Вечер. Большая грейдерная дорога – позади немецкого переднего края, километрах в двух-трех от собственно переднего края. Обычный русский пейзаж. По краям дороги – молодые березы, один печной очаг, оставшийся от сожженной избы. Работают три русские женщины, они отрывают траншею. Время от времени по дороге проходит немецкий часовой. Иногда он останавливается у печного очага, роется в пепелище, отыскивает там жалкие истлевшие предметы крестьянского обихода – железную скобку, гвоздь, шило и пр., старательно очищает эти предметы, осматривает и прячет их в свой ранец.

Среди работающих русских женщин – жена генерала, Мария Петровна, затем Любовь Кирилловна и старуха Пелагея Никитична; рядом с ними работают пленные красноармейцы, они все раненые и больные, – Иван Аникеев, старый солдат, с ним еще три земляка. У Ивана Аникеева забинтована голова. Женщины и мужчины работают печально и утомленно. Возле них бродит немецкий часовой.

На фронте полная тишина. Постепенно вдалеке, на советской стороне, занимается музыка: там играют советские громкоговорящие установки. Исполняются последовательно почти на всем протяжении картины (чередование, длительность, паузы – по усмотрению постановщика) следующие, желательно, песни: «Поляночка», «Рябина», «Липа вековая», «Советская патриотическая песня». Пленные вслушиваются в песню родины и почти прекращают работу.

Мария Петровна бросает лопату и ложится на землю вниз лицом. Любовь входит в песню и вторит ей своим голосом. К Марии подходит Иван Аникеев.

Иван(пожилой солдат, с бурыми, выгоревшими на солнце усами). Не горюй, тетка, судьба – дело переменное… Россия не умерла, и ты живи!

Никитична сидит на земле и плачет. Иван опирается на лопату и тоже начинает петь ту же песню, что поют из России; ему помогают остальные его земляки; уже никто не работает. Немецкий часовой подходит к ним и вскидывает автомат в боевое положение; четверо пленных красноармейцев прекращают петь и снова начинают копать землю. Любовь продолжает петь, Мария лежит на земле, Никитична по-прежнему плачет.

(К Марии). Не огорчайся! Вставай – копни да вздохни! Копай мелко, вздыхай глубоко… Откуда сама-то?

Мария. А ты?

Иван. Мы-то?.. А мы дальние… Мы в голову были раненые, стали ослабшими, и нас немцы взяли без памяти.

Мария. А ноги-то целы у вас?

Иван. Ноги? Ноги пока при нас.

Мария. При вас? Так ты пользуйся ими. Ты слышишь – это нас зовут.

Иван. Да то кого же? Мы слышим… Там у нас в ротных кухнях еще суп сейчас теплый, всегда остаток бывает. У нас повар, бывало, до утра котла не сливал – может, кто отощалый придет и похлебает… А не отощалый тоже хлебает – солдат любит в запас кушать.

Первый земляк Ивана(нюхает воздух). Щами из России пахнет.

Второй земляк Ивана. У нас в батальоне, когда мотивы на баянах играли, в ужине больше добавки давали.

Никитична(перестает плакать). Да уж в жизни я не поверю, чтобы мужик-повар сытно да наваристо мог сготовить. Они добро только портят… У меня внучка девочка есть, так любого мужика на всякой работе перехватит. Что на руку, что на язык – на все горазда!

Любовь(к Марии и Ивану). Вставайте, пошли!(Бросает лопату).

Иван. Куда, барышня?

Любовь. Дурень! Куда русские из плена ходят?

Иван. А то будто я сам не знаю! Эка, ефрейтор какой! Я еще когда без памяти был, уже тактику свою сообразил. А она бойца учит, тонконожка!..(Указывает на немца). Он-то ничего не чует – из тылов взят, в землю закопан будет. Он, дурной, полсмерти с собой привез, а полсмерти ему, бог даст, мы добавим: может, Александр Иванович позаботится.

Мария. А это кто – Александр Иванович?

Иван(указывает на советскую сторону). А вот там товарищ генерал один присутствует. Мы в его дивизии службу несли: генерал-майор товарищ Климчицкий.

Мария(медленно встает с земли). Генерал-майор Александр Иванович Климчицкий?

Иван. Он самый. Ничего командир – бойца своего бережет, а немца слабо терпит.

Мария. Он раненый был?

Иван. Сколько разов, однако стерпел жизнь.

Мария. А волосы у него все такие же, все так же вьются?

Иван. Какие волосы? Волос у него опавший, давно с харчами поел… Прежде-то они были, и точно, – курчавый был командир. Ну, а потом от судьбы, от жизни, от недостатков природы сперва поседели, потом побурели, а потом устали и прочь попадали. Не все ж им рожаться из умной головы.

Мария. Так он плешивый стал? Ведь он же совсем еще молодой!

Иван. Ну, как тебе сказать! У него тоже жизнь, считай, уже к вечеру пошла. А потом у него ж забота большая – он ведь генерал, человек: он в каждого солдата должен душу вдохнуть, чтоб тот мог и на подвиг выйти, а при случае и смерть принять. Тут забота трудная, враз станешь.

Мария. Он не старик еще… А пусть старик! Он милый мой!

Любовь. Любила, что ль, его? Генералов трудно любить. Они толстые.

Мария. Я и сейчас люблю его. Он мой муж.

Иван. Да ну? Вот тебе раз!.. Так ведь он же вот, Александр Иванович, ваш супруг-то, – он насупротив вас в блиндаже сейчас живет. Да отсюда километра два-три нет ли, будет ли до него!.. Он небось сейчас ужин кушает, в карту глядит и по вас скучает… А вы тут же! Эх, знал бы он такое дело!..

Мария. А почему вы знаете, что он по мне скучает?..

Иван. Допрежде слыхал… У него адъютант Геннадий Сафронович есть…

Мария. Ростопчук?

Иван. Лейтенант товарищ Ростопчук… Так он, товарищ лейтенант, дневальным, бывало, говорил: «Боевой, – говорит, – у нас генерал, а одним только плох, совсем плох»…

Мария. Чем же он плох?.. Довольно вам о муже моем говорить.

Иван. Нет. К чему ж довольно? Мы можем… «Одним, – говорит, – никуда генерал наш не годится: душа у него велика. По ночам один плачет, о жене своей печально тоскует, забыть о ней не может, а без нее жить ему состояния нет… А жена его или супруга в немцах, свободная вещь, погибла! Вот и жжет его горе, и томится его сердце по душевной подруге! А где ж ты ее достанешь – может, она в земле давно лежит, может, нищенкой мается в рабынях…»

Любовь(с увлечением). Какой человек этот генерал! Как бы я хотела увидеть его!.. А я увижу, я увижу его!(К Марии). Какая вы счастливая!

Мария(сияющая счастьем). А я, правда, я, правда, сейчас счастливая!

Появляется внучка Никитичны Анюта. Она приносит на коромысле два глиняных горшка с ужином.

Анюта(к Никитичне). Бабушка, я ужин тебе сварила, иди щи хлебать, а кашей после заешь…

Никитична. Чего ж ты столько наварила-то? Ай добра в избе некуда девать, так ты на десятерых варишь, а я одна, да и то изжогой страдаю – какой я едок. Сварила бы мне два блюда каши – и хватит…

Анюта. Да аль я тебе одной, что ль, наварила? Тут и другой народ наш томится – пусть все кормятся, чего ты, бабушка, об одной себе думаешь?

Иван. Ничего девчонка. По телу маленькая, а по сердцу уже подросшая. Ставь, дочка, пищу на травку, сейчас мы ее исхарчим начисто. А молочка нету?..

Никитична. Еще чего тебе? Ты где – ты в плену, что ль, иль дома с печки бабой командуешь?

Иван достает ложку из-за сапога. Подходит немец. Замахивается автоматом. Все берутся снова за лопаты. Немец вынимает складную ложку, очищает ее, снимает каску с головы, очищает ее, открывает один горшок и начинает быстро есть горячую кашу.

Анюта. Бабушка, неприятель нашу кашу ест! Отнять у него?

Никитична. Не надо. Он не соображает, что делает. Отойди от него, он еще покалечит тебя.

Анюта. А так он кашу нашу съест! Чего же мне делать-то?

Никитична. А какого тебе рожна делать-то? Ты видишь, война идет…

Анюта. Я вижу.

Анюта бросается к немцу, тянет горшок к себе. Немец хлопает ее ложкой по лбу. Анюта плюет ему в кашу. Немец достает плевок из каши ложкой и выкидывает его прочь и продолжает есть с прежней жадностью.

Бабушка! Он жжется, а сам жрет.

Никитична. Да чума с ним! Может, кишки у него облупятся!

Анюта. Да, облупятся… Он воду потом будет пить и остынет. Я просо полола, а он пшено пришел и съел. Ведь это наказанье – такой неприятель!

Слышится орудийный выстрел немецкой пушки. Затем в воздухе слышится вой немецкого снаряда и разрыв снаряда на советской стороне; музыка враз умолкает.

Иван. Попадание! Засекли нашу точку! Скучно станет без песни…

Снова возникает песня.

Не точно бьют!

В воздухе появляются осветительные ракеты.

Ну, немцы посватались за нас. А сейчас свадьба начнется!

Анюта(немцу). Скорей лопай, посуда нужна.

Выстрел из пушки с нашей стороны. Слышен шелестящий свист снаряда.

Иван(в сторону летящего снаряда, в солдатской ярости). А ну – влепи! Влепи им! Бей точно – в прах!

Разрыв нашего снаряда.

Кажется, точно положил. Пора трогаться! Дорожку домой я разведал! Команда, за мной!

Анюта хватает второй горшок и надевает его вместе с содержимым (содержимое – похлебка) на голову питающегося немца. Его голова и туловище обливаются похлебкой. Все пленники вскакивают, бросаются в советскую сторону. Второй выстрел нашей пушки. Близкий разрыв снаряда. Падает на землю Мария, и она уже не встает; тогда другие, сперва припавши к земле, затем поднялись и устремились в свою сторону.

(Поднявшись). Не попал!(Смотрит на лежащую Марию). Вставай, наш генерал недалеко!

Мария лежит неподвижно. Иван убивает лопатой немца.

Попал!

Со сцены исчезают все. Остаются лежать Мария и немец. Осветительные ракеты гаснут. Ночь.

Тишина.

Занавес