М<илостивый> г<осударь>! Находя правильным (при данных обстоятельствах) требование, высказанное в передовой статье № 300 «Московских ведомостей», честь имею сообщить, что, помимо напечатания моего реферата в распространенной и литературно обработанной форме, он будет также воспроизведен и в том виде, в каком читался 19–го октября, безо всяких изменений, пропусков или дополнений (в протоколах заседания Психологического общества), а затем подлинник–рукопись, по которой я читал, будет представлена мною по начальству[96]. Слова: «если» или «когда будет напечатан» относились исключительно к цензурным последствиям предпринятой против меня газетной кампании, и я могу только радоваться, если в этом случае ошибался и если нападения «Московских ведомостей» не будут иметь того практического действия, которого я опасался.

А пока дело не выяснится окончательно чрез напечатание реферата в обоих его видах, считаю необходимым некоторое объяснение с В. А. Грингмутом, а также опровержение несогласных с истиною заявлений в последней статье, подписанной: Ю. Николаев (№ 300 «Моск<овских> вед<омостей>»).

Прежде всего на «главный и коренной вопрос» г. Грингмута я охотно дам ясный и категорический ответ: Да. Свое понимание христианства я считаю совершенно согласным с учением Св. Православной Церкви, которое находится в священном Писании, в вероопределениях семи вселенских соборов и в творениях св. отцов, начиная от мужей апостольских и кончая св. Максимом Исповедником, Иоанном Дамаскиным, Феодором Студитом, Тарасием и Игнатием Константинопольскими.

А затем я нисколько не сомневаюсь, что ясные вопросы и определенные ответы суть непременное условие сериозного научного спора. Но ввиду тех практических нападений, которым я подвергся в передовых статьях «Московских ведомостей», можно ли было догадаться, что дело идет о научном споре в интересах теоретической истины? Эти нападения если и имели отношение к какой–нибудь науке, то разве только к науке уголовного права, в которой я совершенно не компетентен. Самые вопросы, предложенные В. А. Грингмутом, хотя и не заключали в себе прямых обвинений в преступлениях, не совсем, однако, нарушали общее впечатление, произведенное на меня этою полемикой. Содержание моего реферата — хорошо ли, худо ли — во всяком случае относится к известной науке, называемой философией истории. Но к какой же, собственно, науке относится, например, вопрос: почему я, Владимир Соловьев, не подражаю примеру Лютера?

Если же в самом деле г. Грингмут имеет в виду теоретический спор о таких важных и интересных, хотя и не совсем подходящих для политической газеты вопросах, как разные виды благодати, отношение субъективного и объективного элементов в таинстве и т. п., и если «Московские ведомости» согласны открыть свои столбцы свободному обсуждению этих предметов, то, несмотря на всю беспримерность такого явления, я, разумеется, с величайшим удовольствием воспользуюсь столь благоприятным для меня обстоятельством. В. А. Грингмут дважды уверяет, что в основании моих взглядов и действий лежит стремление сесть между двух стульев. Если так, то я уже совсем не понимаю усиленных нападений на меня. Одна мудрая талмудическая пословица говорит: «Не толкай пьяного: он и сам упадет». Еще бесполезнее, кажется, толкать человека, садящегося между двух стульев.

Переходя к «мнимой инквизиции», я должен заявить, что факт моей ссылки на избиение павликиан, а не солунян, готовы засвидетельствовать весьма многие члены Психологического общества, бывшие в закрытом заседании 19–го октября. Автор названной статьи не сообразил, насколько его утверждение неправдоподобно. Если б он говорил только, что за неимением хороших аргументов я способен пускать в ход никуда не годные, то, конечно, большинство читателей «Моск<овских> вед<омостей>» охотно бы ему поверили. Но чтобы, зная факты, прямо подходящие к моему тезису, я стал ссылаться на другие, совершенно неподходящие, вовсе к делу не относящиеся, — этому никто не поверит. Но именно это и взводит на меня автор «мнимой инквизиции». Он и сам признает (по крайней мере, теперь) существование действительных религиозных гонений на Востоке; что они известны мне — этого он также не отрицает и хорошо делает, ибо о них неоднократно упоминается в моих печатных сочинениях (напр<имер>, в статьях: «Великий спор и христианская политика»; также в книге «La Russie et l'Eglise Universelle»). Имея, таким образом, полную возможность ссылаться на факты религиозного избиения еретиков, я не имел никакого повода упоминать о политическом избиении православных солунян. Точно так же по вопросу об инквизиции в России зачем стану я ссылаться на Бородинское сражение (как пародирует мою же шутку г. Ю. Николаев), когда я могу прямо сослаться на несомненный факт существования инквизиционного трибунала в Москве не далее как в конце XVII века. При царе Феодоре Алексеевиче решено было существовавшее при Заиконоспасском монастыре духовное училище превратить в высшее богословское, научное и вместе с тем церковно–практическое учреждение, сообщив ему, между прочим, формальную привилегию инквизиционного судилища для розыска, суждения и приговора к сожжению и другим наказаниям всех обвиняемых в различных религиозных преступлениях. Передав в своей «Истории России» подробности этой «привилегии», С. М. Соловьев делает такое заключение: «Московская Академия по проекту царя Феодора — это цитадель, которую хотела устроить для себя Православная Церковь при необходимом столкновении своем с иноверным Западом; это не училище только, это страшный инквизиционный трибунал: произнесут блюстители с учителями слова: «виновен в неправославии», — и костер запылает для преступника». (С. Соловьев, «История России с древ<нейших> времен», том XIII, изд. 2, М., 1870, стр. 314). Преобразование Академии со стороны научной было осуществлено весьма неполно, но инквизиционный трибунал в Москве стал фактом и принялся за свое дело с таким чрезмерным усердием, что защищал огнем не только наше собственное православие, но и лютеранскую ортодоксию. Так, в 1689 году был судим (по доносу пастора) и сожжен в Москве первый появившийся в России философ–мистик Квирин Кульман.

Возвращаюсь к Византии. В поучение г. Николаева, не слыхавшего о восточной инквизиции, я выписал из словаря Мейера (статья «Inquisition») краткое известие о специальных византийских судах против еретиков. Вместо того чтобы поблагодарить меня за эту легкую, но все–таки не лишнюю для него помощь, он обвиняет меня же в фальшивой цитате! Опять неправдоподобно и неосторожно. Ведь к словарю Мейера может обратиться всякий, и всякий увидит, что приведенное мною известие действительно находится в указанной статье, что оно составляет отдельную фразу и что ничего другого, относящегося к спорному вопросу, в статье не имеется, и выписывать мне оттуда больше было нечего. Следовательно, не только о фальшивой, но и об урезанной (как более осторожно выражается передовая статья «Моск<овских> вед<омостей>») цитате не может быть речи. Свое невероятное обвинение г. Николаев оправдывает только тем, что я не выписал из той же статьи других известий, говорящих… о римской инквизиции. Да разве о ней был какой–нибудь спор? Ведь это те же солуняне, та же Бородинская битва! Если бы г. Николаев отрицал римскую инквизицию, то я бы выписал ему и о римской, но так как он отрицал только византийскую, то я и ограничился лишь тем, что относилось к ней. Но он, вероятно, думает, что настоящий способ цитирования состоит не в том, чтобы выписывать то, что относится к делу, но также и все прочее, что стоит поблизости. Ну, как назвать по совести такую выходку?

Так как автор «мнимой инквизиции» упоминает с чужих слов и о самом постановлении 382 г., но, как видно из его замечаний, не знает не только текста закона, но и титула, к которому он относится, то я сообщу ему, что этот закон (V) Theodosii M<agni> quarta in haereticos Constitute помещается в Cod. Theod. 1. b. XVI, titulus V de haereticis, c. 9 и что в нем находятся между прочим такие слова: «Sublimitas itaque tua det Inquisitores, aperiet forum, indices denunciatoresque sine invidia delationis accipiat, nemo praescriptione communi exordium accusationis hujus infringat». Законов карательных против еретиков под одним этим титулом находится 66.

В заключение г. Николаев с ударением и подчеркиванием настаивает на том, что мнение о византийском начале инквизиции и вообще о существовании ее на Востоке есть мое единоличное мнение. «В науке (sic), говорит он, если исключить краткие и многотомные папистские памфлеты против Восточной Церкви, —такого мнения никогда не существовало» (курсив его). Конечно, когда дело идет о науке, то нет лица более авторитетного, чем автор «Мнимой инквизиции». Тем не менее и этому авторитету приходится предпочесть ясную и очевидную истину. Известный ученый, профессор Петербургской духовной академии Чельцов, никогда в папизме заподозрен не был. Вот что он говорит по нашему вопросу в своей речи, произнесенной в годичном торжественном собрании духовной академии и затем напечатанной в «Христианском чтении»: «Не папистическая церковь изобрела, мм. гг., инквизицию; она была в этом отношении только достойною ученицей византийской церковной политики» («Хр<истианское> ч<тение>», 1877 г., № III и IV, стр. 508).

Я не обвиняю г. Ю. Николаева в незнании. Конечно, лучшее знакомство с русскою духовною литературой было бы для него прилично, но нравственной обязанности в этом нет. Не обвиняю я его и за то, что он говорит о том, чего не знает: присяжному журналисту избежать этого греха очень трудно. Но выступать по совершенно незнакомым предметам с решительными, категорическими и подчеркнутыми утверждениями, противными истине, прибавляя к ним ругательства против людей более компетентных, — это уже совсем стыдно.

31 октября.