Есть смертные болезни телесные; есть и душевные недуги смертные (1 Ин. 5, 16). И они также верно ведут нас к своему концу, как и те. Но тех одно имя приводит нас в трепет; а эти часто мы видим в других и носим в себе с каким-то странным спокойствием, как будто болезнь тела страшнее погибели души... Не от того ли это, что разрушительная сила греха, губящего душу, действует в нас не так заметно для нас, как видимо разрушающая тело опасная болезнь телесная? О, если бы мы могли видеть, как большая часть грехов наших мало по малу подрывает в нас начала духовной жизни, зарождая в нас смерть вечную: мы бы не были так невнимательны к грехам, так беспечны в отношении к душе!...

Что же мешает нам видеть это? Всмотритесь в себя, присмотритесь к другим, припомните несчастный пример тех, которые погубили свои души служением греху: при свете слова Божия вы без труда приметите следы душеубийственного яда в любимых вами грехах, которые не редко считаете извинительными слабостями... Есть у нас и грехи слабости и неведения, «кто бо чист от скверны, аще и един день жития его на земли» (Иов. 14, 4)? — Не о них слово: случайно возникающие неправильные движения мысли и желания, проявляющиеся в неосторожном слове или необдуманном поступке, тотчас-же осуждаемые совестью и исправляемые раскаянием, они походят на случайные и лёгкие немощи нашего тела, так же скоро при врачебных пособиях проходящие, как и возникающие, опасные только в том случае, когда, повторяясь часто, оставляются совершенно без внимания. Но не всякое греховное действие есть грех слабости; тем более не грех неосторожности только и увлечения греховное состояние, «когда человек не исполняет самохотно и самопроизвольно повелений Божиих» (Прав. Исп. ч. III, в. 18). Есть греховные дела и состояния, которые, в самом начале преодолевая живую силу совести, разума и свободной воли в человеке, подрывают в нем все основания благочестивой жизни и спасения, и, если он остается нераскаянным, несомненно, ведут его к вечной погибели (Там же, в. 21). Узнать их не трудно - по указанию слова Божия и Церкви, и по тем начаткам разрушения, какие они вносят в душу, овладевая ею.

Слово Божие и Церковь с особенною силою предостерегают нас от дерзкого упования на благодать Божию и дерзкого ропота, от противления ясной и доказанной истине и отвержения веры (Там же, вопр. 38), вообще от грехов так называемых против Духа Святаго, о которых сам Господь сказал, что они не отпустятся ни в сей век, ни в будущий (Мат. 12, 32). Всмотритесь ближе, вы сами увидите, что все это, действительно, смертоносные недуги души, которых надобно бояться, как вечной смерти, которые, если они постигают нас, надобно врачевать с поспешностью страха неизбежной гибели. Они видимо прерывают всякий спасительный союз человека с Богом, подрывая таким образом первую основу спасения и пролагая путь к страшному отчуждению от Бога в аде, месте вечного мучения отверженных. Вы равнодушно выслушиваете от другого выражение дерзкого упования на благодать Божию: «если угодно Богу, спасусь; если не угодно, погибну» (Там же в. 30); думаете, что за нужда входить в длинные рассуждения с тем, кто, не отрицаясь от спасения, обольщает себя надеждою спасения одною верою, без добрых дел (там же в.41)? Но, ради требуемой от вас законом Божиим любви к вашему ближнему, ради уважения к собственным вашим убеждениям касательно веры и спасения, всмотритесь в жалкое состояние вашего заблуждающегося собрата, куда направлен путь его? В чаянии спасения, которое будто бы придет к нему само собою, он не прилагает никаких усилий к тому, чтобы стяжать какую-нибудь добродетель, он даже не помышляет об этом, нет у него ни желания спасения, ни молитвы о благодати; а между тем жизнь наводит его на различные соблазны, пролагает путь иногда к самым тяжким грехам, которым он беспечно предается в безумной надежде, что если ему быть спасенным, то благодать Божия все покроет, все восстановит. В надежде на силу веры, будто бы оправдывающей без пособия соответствующих ей дел, он небрежет об исполнении закона, не обращает внимания на состояние своей души, ничего не хочет сделать для Бога, считая себя в праве разсчитывать на спасение, как уже на свое достояние, заслуженное тем, что он не позволяет себе отвергать истины Божией... Ослепленный суетною надеждою, он, быть может, не в состоянии видеть всей опасности своего состояния. Но вы, которые знаете, что спасение, даруемое нам, со стороны Бога, во всяком случае туне, как самая жизнь наша, как все блага, какими мы пользуемся, совершается Богом отнюдь не без нашего содействия, - что вера, даже чудодействующая, когда не оправдывается святою жизнью, не может принести нам пользы (Мф. 7, 22), вы, которые видите, что ваш заблуждающийся собрат, разумный, может быть, в делах жизни, не хочет прояснить в своем сознании своего главнейшего дела труда спасения, и весь этот труд предоставляет случаю, — что ему, губящему жизнь в бездействии, нечего будет сказать в оправдание свое ни себе на смертном одре, ни Богу на суде Его, вы понимаете, на краю какой страшной бездны беспечно почивает брат ваш: и ужели у вас достанет жестокости не возбудить его, не спасти его?... Сами вы, под тяжким гнетом постигшего вас несчастия, не знаете меры своей скорби, не можете удержать себя от ропотливой мысли и ропотливого слова?... О, ради вашего спасения, следите в эти минуты за каждою своею мыслью, за каждым своим словом. Если может быть на вас какая-либо тяжкая вина, то это, прежде всего, дерзновенный ропот против Бога; если может быть у вас какая опасная болезнь, то это, более всего, отчаяние. Не говорите: не важное дело какое-нибудь, невольно сорвавшееся с языка, слово, хотя бы и слово ропота, выжатое из сокрушенного скорбью сердца. Это слово именно самое преступное дело, самый страшный грех. Как, вы, одна из тварей Владыки всего мира, пред которым благоговеет мир духов небесных и трепещет вся природа — дело рук Его, — вы, объятый, так сказать, со всех сторон милостями Бога, даровавшего вам жизнь и все блага ее, устраняющего ваше спасение и, ради него, посещающего вас отеческими наказаниями, - вы дерзаете судить Его дела, оскорблять имя Его, роптать на спасающую вас волю Его, и — не страшитесь гнева Его? Щадите себя; есть преступления, «им приготовлен мрак вечной тьмы» (2 Петр. 2, 17): первое из них — хула на Бога (ст. 10). Второе отчаяние, «оскорбительное для милосердия и благости Божией» (Там же, в. 40). Каин погиб от того, что, пораженный сознанием своего преступления, отчаивался в милости Божией и только твердил в отчаянии: «наказание мое больше, нежели снести можно» (Быт. 4, 13). Смотрите, каким широким путем идете к вечной погибели вы, которые предаетесь отчаянию, даже не по сознанию своей вины пред Богом, не из-за спасения, а по причине только какого-либо лишения и скорби, может быть, посланной вам для вашего же блага. Вот уже вы не верите в благодетельный промысл Божий, пекущийся о вас, отрицаетесь от покорности воле Божией, спасающей вас посещениями горестными, теряете ревность к добру, какую прежде имели, своекорыстно служа Богу из-за временных благ; а между тем, по мере вашего удаления от Бога, ваша страстная привязанность к тому, чего лишились и о чем скорбите без меры, растет больше и больше, хотя от этого не прибывает вам даже какого-нибудь, хотя бы и греховного, удовольствия. Что же? Не говорю уже о тех оскорблениях Богу, какие вы делаете, сомневаясь в промыслительном милосердии Божием... Какие основания полагаете вы в себе для будущей жизни, в которой мы будем восходить от славы в славу, восходя от совершенства к совершенству?... Страсть, мучащая вас здесь, перейдет с вами и туда; где же будет там место ваше?... Нет, казалось бы, нужды особенно предварять кого бы то ни было, что последний из указанных грехов смертных против Бога отвержение веры в упорном противлении дознанной истине Божией, есть страшный, погибельнейший из всех грехов. Кто с содроганием не отвратил бы своего сердца от одной мысли о подобном преступлении, которое есть преступление, вместе, и против Бога, и против собственного нашего спасения? Но... людям надобно бывает иногда доказывать, что яд убивает, хотя и медленнее, даже и тогда, когда принимается в меньших приемах. Вы не отвергаете веры; но зачем в душе вашей находят себе место — дерзкие суждения о том, что внушает вам вера, сомнения, которых вы не хотите исправить? Зачем так часто, в оправдание своих слабостей, вы то дерзновенно осуждаете строгость требований закона Божия, то и в своих и в чужих глазах наводите тень сомнения на добрые дела вашего брата (Там же, в. 41)? Все это служит признаком того, что вы недугуете, и опасно недугуете, неверием. Опасно, говорю, недугуете. Этот произвол в выборе предметов верования и правил жизни, для которой руководительным началом, и при законе Божием, вы поставляете свою волю, отнимет всякую заслугу у ваших дел богоугождения: служение Богу с того именно и начинается, что человек совершенно пленяет свой ум в послушание веры и свою волю покоряет всецело закону Божию. Это недоверие к искренности чувств и к чистоте жизни ближних ваших легко может послужить поводом не только к охлаждению в вас самих ревности к преуспеянию в добре, но и к извинению различных грехов, каким, по увлечению, вы будете предаваться... То и другое вместе — и произвол в своей деятельности, и недоверие к ближним— подрывают все начала нравственного преуспеяния: и преданность к Богу, и любовь к ближним, и самоотвержение, без которых не сделать ни шагу ко спасению.

Да избавить Господь всякого и от смертных грехов против ближнего, которые, нарушая существеннейшие обязанности наши к ближним и подрывая самые основания союза с ними, отнюдь не могут быть совмещаемы с верным служением Богу, от грехов, вопиющих об отмщении и, во всяком случае, при нераскаянности, ведущих к вечной погибели! Не говорим о человеко-убийцах, которые, совершая свое страшное преступление, подавляют в себе и страх Божий, и всякое чувство не только привязанности, но и жалости к ближним, и совесть, и смысл в себе самих, делают себя чуждыми не только царствия Божия, но и всякого общества человеческого. Избави Бог каждого из нас и от намеренного, или, по крайней мере, сознательного соблазна ближних ко греху (Мф. 18, 6). Это тоже страшный грех, смертный грех. Какого преуспеяния в добре ждать от человека, который, забывая страх Божий, увлекает другого в грех, поставляет во вражду с Богом, у кого нет и на столько чистой любви к ближнему, чтобы, по крайней мере, не учить его злу, не вовлекать в погибель, у кого до такой степени сильна страсть, или закоренела привычка ко греху, что он не только уже не стыдится обнаруживать свой грех, но и вводит в участие в нем другого? Какого и ему добра ждать себе в будущем, ему, который увлек в грех и погибель другую душу, быть может, до того чистую и невинную?... Избави Бог всякого и от другого, также тяжкого и страшного греха, — от притеснения бедных людей, вдов и сирот (Мал. 3, 5). Не напрасно Господь угрожает особенно строгим судом гонителям бедных и беззащитных. Отец вдов и сирот, Он, ограждая этою угрозою тех, кто Ему оставлен есть, предостерегает других от несправедливости к несчастным, как от страшнейшего и опаснейшего греха. Неблагонадежный член общества человеческого тот, кто не только не знает чувства сострадания, но и готов обидеть несчастного, если в этом будет для него польза: какой несправедливости не допустит он в жизни, когда и несчастие не трогает его самолюбивого сердца? Какой же он член Церкви — общества спасающихся, какой член царствия Божия? Где у него вера в Бога? Какого доброго чувства к ближним искать в нем? Какую добродетель можно предполагать в нем, в его жестоком, бесчеловечно-жестоком сердце? О, как далеко, как неизмеримо-далеко отстоит от истинных чад Божиих, полагающих душу свою за други своя, он, без жалости исторгающий новые слезы из не обсохших еще от слез очей несчастного, отнимающий последний кусок хлеба у бедного, которому, напротив, должен бы помочь!... Нет, нет, не в раю ему место!... Избави, наконец, Бог всякого от тягчайшего же греха непокорности и неуважения власти родительской в семействе, предержащей в обществе, духовной в Церкви (Исх. 21, 15 — 16. Притч. 20, 20. Рим. 12, 2. Мат. 18, 17). Св. ап. Петр поставляет о господстве нерадящих (2 Петр. 2, 10) на одном из первых мест между теми, кого называет он источниками безводными, облаками, от ветр преносимыми, кому, по слову его, мрак темный во веки блюдется (ст. 17). Действительно, не жди уже искренних дел Богоугождения от человека, для которого нет ничего святого даже во власти, освящаемой природою, Церковью и Богом, не ожидай дел правды, не только благотворения, в отношении к ближним от того, кто не умеет уважать даже святыни власти отеческой, правительственной и духовной, не ищи порядка в жизни того, кто не знает ничего выше себя и своей воли. Но не надейся и он, противник Богоучрежденного порядка взаимного подчинения, на какую-нибудь долю блаженства в царствии Божием: кто не умел на земле приучить себя к повиновению живым орудиям промышления и власти Божией, тот еще не приготовил себя к царствию Божию, не приготовил себе места на небе, где первое условие и источник блаженства — всесовершенная покорность воле Божией.

Храни нас Господь и от грехов против существеннейших наших обязанностей к себе самим, от грехов, обнаруживающих и усиливающих в нас нравственную порчу, делающих нас неспособными к истинному, Богоугодному добру, напротив, открывающих путь ко всякому злу и, вместе с тем, при нераскаянности, к несомненной вечной погибели. Люди защищают иногда в себе гордость, как одну из пружин, возбуждающих в нас более усиленную деятельность на различных поприщах жизни, как одно из орудий ограждения себя от каких-нибудь унизительных слабостей или пороков: жалкое смешение в понятиях двух вещей, совершенно различных, — благоговейного уважения в себе к тому, что Господь вверяет нам, как дар своей благости, как драгоценное сокровище, в употреблении которого мы должны отдать некогда строгий отчет Ему, с ненавистною Богу и человекам гордостью, основанною на самом грубом самолюбии, которое и самые дары Божий, и самые труды наши для Бога обращает в личное наше достояние, отличие, преимущество, в предмет самоуслаждения и надмения пред другими! Храни нас Бог от этой духовной заразы, отравляющей всю душу, всю жизнь человека, и дела Богоугождения, и связи наши с ближними, и труд собственного нашего усовершенствования! Искренни ли будут, если будут, усилия наши сделать что-нибудь угодное Богу, когда, заразившись гордостью, мы самые дары Божии, которые бы должны были, святою жизнью, возвратить Богу, усвоили себе, употребили в пищу своему самолюбию? На чем могут основаться добрые отношения наши қ ближним, когда, зараженные гордостию, мы от ближних ждем только подобострастного внимания к нашим достоинствам и преимуществам, сами, в свою очередь, готовы всегда унизить их, отнять у них и явные заслуги, чтобы на их унижении утвердить возвышение свое? Какого доброго успеха в жизни ожидать нам от себя, когда все дело жизни для нас заключается в том только, чтобы то-и-дело останавливаться среди своих трудов и более или менее незаслуженно услаждаться ими, когда вся цель нашей деятельности состоит только в том, чтобы питать свое самолюбие и льстить ему? Если чего можно ждать от такой жизни, то разве только одного безмерного развития самолюбия. И после такой жизни, если можно ждать чего, то разве только одного — плачевного участия в страшной участи падших духов, увлеченных в бездну ада Богопротивною гордостью, ожесточенною, неисправимою... Храни Господь всякого и от других, не менее гибельных, страстей: любостяжания, сладострастия и чревоугодия, зависти и злопамятства, которые легко увлекают сердца неосторожных!... Не верьте внушениям вашего оплотяневшего сердца, когда оно старается возбудить в вас излишнюю заботу о том, что есть, что пить, во что одеться, чем обеспечить свою будущность... Горько будете вы впоследствии оплакивать свое послушание внушениям страсти. Она прикует вашу душу к земле, не давая вам минуты помыслить о небе. Когда вы будете думать о своей вечной участи, она будет твердить вам, что еще до перехода в вечность надобно будет вам пережить годы старости, для которых нужно припасти необходимое; когда вы будете молиться, она то будет отвлекать дух ваш от молитвы к сокровищу вашего сердца, к деньгам, которые нужно охранить, — то будет вмешиваться в самую молитву вашу и осквернять ее, внушая вам одну только мольбу к Богу об умножении или сохранении вашего стяжания, которому в жертву принесли вы жизнь свою. Она ожесточит вашу душу, сделает ее глухою к воплям и стенаниям ближних ваших: звук монеты, которую вы хотели бы подать нищему, болезненнее будет отзываться в сердце вашем, чем скорбный вопль несчастного. И вы сожмете руку, невольно простиравшуюся для подаяния. Она подавит в вас благороднейшие потребности, безраздельно владея вашею душою: ум ваш будет только слугою вашей страсти, равно как и ваша, по имени только свободная, воля, ― золото будет составлять предмет вашего труда днем, беспокойной заботы ночью; в последние минуты жизни, когда страх смерти будет внушать вам молитву, страсть прикует взор ваш к вашему сокровищу. И перенесете вы с собою в другой мир одну только страсть, для которой там нет уже пищи; есть только - наказание... Не увлекайтесь и льстивыми приманками сладострастия: временная греха сладость будет выкупаться страшными потерями, крайним злом. Людям, — всего хуже, если еще людям недостойным, отдадите вы самое лучшее сокровище своего сердца чувства любви, которую должны бы посвятить, как драгоценнейший дар, Богу, прилепляясь к Нему всем сердцем. Но и людей как вы унизите в глазах своих, когда привыкнете смотреть на них, как на орудия страстей ваших! По крайней мере, трудно ожидать от вас искренних чувств уважения и любви к ближним, которые вы будете попирать, когда дерзновенно позволите себе, по внушению только несмысленной страсти, злоупотреблять даром чадородия, священными правами супружества и т. п. А что вы сделаете с собою, предавшись влечению греха? Не говорю о тех тяжких преступлениях внешних, какие вы, как тяжкое иго, возложите на свою совесть, ― как много зла внесете вы в самую свою душу! Ослабеют душевные силы ваши и для всякого земного благородного занятия; что же в состоянии будете вы сделать для неба с вашим обессиленным умом, уступившим над собою власть плоти, ―с вашим нечистым воображением, то напоминающим постыдные события, то создающим соблазнительные образы, с вашим растленным сердцем, которое вы приучили к грубым наслаждениям, и тем самым отдалили от всякого доброго, святого чувства, — с вашею расслабленною волею, бессильною уже противиться страсти при всем сознании ее низости и недостоинства?... Чего же потом ожидать вам от Бога, «ему же не приселится лукавнуяй» (Пс. 5, 5)?... Не уступайте над собою власти и чреву: чревоугодие столько же опасная, сколько и низкая страсть. Она начнет с того, что будет внушать вам неизбежную необходимость попечения о теле и его здоровье для полезной деятельности. Окажите этим внушениям внимания больше, чем следует, и вот уже вы начали удаляться от неба и от Бога. Мало-по-малу привыкнете вы заботиться только о временном благосостоянии, и предметом строгого внимания души вашей сделаются вещи - самые ничтожные. А потом?... Потом останется только следить, как вы позволите себе освобождать себя от обязанности святить известные дни воздержанием и постом, а может быть, и от других обязанностей в отношении к Богу и самим себе, неудобно совмещаемых с своенравным служением своим прихотям, как мало по малу вы совсем удалитесь от царствия Божия, которое несть брашно и питие (Рим. 14, 16). Не давайте, наконец, в душе своей места зависти и злопамятству. По суду человеческому, это ― самые опасные болезни сердца, отравляющие жизнь человека и иссушающие силы его. Это, прибавим, одни и из самых страшных болезней души, исход которых — смерть вечная. Зависть к благу ближних поставляет вас во враждебные отношения к Богу, которого суды и распоряжения вы позволяете себе судить и, может быть, осуждать. Злопамятство, в основании которого непременно должно лежать убеждение в злобе и злонамеренности людей (кто привык смотреть на проступки других более, как на дела слабости, неведения или увлечения, — что весьма часто, действительно, бывает вполне справедливо, тот не будет долго помнить зла) подрывает в вас доверие к ближним — основание всех благоприятных отношений ваших к ним. То и другое вместе в состоянии сделать вас самих человеком злым, холодным, неспособным к воспитанию в себе какого либо живого доброго чувства, — а в след за тем и недостойными царствия Божия, которое есть «правда, и мир, и радость о Дусе Святе» (Рим. 14, 17).

Но всего больше будем ограждать и себя и других от увлечения в какое-нибудь из греховных состояний, тем более опасных и страшных, что, заражая всю душу, всю жизнь нашу, они и самые безразличные действия наши, самые даже, по видимому, добрые дела низвращают и обращают нам в грехи, ведя нас к неизбежной гибели.

Страшно состояние больного, который быстро идет к гробу, не подозревая своей опасности, или, свыкшись с своею болезнью, а с другой стороны, не имея благоразумия и силы отказаться от приобретенных привычек, беспечно продолжает вести прежний образ жизни, не принимая никаких мер против болезни. Еще более страшно состояние больного, который усиливается скрыть подозреваемую или и видимую уже болезнь и от себя, и от других. Но если эти состояния телесных недугов, ведущих к временной смерти, страшны: то состояния нравственной беспечности, ожесточения, рабства, лицемерия и самопрельщения — ужасны!.. Этот несчастный, беспечно проживающий годы за годами без мысли о будущем, что делает он с собою? что приготовит он себе в будущем? Случай наводит его на те или другие добрые дела; но — они не его достояние, потому что случайны, бессознательны, и нет в них никакой заслуги пред Богом. Но случай же наводит его и на пороки, и даже на преступления, которые, при существующей в нас силе совести, не могут уже считаться чуждыми сознания и свободы, — и все эти пороки и преступления, умножающиеся с каждым днем, остаются на душе его, как тяжкий груз, который увлечет его ко дну ада... Этот, враг собственной души своей, дерзко идущий на вечную погибель, делает себе еще больше зла. Остановись, несчастный! Не все будет для тебя время долготерпения Божия; придет день, когда будет воздано тебе страшное воздание за все, чем ты оскорбил Бога, от нечистой мысли до преступного дела! Смотри, злобою своею ты уже сделал себя общником мучения духов злобы, — ты уже здесь лишил себя мира совести, которой боишься, которой бежишь, голос которой думаешь и усиливаешься заглушить в шуме страстей, в обществе других сынов погибели. Есть еще время и покаяния: спеши воспользоваться им, или... с минуты на минуту жди откровения гнева Божия и вечного мучения, которого начатки в себе уже носишь... Скорбно смотреть и на тебя, нравственно рабствующий собрать мой, — не имеющий дерзости отречься от добра, но не имеющий и любви к нему, колеблющийся между добром и злом, между Богом, которого страшишься, и своим самолюбием, которому угождаешь! Нерешительный труд твой в повременном исполнении заповедей Божиих только из-за страха не спасет тебя: ты понимаешь это сам, укоряемый своею совестью, недовольный своею добродетелью. А те грехи, твои любимые грехи, которых победить ты не умеешь, или не хочешь, — те страсти, которые воспитываешь, которые усиливаешь в себе своим повременным возвращением к ним, — они пойдут за тобою и в гроб и вовлекут в погибель: можно колебаться между добром и злом в свободной деятельности; но средины между блаженством рая и мукою ада нет, кто не заслужил, кто не приготовил себя для рая, тот должен страшиться ада... Жалок, крайне жалок и ты, самопрельщенный труженик добродетели, или, быть может, вернее, служитель греха. От себя укроешь ты, может быть, свой недуг, которого не хочешь видеть в себе; но укроешь ли его от Бога? ослабишь ли самопрельщением самый недуг? Ты даешь великую цену и значение твоим добродетелям; не затрудняешься найти извинения своим слабостям и порокам... Хочешь ли узнать, как ты жестоко обманываешь себя? Возьми книгу закона Божия, измерь широту заповеди его, — и тогда уже суди о своей добродетели. Вникни в силу страшных определений Божиих, карающих грехи, прилипнет язык твой к гортани твоему, когда ты узнаешь страшные суды Божии на всякое нечестие и неправду... Или, если не хочешь принять этой меры спасения, наперед знай, что, после твоего самовольного суда о своих заслугах, предупреждающего суд Божий и останавливающего тебя на половине пути преуспеяния в добре, тебе ничего не остается ждать от суда Божия, кроме осуждения... Но ужаснее всех твое состояние, лицемерствующий ревнитель добродетели и искренний слуга греха! Не верующий сердцем, ты приобретение мнишь благочестие (1 Тим. 6, 12), оскорбляешь Бога своею дерзостью, оскорбляешь то, что есть святого в душе человеческой, совесть и нравственное чувство; дышишь безмерным, всепоглощающим самолюбием, до потери совести рабствуешь страстям, которым служить заставляешь самую добродетель: конец твой явен, — ты не внидешь в царствие небесное (Мат. 5, 20), если не возвратишься с твоего погибельного пути и, пока еще есть время, не поучишься для Бога искренно подвизаться в добре, которым доселе пользовался, только как средством для себя, думая одною личиною обмануть не только людей, но и — Бога!