? Ропотливость не есть ни источник счастия, ни призвание, ни средство к улучшению состояния. Праздная перемена мест и дел не есть деятельность. Искать святыни, удаляясь от святыни, не значит идти верным путем к приобретению святыни. Подобное настроение духа и порядок жизни есть истинная гибель и несчастие. Такому неверному сыну своей отчизны не будет верен целый мир, сколько бы раз ни обошел он его, сколько бы ни создавал себе мечтаний и ни приносил жертв для счастия, однажды легкомысленно выпущенного из рук.

«Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного», - говорит св. апостол Павел (1 Тим. 5, 8). Таким образом то, что составляет естественную потребность сердца, любовь к отечеству, которой от каждого справедливо требует здравый смысл, берет под свое покровительство св. Вера и указывает в ней не только чувство позволенное, но и долг нравственный: добрый Христианин не может не быть вместе и верным сыном отечества своего, равно как и наоборот недобрый сын своей отчизны не может быть вполне верен своей Вере. Кто хотел бы видеть яснее, как смотрит на любовь к отечеству св. Вера, вполне понять, как священ должен быть для Христианина долг этой любви по духу Веры, раскрой Библию: здесь так чудно изображена истинная, чистая, святая любовь к отчизне! Вот пред нами образец трогательной привязанности к родной земле- — в умилительном плаче чад разорённого Иерусалима на берегах рек вавилонских. Слезы неудержимо текут из очей их, едва только они вспомнят о Сионе. И напрасно победители просят пленников пропеть им какую-нибудь песнь сионскую. «Как нам петь песнь Господню на земле чужой? Если я забуду тебя, Иерусалим, - забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» (Псал. 136, 4—6). Вот пред нами еще, один из бесчисленного множества, образец высокой и святой любви к отечеству в лице одного из древних Пророков. Глубоко сердце человеку (Иер. 17, 9); но не до самой ли крайней глубины его доходит неистощимый родник тех святых слез, какими плакал Иеремия день и нощь о побиенных дщере людей своих (Иер. 9, 1)? О, поистине, глубоко насаждена эта любовь, непобежденная самою злобою и развращением соотчичей, не забывшая ни одного из потерянных благ, которых лишилось отечество Пророка ради грехов своих, не отрекшаяся измерить всю глубину бед, постигших соотечественников его, не оставившая неоплаканными ни одного погибшего несчастного соотчича, ни одной стези разрушенного Иерусалима (см. Плач Иер.)! Напомним и поразительнейший образец любви к отечеству, явленной нам Тем, Кто, пришедши в мир для спасения всего мира, благоволил избрать и наречь своим отечеством бедную и неблагодарную Иудею, и, показав в святейшей жизни Своей пример любви к Отцу Небесному, оставил нам образец любви и к отечеству земному. Чем была для Него земля, нареченная Им родною? Он не имел на ней даже места, где главу приклонить; Он видел в ней только развращение нравов; Он встречал в ней только ненависть и преследования, запечатлённые беззаконным осуждением Его на позорную смерть на кресте между двумя разбойниками... Но все дни служения своего спасению мира Он провел в Иудеи. Иудеям проповедовал Он первоначально слово жизни и спасения, как-бы для них одних принесенное с неба. На Иудеев излил Он токи своих благотворнейших чудотворений, исцеляя их недужных, воскрешая их мертвецов. Иудеи воздали Ему за эти благодеяния ненавистью, поруганием, крестною смертью, адским злорадованием во время мук: но за кого возносится последняя молитва к Отцу небесному с креста из уст Божественного Страдальца, положившего душу Свою за спасение мира? За Иудеев, - за тех самых иудеев, которые распяли Его!... Хотите ли видеть, как и верные сыны царствия Христова верно идут путем Христовым? Вот пред вами сам Бытописатель древнего мира образец любви к отечеству для всех времен мира. Для соотчичей отказывается он от спокойствия и довольства в доме Фараоновом, где он воспитывался, где его так любили: паче изволи страдати с людьми Божиими, нежели имети временную греха сладость, большее богатство вменив египетских сокровищ поношение Христово (Евр. 11, 25 — 26). Мало этого... Какова должна была быть у него любовь к своему народу, когда, не имев сил умолить прогневанного Господа о грехе людей своих, он с крайним самоотвержением и дерзновением ко Господу говорил в своей молитве: «и ныне аще убо оставиши им грех их, остави: аще же ни, изглади мя из книги твоея, в нюже вписал еси» (Исх. 32, 32)! Вот и другой пример такой же полной крайнего самоотвержения любви к соотчичам... Скорбь ми есть велия и непрестающая болезнь сердцу моему, говорить о себе апостол Павел... О чем эта скорбь, что это за болезнь не перестающая в сердце Апостола язычников? Молил быхся сам аз отлучень быти от Христа по братии моей, сродницех моих по плоти, говорит он (Римл. 9, 3 и сл.). Это скорбь—о своем народе; это болезнь об ослепленных и в ослеплении гибнущих Соотечественниках, ―болезнь такая тяжкая и мучительная, что Апостолу, казалось бы, легче было перенести муку отлучения от Христа (о любви к которому однако ж он только что написал, что от этой любви не может разлучить его ни смерть, ни живот, ― (8, 38.39), нежели видеть ослепление и погибель своего народа... Хотите ли увериться, что такое подражание высочайшему примеру Христа Спасителя есть для каждого из нас именно законный нравственный долг, исполнение которого, по милости Божией, будет вменено нам некогда в заслугу наравне с исполнением других заповедей Закона Божия? Представляем двух свидетелей этого. Да напечатлеется в мыслях наших, во-первых, слово ап. Павла, поминающее нам, что место рождения нашего, как и время жизни, предназначается нам собственно волею Божиею; что отечество дается нам Тем же, Кто дарует нам отца, и что, следовательно, дерзкий ропотник против отечества своего есть вместе ропотник против Бога, даровавшего ему отечество: сотворил есть (Бог) от единыя крове весь язык человечь, жити по всему лицу земному, уставив предучиненная времена и пределы селения их (Деян. 17, 26). Собрат мой! Бог призвал нас к бытию, предназначив нам цель, и возложил на нас обязанности, которые мы должны исполнить... Где и как? Поприще указано нам самою же волею Божиею, призвавшею нас к бытию здесь, а не там, поставившею в союзе с людьми теми, а не другими. Не нам уже выбирать место и круг деятельности: место указано; оно даже освящено уже для нас теми благодеяниями, какими пользовались мы бессознательно еще в младенчестве; это место - отечество наше, покоище праха отцов наших, источник нашего обеспечения во дни немощного детства, место воспитания в юности, поприще деятельности в мужестве, надежный приют в старости, родное место упокоения костей наших по смерти... Нам остается только спешить благое делать ко всем, паче же к присным по вере и отечеству (Гал. 6, 10). И, возлюбленный мой, не забудет Господь этого труда любви во благо дарованного нам Богом отечества и соотчичей наших. Сам Он устами Пророка своего вещал некогда дому Иаковлю, показывая условия Богоугоднаго поста, и в делах любви к соотчичам указывая необходимейшее дополнение к делам Богопочтения и одно из вернейших средств к стяжанию благоволения Его: раздробляй алчущим хлеб твой и нищыя безкровныя введи в домы твоя: аще видиши нага, одей, и от свойственных племене твоего не презри. Тогда разверзется рано свет твой и исцеления твоя скоро возсияют: и предидет пред тобою правда твоя и слава Божия обимет тя (Ис. 58, 7 - 9). Да напечатлеется в душах наших и этот отрадный и успокоительный глагол Господень, и да возбудит он в нас живую ревность к посильному служению благу ближних своих, с которыми связывает нас святая воля Божия, как члены единого тела, питая нас одним хлебом, ограждая одною Властию, освящая и спасая одною Верою! А между тем отечество земное да напоминает нам о другом драгоценнейшем отечестве нашем — вечном крове душ на небе, и любовь к отечеству земному частию да будет приготовлением к наследию отечества небесного, частию да послужить образцом любви к нему! Мы знаем, как близко к нашему сердцу все, что касается до земной отчизны нашей, и как мы скорбели бы об ней, если бы жили вдали от нее: так-то должно быть близко к нашему сердцу все, что касается другого нашего отечества. И это будет так, если мы также часто будем переноситься к нему мыслию, как часто переносились бы мыслию к родине, живя в чужом краю... Мы видим, как много пожертвований приносят собратия наши в пользу отечества, посвящая ему не редко все удобства жизни, здоровье, часто жертвуя самою жизнию: поучимся у таких собратий верному служению своему отечеству небесному. Если мы будем столько же верны своему отечеству небесному, сколько, на пример, доблестный воин — своему отечеству земному: будем уверены, что имя наше не будет забыто в книге живота вечного в царстве Божием, как не забывается память вернаго слуги отечеству между добрыми соотчичами, или лучше, как она не забывается у престолов Господних в святых храмах православного нашего отечества! Небо еще дольше сохранит память достойных слуг царствия Божия... Там вечность!