Есть что-то грустное в унылом вое осеннего ветра, в пустынной наготе полей, или пожатых, или покрытых чернеющею под дыханием первого осеннего холода зеленью будущей жатвы. В этом вое слышатся отголоски каких-то знакомых воздыханий и стонов; эти поля, опустевшие, безжизненные, напоминают грустные стороны человеческой жизни. Но зачем бежать и от грустных иногда впечатлений? Отчего в иную пору не дать места и думе, от которой навернулись бы, может быть, на глаза слезы? Знаю, что часто для души бывают полезнее слезы, нежели веселие, и ―продолжаю прислушиваться к вою осеннего ветра, и не перестаю всматриваться в грустную даль опустевших или чернеющих полей. Природа, может быть, подобно людям, больше говорит доброго в ненастные дни. Грустно припомнить потерянные дни юности, тихие, светлые, полные жизни дни, которые уже не возвратятся. Но как-то невольно припоминаешь их, прислушиваясь к жалобным стонам твоим, бесприютный скиталец полей опустевших, как будто плачущий о светлых днях весны. Не того жаль, что прошли безмятежные дни детства, беспечного и весёлого, что улетела пора юности, умеющей такими светлыми красками раскрашивать в глазах наших жизнь, мало знакомую с горем. Не того хотелось бы, чтобы возвратились ко мне прежние ласки отца и матери, отеческий кров и свой родной круг, забавы детских дней и спокойный сон юношеских ночей. Хорошо детство в свое время; приятны забавы юности для юноши. Жаль именно того, что лучшие дни жизни потеряны; хотелось бы возвратить годы юности для того, чтобы исправить грехи юности. Была пора, когда юная впечатлительная душа моя, много раз до глубины растроганная благолепием церковной службы, стремилась, рвалась к святому храму Божию... Боже мой, Боже мой! Если бы беспорядочные забавы детства и рассеянность юности не заглушали во мне живых стремлений сердца моего к Тебе, кого по природе так жаждет, так усильно ищет душа человека, доколе еще не подавлены в нем святые потребности духовной жизни: младенческий лепет молитвы моей не погиб бы для меня, как ранний цветок, дозреть не успевший. От лет младенчества я преуспел во многом, многому учился, многое узнал... Как бы хорошо я уже знал теперь сладость молитвы, как бы хорошо умел уже молиться, если бы во все эти годы не переставал учиться молитве!... Была пора, когда, согретый ласкою матери и нежным вниманием отца, я, с своим жаждавшим счастия и радости сердцем, мог бы быть счастлив, так счастлив, как может, быть, в другой раз в жизни уже не буду... Вот бы когда поучиться любви к людям, благодарности к благодетелям, уменью пользоваться счастием, которое Бог посылает. Но пора эта уже прошла... что осталось от ней? Любовь матери, готовой принести в жертву за мое счастие и спокойствие все, приучила меня к ложной и гибельной мысли, будто она все делала по одному долгу, не имея права на мою признательность, на мою ласку за ее ласку. Заботами отца обо мне развивались только во мне новые и новые прихоти... И не знал я, своенравный ребенок, что значит истинная, чистая любовь, искренняя признательность, полное счастие... Была пора детской чистоты сердца, незлобия и спокойного послушания, когда бы можно было на деле изучить всю сладость жизни в мире с совестью, пред всеми открытою, всю цену мира с ближними, всю пользу послушания... Но мысль и желание бежали тогда вперед, и, в чаянии того, что я некогда буду тоже взрослый, с своими правилами и с своею волею, беспечно упустил я то, что было в руках... Пришли дни юности, время развития сил, пора деятельного приготовления к жизни. То были чудные дни надежд и стремлений, предначертаний и трудов. О, если бы все, что Господь вложил доброго в душу мою, развил я, возрастил и усвоил тогда себе с теми усилиями, к каким был способен; если бы свои, прекрасные сами в себе, порывы юной души приложил к труду достойному! Но вместе с летами возрастали во мне те дурные свойства, которых семя принял я в себя еще в детстве; вместе с напряжением сил, начали возбуждаться страсти. И вот эти юные годы, которые должны бы были венчать собою детство мое, — эти драгоценные годы, когда все доброе должно было бы созревать и крепнуть в душе моей, чтобы потом проявляться в моей жизни, — эти годы потеряны! Не так потеряны, чтобы только в продолжение их не приобрел я ничего доброго, не сделал ничего полезного ни для себя, ни для других; нет, в жизни нет пробелов: не делаешь доброго, так делаешь худое, - юные годы мои были злоупотреблены... Ум мой жаждал познаний; я без разбора стал питать его всем, что попадалось. Я забывал, что в отношении к душе не принимал той весьма естественной предосторожности, какую всегда имел в отношении к телу, пересматривая каждый кусок хлеба, какой хотел вкушать; я забывал, что немного высмотришь, если беспрестанно будешь обращать взор свой то туда, то сюда, не останавливая его ни на одном предмете, — что не много узнаешь, без разбора перебегая от одного сведения к другому; я забывал, что, принимаясь за дело без цели, естественно, не дойдешь ни до какой цели; что, не подчиняя себя руководству других, не узнаешь и первых букв азбуки, не выучишься ничему. И приучил я ум свой к праздной мечтательности, которая не дает мне возможности теперь приложить к делу и тех познаний, какие были приобретены, —к суетной пытливости, которая не дает утвердиться во мне ни одному глубокому убеждению... Сердце мое жаждало счастья, радостей. Что же я сделал для своего сердца, для своего счастья? Создал для себя свой призрачный мир с воображаемым счастьем, с небывалыми радостями, которые и преследовал с легкомыслием дитяти.. Когда прошли годы приготовления к жизни, когда жизнь предстала с тем, что она может дать действительно, оказалось, что лучшие годы были потеряны на воспитание потребностей ложных, надежд не сбыточных; что, вместо того, чтобы уже жить и наслаждаться теми радостями, какие Господь по милости своей посылает, мне нужно еще приспособлять себя к жизни и, что еще хуже и горестнее, скорбеть о грехах юности... Волю мою нужно было заранее приучить к твердой, правильной деятельности, которая бы впоследствии и мне сделала честь, и ближним принесла пользу... И я мечтал в минуты разгорячения моего юношеского воображения, что мне остается только дорасти до зрелых лет, чтоб быть деятельнейшим и полезнейшим членом общества. Мечтал, а жизнь протекала не заметно; а время приготовительного упражнения воли в добре улетало мало-по малу... Прошло оно, это дорогое, невозвратимое время; пришла пора деятельности; на деле оказалось, что нет у меня ни довольно послушания, к которому так хорошо можно мне было приучиться в годы юности, но без которого в обществе человеческом и при самых блистательных дарованиях не будешь полезным членом; ни довольно терпения, без которого ни шагу не сделать ни в каком деле; ни довольно любви к долгу и ближним, не заменимой ни самолюбием с его расчётами, ни страхом с его постоянными опасениями. В товарищах детства я не привык видеть людей, отношения к которым в свое время должны были подчиняться святым требованиям закона Божия, как и теперешние мои отношения к ближним; мне приятно было видеть в товарищах свидетелей моих успехов и похвал; а о своем долге в отношении к ним я не думал.. И вот теперь это так горько отражается в моей деятельности, нуждающейся, по привычке, во внешней опоре. И вот теперь жаль становится тех драгоценных дней, когда от искреннего, отверстого для любви и сочувствия сердца, я мог делать своим ближним, какое было по силам, добро, а делал больше неприятностей и оскорблений... О, Господи! греха юности и неведения моего не помяни! Я не умел принести Тебе в жертву первых плодов моей жизни... Даруй мне сил послужить Тебе всею душою, по крайней мере, теперь... Может быть, уже и позднее мое обращение; у Тебя много милости и человеколюбия для пришедших на труд угождения Тебе и в единонадесятый час!... Отцы и матери! Не дай Бог, чтобы детям вашим пришлось когда-нибудь оплакивать погибель дней юности. Но если придется, половина в этом вашей вины! Дети часто не знают, что теряют, не понимают, чего искать. Вы блюдите эти, чистые еще, души, приготовляйте их к будущим трудам жизни, к чаемым радостям неба. Похвальны — ваша чувствительная привязанность к детям, ваши желания им счастья. Но пусть эта чувствительность, эта забота о счастии ограждает их не от бессознательных и скоро высыхающих слез детства, а от поздних слез раскаяния и сожаления о прошедшем, жгучих, мучительных слез... Дети, дети! Берегите и вы себя, и дни своего детства. Весна в природе пройдет, и опять возвратится; но не возвратится ваше детство. Однажды в жизни окружены мы бываем нежною ласкою матери; считайте минуты этих ласк, дорожите каждою минутою. Однажды в жизни все в нас дышит совершенною искренностью, безукоризненною невинностью и чистотою сердца. О, храните, как драгоценнейшее сокровище храните благоухание этих небесных добродетелей, даруемых нам благодатью. Улетит оно; тогда уже возвратить трудно.

Грустно смотреть на увядающие цветы, на слетающие с деревьев пожелтевшие листья. Так, припоминается, увядает красота человеческая; так в продолжении жизни мало по малу отпадает то, что прежде льстило нашим чувствам; так с смертью спадает с нас все, чем в жизни мы увлекались сами и, может быть, гордились пред другими, как нашим заслуженным, прочным достоянием... Но пусть мертвеющая на время природа договаривает свой урок. Этот урок часто повторяют нам и гробы братий наших; только у гробов, которые нередко скрывают в себе останки человека, еще вчера беседовавшего с нами, уносят иногда к себе в могилу лучшие на земле надежды наши, у этих гробов учиться страшнее, чем у природы... Все земное дается нам только на время; все временное для вечности. Дитя плачет над увядшим цветком, и горьки для него слезы его; но —кто же сказал тебе, легкомысленный, что этот цветок никогда не увянет?... Человек скорбит о потерянных днях свежей юности, о крепости сил, о красоте своей, увядающей с летами... Но кто ж виноват в скорби твоей, легкомысленный? Кто уверил тебя, что круглый год будет для тебя весеннее утро, или летний полдень, что вся жизнь твоя будет игрою юности, что все твое назначение в том, чтобы блестеть красотою? Есть у тебя другое призвание, которому должны уступить место все забавы, все расчёты, все преимущества юности. Приятно посмотреть на цветущее здоровьем лице твое, прекрасный юноша! Но чрез двадцать - тридцать лет приятнее будет видеть на этом лице и морщины, которые проведут лета и священные заботы о благе общества, о пользе семьи твоей, и седины, которыми убелит твою голову время и труд,.. Гораздо больнее, по-видимому, терять то, что достается нам именно временем и собственным усильным трудом, — заслуженные преимущества, украшения, почести, которые часто заменяют в глазах людей седину, а когда украшают человека вместе с нею, делают ее почтеннее. На них люди рассчитывают, как, может быть, рассчитывало бы, если б могло, на свои листья дерево, имеющее в них свое естественное, к самому существу их привязанное, украшение. Но кто же виноват, что часто расчёты наши бывают ложны и превратны? Лист спадает с дерева, когда уже отслужил ему столько, сколько должен был служить его благу; дерево перестает на-время питаться окружающим его воздухом, спадает и лист, который служил его питанию, помог ему прирастить себе новый слой древесины. И не без пользы он падает тут, у ног дерева, которому служил и теперь стал не нужен; он сгниет и тем самым удобрить землю, питающую корень дерева. Пусть и у вас ваши внешние отличия и преимущества служат вам так же, как лист дереву. Живите сами для неба, пользуясь преимуществами своими, как средством к тому, чтобы сделать больше добра—для неба. В таком случае внешние преимущества ваши будут для вас существенно полезны. Но, в стремлении к своей высокой цели, вы не будете скорбеть, со вредом для души вашей, об их потере в минуты смерти. Спокойно будете смотреть вы, разлучаясь с жизнью земною, как все земное будет становиться для вас более и более чуждым. И по мере того, как все это будет терять для вас цену, вы горячее и горячее будете устремляться духом к небу, доколе дух ваш не возвратится к Богу и вечным почестям небесным...

Грустное зрелище представляют собою эти два поля, на которые обращается взор мой, везде встречающий только пустоту и омертвение. Давно ли вот это поле было так полно жизни, покрытое густою чащею хлеба? И вот теперь только вдали колеблется одинокий стебель, как будто намеренно осматривающийся во все стороны и поникающий долу, не находя вблизи себя родной семьи своей… Жалкий, лучше бы ты не оставался здесь; ты только наводишь больше грусти, при тебе пустота окружающих тебя полей становится виднее и тяжелее. Так иногда видишь бедного семьянина, у которого смерть отнимает одного за другим всех близких его сердцу и оставляет его одного среди чужих людей, не знающим куда приклонить голову, в ком искать участия и утешения... Грустное напоминание! — Перевожу взор свой на соседнее поле, и тут тоже. Помертвелое поле, на котором осенний холод насильственно приклонил к земле недавно зеленевшую траву будущей жатвы, как ты напоминаешь мне другое поле, поле смерти и тления, где покоятся кости умерших братий моих. И тебя погребет скоро зима, покроет холодным саваном, как наши руки покрыли саваном лица братий наших, как земля покрыла прах их... Но для тебя будет весна, когда опять ты зацветешь жизнью... Будет ли весна для наших полей, на которых зарыли мы останки дорогих нашему сердцу?. О, будет, будет, будет! Не скорби, не плачь, унывающий собрат мой, одиноким оставленный в целом мире. Не бессмысленный серп наёмного жнеца пожал вокруг тебя ближних твоих, оставил тебя одиноким. Господь, премудрый и всеблагий, послал Ангела своего взять от тебя тех, в ком полагал ты счастье жизни, чтобы, упокоив их в свое время, дать тебе одинокому дозреть на поле мира для житницы небесной. Не навсегда разлучил Он вас между собою, указав вам разные времена смерти и разные могилы для временного покоища. Придет время, умрем и мы с тобою, и возложут на лица наши саван, и покроет нас земля, как и прежде отшедших. Истлеем и мы с тобою, какие тлели они, как тлеет семя, посеянное в землю. Но Тот, кто из тлеющего семени воздвигает колос, богатый семенем, воздвигнет и нас в день воскресения; оживут эти могильные поля, на которых теперь не всегда найдешь и кость своего собрата; восстанут в нетлении и славе тела, которые мертвенным сном покоятся под этим крестом, проповедующим воскресение верующих в жизнь вечную. Придёт, придёт этот светлый день всемирного торжества, ожидаемый веками и от века умершими; придёт, как придёт весна после этой осени, наводящей грусть, и следующей за нею зимы, в иную пору заставляющей как-бы забывать, что у нас были и будут и весна, и лето!