Слева пустынный уголок парка. В отдалении, за кустарником, стоит на часах Варвара; за ней заметен какой-то склад. Справа – веранда маленького кафе-пивной. На веранде стойка. За стойкой – Любовь. На стойке обычная механика и принадлежности этого рода предприятия: пивной сосок, откуда льется пиво, манометр, кружки, бутылки с вином, закуски в тарелках. Ростопчук сидит на веранде за столиком.

Ростопчук. Всем увлекался, Любовь Кирилловна. Любил и целоваться, утирая затем уста, усы носил – и сбрил, размножался – двое детей было, и обои скончались, путешествовал по своей воле и по чужой тоже, служил по снабжению в тресте, смысла жизни искал, нашел его и забыл, на старости лет лейтенанта заслужил…

Любовь. А ведь вы разлагаетесь, Геннадий Сафронович! Вы раньше строже характером держались.

Ростопчук. Естественно. В тылу трудно – обязанностей мало, пива много.

Любовь. Но неужели вы теперь совершенно не способны любить кого-нибудь?

Ростопчук. Способен, Любовь Кирилловна, я ко всему способен.

Любовь. К пиву вы способны!

Ростопчук. Нет, после пива я могу стать безумцем и, например, полюбить женщину. Ну, а потом все равно пива захочется. Так что я не начинаю никого любить, а сразу выпиваю обе порции без промежутка на любовь.

Любовь. Ну, это же пошло! Вы живете без всякого аромата, без душевных иллюзий!

Ростопчук. А пена! А пивная пена! Я сразу вдыхаю ячменные поля, я вижу васильки, птичек там различных, как девушки в колхозах по вечерам поют. В пене – всё!

Любовь. Сегодня в кино «Тельняшка моряка» идет. Пойдемте со мной! Пиво там тоже в буфете продают.

Ростопчук. Нет. В кино часто моргать нужно. А я не моргающий. А сколько я вам должен за напитки?

Любовь. Не помню. Приблизительно кружек двести. Да это не важно.

Ростопчук. Я думал, больше. Это очень важно. А отчего у вас здесь так пустынно?

Любовь. Моя торговая точка не на месте поставлена. Тут зенитная батарея близко… Не везет мне с судьбою! А вам?

Ростопчук. Я сам судьбу везу! Что мне судьба! Я генералом не буду, не успею…

Любовь. Геннадий Сафронович! А как здоровье Александра Ивановича? Кто о нем заботится – неужели вы с Иваном?

Ростопчук. Мы. Мы его вылечили. Мы скоро вперед трогаемся.

Любовь. Как же вы его вылечили? Ему же было очень плохо…

Ростопчук. А мы просто. Генерал слушался моих указаний – лекарств не пил, компрессов ему не ставили, ничего не впрыскивали. Я велел ему жить нормально – и он стал жить.

Любовь. Никогда не поверю, чтобы мужчина мог без женского ухода встать на ноги… Отчего меня больше приглашали? Мне было тогда так приятно в вашей квартире! Там обстановка со вкусом и генерал такой симпатичный, и я заметила, что со мной он здоровей себя чувствует… Только напрасно он так рано вам велел уйти. И зачем вы тогда меня увели?

Ростопчук. Вам гулять настала пора.

Любовь. А мне все равно нравится генерал.

Ростопчук. Который?

Любовь. Но второй ведь не строевой службы! Он – так… Когда я еще увижу генералов? Геннадий Сафронович, вы должны организовать в нашем населенном пункте высшее культурное общество. Нам нужно развитие… Я хочу генералов! Не смейтесь надо мной: мне скучно!

Ростопчук. Я не смеюсь, Любовь Кирилловна. Я все больше и больше привыкаю, а впоследствии, вероятно, полюблю вас!

Любовь. А вы скорее, а то вы можете постареть.

Ростопчук. А вы?

Любовь. Нет, у меня еще время есть.

Ростопчук(вставая из-за стола). Тогда я сейчас!

Ростопчук идет к стойке. В это время появляются Климчицкий, Наташа и Череватов. Ростопчук замечает их и старается поспешно удалиться за стойку, за спину Любови, к выходу из кафе через заднюю дверь.

Любовь. Вы чего же шутите со мной? Иль вы пиво боитесь пить при генералах?

Ростопчук. Пить можно, но у меня дозы большие(Уходит через заднюю дверь).

Любовь(разглядывая Наташу). А она ему не пара! Нет, в ней чего-то тонкого нету – ни в фигуре, ни во взгляде. С генералами должны гулять высшие натуры! А это что – это случайность судьбы, слепая фортуна! Подумаешь: одна с двумя генералами!

Климчицкий и его спутники замечают Любовь и раскланиваются с нею; причем Череватов, одетый в генеральскую форму, снимает головной убор, а Климчицкий, одетый в гражданское платье, приветствует Любовь по-военному. Климчицкий сейчас в уравновешенном, спокойном состоянии духа, без прежнего скрытного напряжения.

Наташа(про Любовь Кирилловну). Какая она славная! В ней целое счастье для кого-нибудь хранится.

Климчицкий. Да, она добрая женщина. Только она ведет себя, как дитя, – для других это очаровательно, а для нее бывает и мучительно…

Череватов. Фитюлька!..(К Климчицкому). А вы что же, дорогой мой, у вас сейчас действительно вполне, это, так сказать, здравое самочувствие – или вы опять насильно действуете над собой, опять маскировка, камуфляж, маневр воли, обман врача и захват его в клещи, с целью бросить меня, старого, в котел окружения?..

Климчицкий(улыбаясь). Я как мог держался, Дмитрий Федорович… Я желал только исцеления… Мне нужно на войне работать! Я опирался только на одно свое сердце, я давил страдание одним своим сознанием.

Череватов. Ну, и что же – для этого вы показательно веселились, когда вам нужно было плакать?

Климчицкий. Я все средства пробовал… Но для исцеления мало оказалось одного своего сердца или одной своей воли, Дмитрий Федорович!

Череватов. Мало, мало!(Поднимается на веранду кафе, к Любови). Пива – две порции и гороховую летучку на блюдце!

Любовь обслуживает Череватова; вскоре она даже подсаживается к Череватову и чокается с ним пивной кружкой. Между ними идет мимическая сцена – в духе их характеров. Климчицкий и Наташа отходят в безлюдный угол парка, что находится слева от кафе. Там есть скамья. А неподалеку от скамьи, за садовым кустарником, стоит на часах Варвара.

Климчицкий. Копейка лежит. Надо поднять(Нагибается и поднимает с земли копейку). Хотите, я вам подарю копейку?

Наташа. Дайте ее мне. Я люблю копеечку.

Климчицкий дарит ей копейку. Наташа рассматривает денежку, потом аккуратно прячет ее в свой маленький кошелек.

Пусть бережется – сгодится когда-нибудь.

Климчицкий. Все надо беречь – и копейку, и хлебный колос, и вас…

Наташа. А вот червяк лежит – мертвый или живой?(Поднимает червяка и разглядывает его). Живой еще немножко, но его дядя мой растоптал – он ничего не замечает, он только думает.

Климчицкий. Может, он живой еще. Вы подышите на него.

Наташа(дыша на червяка). Он оправится, он терпеливый.

Климчицкий. Пустите его в прохладное место. Он работать будет, он тоже пахарь, он раньше крестьянина землю готовит, он жует ее и жует…

Наташа(пуская червяка в почву). Червяк – нужный человек. Ступай, трудись… Ветер шумит в деревьях, листья осыпаются, в природе всегда слышится какая-то музыка, а слов нету…

Варвара издает возглас девичьим альтом.

Череватов(кричит с веранды). Наташа, как называется еще неизбежность, непреодолимость, необходимость?

Наташа(сразу, автоматически). Безусловность, категоричность!..(К Климчицкому). Не обращайте внимания на мои слова.

Климчицкий. Говорите, что хотите делайте, что хотите, лишь бы вы не умерли. На вид вы не очень здоровы – вы молоко каждый день пьете?

Наташа. Нет, не каждый день. Нас ведь у дяди семеро племянниц, и все младше меня, да еще три тетки есть и дедушка в девяносто два года.

Климчицкий. Безобразие! Я прикажу с завтрашнего дня носить вам молоко!

Наташа. А к чему? Разве я особая какая? Мне молоко не нужно. Я и картошкой с маслом бываю сыта.

Климчицкий. Отставить! Я сам решу этот вопрос.

Наташа. Без меня не решите. Я – непьющая молока.

Климчицкий. Я вас приучу, я вас заставлю.

Наташа. А к чему? Я живу, как могу, всем довольная.

Климчицкий. Что значит – как могу?

Наташа. А это значит – как нужно.

Климчицкий. Нет, вы живете – как не нужно. Молока вы не пьете, дядя о вас не думает, вы можете погибнуть.

Наташа. Едва ли. Если бы могла, я уже погибла.

Климчицкий. Наташа!.. Кто же вас допускал до гибели? Погибать может только солдат!

Наташа. Неправда.

Климчицкий. Правда. Я лучше знаю. Мать вас родила лишь однажды, а солдат должен сберечь вас от гибели хоть тысячу раз.

Варвара издает возглас мужским голосом, подобный кряканью.

Наташа. От кого же меня нужно постоянно беречь?

Климчицкий. От злодейства, от врага. Возле вашей жизни должен всегда, вечно стоять солдат на часах. Иначе напрасно народ рождает своих детей, их умертвит злодейская сила. Что мать родила только однажды, то солдат обязан беречь постоянно – солдат так же нужен, как мать.

Наташа. Значит, когда я живу, кто-то другой должен умереть за меня?

Климчицкий. Должен. Это солдат должен, это я должен.

Наташа. Не надо!.. Никому не надо за меня умирать – что я? Какая от меня радость? Солдат лучше меня человек…

Климчицкий. Не лучше, не в этом дело. Смерть для солдата не казнь, а подвиг и свойство его. Он простой человек.

Наташа. Это правильно, а правильное не всегда ведь бывает.

Климчицкий. Но так должно быть!.. Наташа, как вы тут будете жить одна, когда я уеду? Я боюсь за вас.

Наташа. Я за вас тоже боюсь, там стреляют.

Климчицкий. Наташа… я опять хочу теперь жить, как прежде жил, – уехать на фронт, быть женатым, иногда отдыхать на скамье как сейчас, подбирать копейки и оживлять червей. Солдату мало нужно.

Наташа. Я могу только оживлять червей, подбирать копейки и не пить молока…

Череватов(кричит с веранды кафе). Наташа! Как называется куриное яйцо?

Наташа не успевает ответить.

Не надо! Вспомнил: белок!(К Любови). Итак, берется белок пополам с ветчиной!..

Любовь. А не лучше ли будет витамин С?

Череватов(кричит). Никаких витаминов! Ветчина, сало, говядина!.. Витамин – измышление.

Климчицкий. Вы можете пить молоко, вы можете быть счастьем человека.

Наташа. Для счастья другого надо быть очень хорошей, надо иметь в себе что-то такое, чего я в себе не чувствую.

Климчицкий. Но другой может это чувствовать.

Наташа. Это нельзя. Как же он может чувствовать то, чего нет. Зачем его обманывать? Ему это только кажется.

Климчицкий. Он в этом уверен.

Наташа. Веруют в пустое.

Климчицкий. Нет! Я вижу, я ясно вижу то, что…

Наташа(перебивая). Вы видите, что вам хочется видеть, а его не существует.

Климчицкий. Так где же оно есть, что мне нужно?

Наташа(терпеливо и кротко улыбаясь). Что вам нужно, того много на свете.

Климчицкий. Не уходите от меня! Что мне нужно – живет только в одном человеке.

Наташа. Я не боюсь быть несчастной, Александр Иванович. Я боюсь вашего несчастья.

Варвара издает возглас девичьим альтом.

Климчицкий. Наташа! Я вас совершенно не понимаю…

Наташа. Я, как Иван, хотела сохранить вашу жизнь… Я так думала… Вы лучше меня, Александр Иванович. Вы возвышенный человек! А я, я сама еще не знаю – кто я такая и чего я стою… И потом я должна сказать вам, Александр Иванович, что я была долго и опасно больна.

Климчицкий. Наташа… Зачем вы мне говорите эти пустяки? Если вы больны, я позабочусь о вас. Если вы сами не знаете, чего вы стоите, и если вы даже ничего не стоите – я обязан сделать так, и я сделаю, что вы будете стоить дорого, дороже всего на свете, и не для меня только, а для всех!

Наташа. Вы не знаете, что я хочу сказать, Александр Иванович…

Череватов(с веранды). Вам не пора пиво пить? А то мне кончать пора!..

Климчицкий(про себя). Опять этот старик! Я от него снова заболею – и уж тогда умру.

Череватов спускается с веранды из кафе и подходит к Климчицкому и Наташе.

Череватов. Ну, о чем вы тут бормотали? Или уже все ясно стало?

Климчицкий. Дмитрий Федорович, Наташа была сильно больна… А вы сейчас следите за ее здоровьем?

Череватов. Голубчик, у меня их семеро! Семеро! И одна Наташа как раз никогда не болела.

Наташа. У меня не болезнь – у меня смерть была.

Череватов. От нее я не лечу. Хотя, по совести, от нее только и надо лечить(К Наташе). А как же у тебя смерть была и как ты излечилась от нее? Это медицински интересно.

Наташа. Я болела долго головой. Меня били по темени. Сначала они хотели, чтоб я совсем умерла, потом они хотели, чтоб я наполовину умерла, а наполовину осталась живой, чтоб я стала страшной для народа, чтоб я стала безумной – от этого народ должен больше бояться немцев. У меня осталась рана на темени в голове, он зажила теперь, но там ямка. Вы попробуйте ее(Она рукой трогает свою голову).

Климчицкий тоже осторожно касается рукою ее головы.

Череватов. Обычная черепная травма.

Наташа. Обычная… Я сначала должна была умереть, и я умирала, потом сделали, что я осталась жить полумертвой и безумной, и я такой была, только недолго… Я в партизанах была, в одном отряде – только немножко, я мало совсем была в партизанах и ничего, кажется, не сделала. Мне велели сходить в город Рославль на разведку, это нетрудное было дело для меня. Я пошла и вернулась, все узнала. Потом опять пошла, второй раз. Меня немцы посадили в тюрьму. В тюрьме меня стали калечить, как всех, но я терпела. Меня спрашивали – я, правда, знала много, но ничего не говорила. Меня велели убить. Нас вывели на хозяйственный двор в тюрьме и расстреляли всех, нас стояло тогда сорок восемь человек. В меня попали слабо, поранили в мякоть руки, но мы все упали. Потом нас завалили соломой и дровами, облили дрова бензином и ночью зажгли, чтобы мы сгорели. Когда загорелся огонь, я уползла, я уползла через ограду, разбитую бомбой с нашего самолета.

Череватов. Обожди, а отчего же я этого не знал ничего?

Наташа. Я спряталась, а меня опять нашли и вернули в тюрьму. Там я скучала. Немцы устали от меня, не знали, что делать. Чтоб всем страшно стало, кто русские и кто на воле, немцы велели выпустить меня утром. А ночью меня вызвали к палачу, палач бил меня по темени и проверял, чтобы я не умерла, а только потемнела рассудком. Когда я потемнела рассудком, меня вправду утром выпустили… Потом я долго жила в городе на воле, чтоб люди, глядя, какая я стала, еще больше боялись немцев. Но люди не боялись их – они меня прятали, кормили и дали одежду. Я хотела уйти из города, я видела поле, чистое небо и не могла найти туда дороги, я забыла ее. Когда я просила проводить меня, мне обещали проводить и обманывали. Все боялись, что я заблужусь и меня убьют немцы. Меня опять приводили в дом, велели жить и давали кушать. Так я жила и была слабой. Потом один мальчик поверил мне, что я вправду хочу уйти далеко. Он вывел меня за город на дорогу. Там стояли два немца на посту. Они знали меня, все немцы и жители знали меня. Немцы ударили меня прикладами и велели бежать в поле по бурьяну. Я побежала. Это было их минное поле, немцы смеялись и ждали, когда я взорвусь. Но я бежала все дальше и дальше, про мины не помнила, я хотела добежать до горизонта на свободу, где были наши. Немцы стали стрелять в меня, потому что я не взорвалась. Но они не попали в меня, и я ушла далеко к своим и там отдохнула, а потом опомнилась рассудком и стала как прежняя. Но я не знаю, может быть, я когда-нибудь опять заболею, у меня с тех пор болит голова, как будто там тесно моему рассудку. Может, я глупая буду, Александр Иванович!

Краткая пауза. Наташа виновато улыбается.

Климчицкий(сурово). Вы тоже солдат.

Череватов. А я об этом понятия не имел!

Климчицкий. А о чем вы имеете понятие, Дмитрий Федорович?

Череватов. Ну, как вам сказать – я имею понятие о болезнях, о дефектах, о травмах, о всех прорухах человеческого туловища и об исцелении от них!

Климчицкий. Вот мое исцеление!(Целует Наташу в больное темя).

Любовь(с веранды кафе, про себя). Настоящие мужчины никогда сразу в губы не целуют. У них сознанье есть.

Череватов(задумчиво и печально). Я так и знал, что больного человека необходимо исцелять только посредством другого, и потом строго определенного человека, находящегося где-то вдали, в глубине, в недрах, в гуще, может быть, – на дне человечества. Но я не знал одного, и самого главного, что человечество находится так близко: оно содержится даже в моих племянницах. Их у меня семь дыханий и семь ртов!.. Да как же я мог совершить такое врачебное упущение? Как я мог не разглядеть в этой – как ее – Наташе лечебного средства против осложнения болезни?.. Да врач ли я в высоком, в идеальном, в действительном смысле понятия? Или я тоже больной, только лечить меня некому?

Варвара издает возглас мужским голосом.

Любовь(с веранды). Дмитрий Федорович, я вам яичницу с ветчиной приготовила – без всяких витаминов! Идите, пожалуйста, к нам!

Череватов. Да-да, покормите старого дурака!(Уходит на веранду). Пора, пора!

Климчицкий(Наташе). Я не отдам вас больше ни немцу, ни смерти, ни другому врагу! Мое сердце будет жить возле вас, как часовой, и без смены(Берет Наташу за руку).

Наташа. Возле вас я никогда не умру, мне ничего не страшно.

Климчицкий. Вы теперь невеста моя. Но идет война! И я вас поцелую как жену только после войны.

Наташа. После войны… Но я хочу и на войне видеть вас хоть издали. Я тоже хочу быть там, Александр Иванович, я хочу, чтобы над нашими полями шумел только один ветер, и никогда больше не принижали рожь к земле взрывные волны… Так будет лучше, по-моему.

Климчицкий. Так будет лучше? Хорошо. Я подумаю. Наташа, подарите мне вашу копеечку.

Наташа. Навечно?

Климчицкий. Навечно, Наташа.

Наташа(достала из кошелька копеечку и подала ее Климчицкому, зажав в кулак). Навечно – пожалуйста! Не потеряйте ее, она маленькая.

Климчицкий. Разожмите же кулак… Какой он у вас маленький.

Наташа. Как копейка? Он ростом с мое сердце. Берите(Дает ему копейку).

Климчицкий. Спасибо вам, Наташа, за большое доверие. Эта копейка будет богатой.

К Варваре подходит разводящий и сменяет ее с поста. Варвара подходит к Наташе и неожиданно целует ее.

Варвара. Давайте будем водиться… Приходите ко мне в землянку. У нас новый патефон есть и целый набор пластинок! Старший лейтенант вам разрешит – я похлопочу.

Климчицкий. А что ж, Наташа! Сержант вам добрая подруга. Ходите к ней гости, дружите с ней вместе, танцуйте, и я еще молоко приучу вас пить.

Варвара убегает. Климчицкий берет Наташу под руку, и они направляются в глубь парка.

Череватов. Обождите старика! Он питается!(Вдруг вставая). Довольно пищи – вторую смену челюстей трачу напрасно(Идет вслед Климчицкому и Наташе).

Любовь. А все-таки она не пара ему! Я это прямо чувствую, что не пара.

Из-за стойки, из внутренней двери кафе появляется Ростопчук и снова садится за столик.

Ростопчук. Обслуживайте меня. Давайте все сначала!

Занавес