В статье «Glos sumienia z Rosyi» («Przeglаd Polski», январь 1889) граф Тарновский воздает неоправданную честь моей брошюре «Русская идея», что не совсем справедливо по отношению к ее автору. Эта брошюра была для меня не попыткой серьезного изложения своих мыслей, но, скорее, попыткою их краткого выражения. Ибо брошюра эта лишь резюмирует содержание большого труда — «Россия и Вселенская Церковь», который я собираюсь издать и в котором даю своим идеям систематическое изложение. Но поскольку парижский издатель, которому я сдал свой труд еще в ноябре прошлого года, не торопится с выпуском его в свет, я чувствую себя обязанным подробно ответить на возражения моего почтенного критика. Поэтому мне придется выявить как наши действительные расхождения, так и случайные недоразумения, естественные ввиду неполноты и отрывочности всего того, что было изложено в упомянутой брошюре.

В статье графа Тарновского я обнаруживаю три пункта, по которым следовало бы объясниться. Это — миссия России, идея христианского пророчества и, наконец, — польский вопрос.

Обязанность трудиться ради христианской организации человечества есть общая обязанность всех наций, возрожденных во Христе. Но характер участия каждой христианской страны в этой общей работе зависит от сил и естественных качеств данной нации и прежде всего от тех исторических условий, в которых она находится.

И первое практическое условие, которому должно удовлетворять человеческое общество, чтобы быть обществом, по–христиански организованным, — это согласованность мирской власти с–авторитетом духовным, государства — с Церковью, с Царством Христовым и с Его священством. Чтобы между этими двумя сферами существовали отношения нравственные и свободные, соответствующие христианской идее, необходимо, чтобы в каждой из обеих сторон полнота власти сосредоточивалась в живой человеческой .личности. Полнота же подлинной священнической власти выражена в Папстве, тогда как полнота власти государственной в христианском мире реально представлена в наши дни лишь в российской монархии. Как папа есть единственный христианский иерарх воистину суверенный, т. е. независимый от какого бы то ни было людского авторитета, так и российский император есть единственный воистину суверенный христианский государь, также независимый от всякой людской власти. Таков простой и объективный факт, так что патриотизм здесь ни при чем. Будь я поляком, испанцем или англичанином — этот факт сохранял бы для меня всю свою непреложность. А важность его усугубляется еще и тем, не менее очевидным фактом, что из всех христианских стран именно нынешняя Россия являет собой самую мощную этническую массу и самую сплоченную политическую силу. Однако же ни государственная мощь и ни естественная величина народа, взятые сами по себе, не гарантируют России непререкаемой привилегии на высшую миссию. Это — лишь благоприятные условия, налагающие на государя и на нацию некую особую обязанность в отношении христианского человечества в целом, и будущее России зависит решающим образом не от физической ее мощи и исторических преимуществ, но от тех нравственных действий, через которые она может направлять свою мощь и свои преимущества на службу добрым или злым целям. Все то, что я сказал о великой миссии моей родины, — не прорицание (prediction), но проповедь (predication). Я не предсказываю события, которые должны произойти, но проповедую действия, которые надо совершить, Я говорю о своем народе лишь в том смысле, что если он употребит во благо те качества и те силы, что даны ему Провидением, то он сыграет в работе Бога над историей ту положительную роль, которая соответствовала бы его качествам и была бы ему по силам. Но будь силы России даже большими, чем они есть на самом деле, — они не спасут эту страну от упадка и гибели, если она направит эти силы на антихристианский путь национального эгоизма. Я несказанно далек от того исторического фатализма, который полагает, что России с абсолютной неизбежностью предназначено положить начало христианскому государству и что эта задача не может быть возложена на какую–либо другую нацию. Я лишь заявляю — ибо это не только личное мнение, но и положительный факт, — что Российская империя располагает большими, нежели у какого–либо другого государства, естественными возможностями продолжить дело Константина и Карла Великого. Но она исполнит этот свой долг, лишь воссоединив Восток со Вселенской Церковью и введя христианский принцип в свою внутреннюю и внешнюю политику. И лишь в этом случае она сможет стать во главе остальных европейских народов в деле решения социальных проблем христианства–решения более легкого и более полного, нежели то, которого мог бы достичь Запад, предоставленный самому себе. Но ежели Россия уклонится от служения Богу — Он сможет обойтись и без нее.

Обращает на себя внимание, что граф Тарновский сделал попытку отождествления моей русской идеи с польским мессианизмом. Последний усматривал в Польше собирательного Христа, непреложного Спасителя человечества, тогда как для меня Россия — своего рода второй Израиль, который может разделить и жребий первого. Но не настаиваю на этом сравнении, ибо оно не совсем точно. Речь у меня — не об избранном народе и не о привилегированном народе, но о народе, который силою своего определенного исторического положения имеет и определенные исторические обязанности. И если допустить — да и трудно не допустить, — что коль скоро воссоединение Восточной Церкви с Церковью Запада входит в общий план христианской политики, то очевидно, что именно Россия, а не Испания или Америка призвана сыграть главную роль в этом событии. Я ничего не могу изменить в тех исторических обстоятельствах, которые определяют обязанности России по отношению к христианскому человечеству, и мои патриотические чувства вдохновляются лишь желанием видеть свою страну хорошо исполнившей свой долг.

Для польских мессианистов родина была не только предметом любви, что естественно и нравственно обязательно, — она была для них предметом веры и культа. Но это — некий вид идолопоклонства. Даже приняв во внимание все смягчающие, обстоятельства, нельзя не усмотреть в нем глубокое заблуждение, и я счастлив видеть, что в наши дни для лучших представителей польской нации — таких, как граф Тарновский, — мессианизм стал уже ein liberwunderer Standpunkt. Со своей же стороны, готов подписаться под всеми возражениями моего почтенного критика против моих же собственных претензий по части русского мессианизма. Совершенно ясно, что в этом пункте между нами произошло лишь простое недоразумение.

Не хотел бы особо задерживаться на проблеме христианского пророчества. Прежде всего — об ошибочном в корне утверждении графа Тарновского: «Мы–то полагали, — пишет он, — что по пришествии Господа Христа пророков уже не было, что Бог ни одного не призвал, что потребности в них уже не было, ибо уж не о чем было пророчествовать». Такое утверждение противоречит прямому тексту ап. Павла, который учит нас, что в Христианской Церкви Бог утвердил пророков как особый вид служения, отличный от служения апостолов и учителей (I Кор. XII, 28: kai hous men etheto ho Theos en te ekklesia proton apostolous, deuteron prophetas, triton didaskalous).

Мы знаем, что жертвы Ветхого Завета упразднены, а точнее, заменены Голгофскою Жертвою, вечно продолжающеюся в таинстве Литургии; что священство Аароново отменено, или заменено во священстве Иисуса Христа, Который передал его Своим апостолам и наследникам до скончания века. Но когда, как и кем было отменено или заменено пророчество — этот важнейший орган Св. Духа в человечестве, этот венец теократического здания?

Однако же граф Тарновский хотел бы доказать не только то, что не бывает истинных пророков в христианстве, но и то, что их и быть не может: «Dlatego, — говорит он, — że tych proroków mogłoby być wielu, każdy miałby się za prawdziwego, każdy znalazłby jakаś ilość wiernych, a kto miałby poznawać i sadzić, który z nich naprawdę prawdziwy? Mamy przecież doświadczenie i wiemy, że prorokiem byl nasz Towiański, prorokiem każdy, założyciel №wej sekty religijnej w Americe, prorokiem może ogłosić się ksiądz Hyacynt Loyson i prorokiem Lamennais; od najgłębszych i najpoważniejszych do najpłytszych, każdy mistyk, każdy człowiek miotany religijny wątpliwością, mógłby wziаć się za proroka» и т. д. Но я не могу понять, каким образом существование лжепророков может препятствовать существованию пророков истинных. Библия показывает нам, что предостаточно было лжепророков в Израиле и что за истинных принимали их народные массы, государи и священники, — но следует ли из этого, что пророчества Ветхого Завета были химерою? Любая форма власти и служения может навлекать на себя узурпацию и извращение. Были Лжедмитрии и Лжепетры Третьи, да и Церковь многократно сквернилась антипапами. Но и во священстве и в политической организации случаи подлогов и иллюзий куда чаще, нежели случаи лжепророчества. Как и во времена Ветхого Завета, это связано с особой трудностью, вытекающей из самого характера пророчества. Ибо последнее есть служение свободное и вдохновенное, обращенное исключительно к внутреннему миру, к совести, к имманентному для человека чувству Божественного. В деятельности пророка как таковой нет ничего условного, формального или принудительного: основа его — Дух, Который веет, где хочет. Совершенство религии в свободе и совершенство свободы в религии — вот подлинная причина пророчества.

В ходе своего отклика граф Тарновский сделал мне упрек по части фразы о «польских притязаниях». И я попытаюсь изложить здесь свои взгляды напрямую, тем паче, что проблема эта в книге моей не затрагивалась. Восстановление великого королевства польского, которое захватывало бы от 15 до 20 миллионов русских людей, — такое восстановление основывалось бы исключительно на так называемом историческом праве. И оно не кажется мне ни возможным, ни справедливым. Всякое господство одного народа над другим против его воли есть тирания, которую нельзя оправдывать археологическими воспоминаниями. Я вполне допускаю, что принцип всеобщей подачи голосов вовсе не годится в качестве постоянного принципа хорошо поставленного правления. Но если речь идет о том, какой нации или какому государству принадлежать населению какого–то края, — то единственное и разумное средство решения вопроса — спросить у самого населения.

Мне нет необходимости доказывать, что я желаю Польше самой полной автономии, причем не только во имя справедливости и моих польских симпатий, но и во имя моего русского патриотизма, который не так уж слеп, как это представляется моему почтенному критику. Что же касается чисто политической стороны вопроса, то должен признаться, что она занимает меня не очень глубоко. Ибо я не верю в будущность самостоятельных государств. Ведь одной европейской войны было бы достаточно, чтобы смести нынешние политические границы среди христианского человечества и уготовить пути для Всемирной монархии — Христовой, если государи и народы исполнят свой долг, или же, в противном случае, — антихристовой.

Польша как нация не погибла и не погибнет вовек. Перестав быть обособленным государством, государством для себя, она за последнюю сотню или полторы сотни лет опередила все остальные европейские нации. И уж если польский народ не оказался народом–Мессией, он стал народом–Пророком. Потеряв ложное единство эгоистического и обособленного национального существования, он предвосхитил идеальное будущее всего человечества: он — именно он первый — стал членом некоего незримого единства, что должно проявиться в конце времен. Et erit unum ovile et unus pastor.

Москва, 14 марта 1889.